Оттепель. Льдинкою растаю на губах

Шашлык был удачным, ни один кусочек не подгорел. Разговаривая, они незаметно выпили всю водку, осталось только немного красного вина в кувшинчике.

— Папа, закажи мне еще лимонаду, я пить хочу! — попросила Ася.

— Пей на здоровье! — И Хрусталев плеснул ей в стакан красного вина.

— Ты что? Я не буду! Мне же тринадцать лет!

— И что? Раз отец разрешает, так пей. Попробовать можно.

Она вдруг насупилась.

— Не буду. И больше меня не проси.

Егор одобрительно закивал головой:

— Не девочка, а партизан!

— Что-что ты сказал? — И вдруг Хрусталев поперхнулся.

— А что я сказал? «Партизан» я сказал. Не девочка, а партизан. Вот и все.

— Да нет, ты не понял! Кто у нас директор «Мосфильма»? — Хрусталев скорчил строгую мину, сдвинул брови, а левый уголок рта немного приподнял. — Узнал? Вот именно: Пронин! А Пронин-то ведь партизан!

Тут Мячин вскочил.

— Да, верно! Ты эти его мемуары читал?

— Да кто их читал? Их прочесть невозможно! Два тома вранья! Но зацепка! Зацепка, Егор! Где у Кости действие происходит? В партизанском отряде, так? Так. Кто главный герой? Партизан. Значит, если вдолбить Пронину, что это его сраные сочинения навеяли Косте сюжет, он может «добро» дать!

— Но муть-то ведь эту придется цитировать?

— Ну, и процитируем! Завтра пойду в магазин, куплю оба тома и буду цитировать.

— А как мы к нему попадем, к самому-то? К нему не пускают.

— Измором возьмем, вот и все. С двенадцати ты попотеешь в приемной, а с трех я сменю. В уборную выйдет, тут мы и…

— Папа, — Аська легонько потянула его за рукав. — Нам с тобой в шесть нужно маму забрать.

— Ах, да! Нужно маму забрать. Тогда я с двенадцати лучше, а ты, Егор, с трех.

Подбросили Мячина до общежития, крепко пожали друг другу руки. Аська сказала:

— Вы, папа, похожи на двух мушкетеров.

Глава 6

Ася еще спала, когда Хрусталев, постучавшись, вошел в приемную директора «Мосфильма» Семена Васильевича Пронина. Секретарша вскинула выщипанные бровки.

— Вам, товарищ Хрусталев, разве назначено?

— Нет, мне не назначено, я подожду.

Секретарша пожала плечами.

— Какой вы, однако, упрямый. Товарищ Пронин не примет вас без записи.

— А я подожду. Ведь я вам не мешаю?

— Да мне что? Хотите — сидите.

Хрусталев просидел ровно два часа. За дверью гудел голос Пронина, изредка прерываемый робким мышиным писком. Наконец выскочил какой-то щуплый и маленький, с потрепанным портфелем под мышкой и, не взглянув ни на Хрусталева, ни на секретаршу, засеменил к двери. Через пять минут после этого на пороге вырос сам Пронин, суровый, со слегка приподнятым левым уголком рта, богатырского сложения человек, на крепком лице которого только фиолетовые червячки, расположившиеся вокруг большого носа, говорили о том, что у директора «Мосфильма» скачет кровяное давление. Не обращая внимания на Хрусталева, быстро пересек приемную. Хрусталев бросился за ним. В коридоре было пусто. Пронин торопился в уборную.

— Семен Васильич! Я только на пару минут!

Пронин досадливо отмахнулся и, не оглянувшись, скрылся в уборной. Хрусталев выждал то время, которое нужно трезвому и серьезному человеку на то, чтобы расстегнуть ширинку, и вошел следом. Пронин стоял над писсуаром. Хрусталев пошаркал ногами и покашлял.

— Семен Васильич, я бы вас не стал по пустякам беспокоить, но тут вот сценарий покойного Паршина…

При слове «покойного» спина Пронина слегка напряглась.

— Так вот: есть сценарий покойного Паршина, — с нажимом повторил Хрусталев, — и действие в этом сценарии навеяно вашими воспоминаниями. Помните, у вас там есть эпизод про мальчишку, который попадает к партизанам?

Пронин деловито застегнул ширинку, быстро сполоснул руки.

— Товарищ Пронин, — уже с нескрываемой злобой сказал Хрусталев. — Вы меня разве не слышите? Или, не дай бог, даже не видите?

Пронин скользнул по нему равнодушным взглядом и припустился обратно к своему кабинету. Теперь он шел быстро, почти бежал, и Хрусталеву показалось, что эта внезапная скорость говорит о том, что ему все еще неприятно слово «покойный» и он не хочет иметь к сценарию «покойного» Паршина никакого отношения.

Мячину нужен был костюм. В крайнем случае пиджак. Нельзя же было идти на прием к директору в одной рубашке или в заношенном свитере. Костюма у Мячина не было, но был близкий друг — Александр Пичугин, которого все звали Санчей. Пичугин работал в хорошем ателье, сам шил как бог и никогда не отказывал «своим» в том, чтобы на день-другой одолжить им пиджак или даже костюм. Егор ворвался в ателье ураганом.

— Санча! Выручай! У меня встреча с директором! Мне нужен пиджак! Вообще хорошо бы костюм… Сорок восьмой размер, но плечи лучше пятидесятый.

У Александра Пичугина были мягкие, немного женственные движения, длинные ресницы и насмешливая, хотя всегда почему-то грустная улыбка.

— Я-то тебя выручу, Егорушка. А ты вот меня все только обещаешь взять художником на «Мосфильм». Придется мне здесь прозябать…

— Ну, слово даю! Вот запустим картину, ты сразу приступишь!

И тут он осекся. Девушка, вошедшая в ателье, напоминала русалку. У нее были светло-зеленые глаза. Мячин не представлял себе, что человеческие глаза могут быть такого цвета. Но дело не только в глазах. Ее облик, немного чуждый всему миру, его суете, ссорам, склокам, тревогам, как будто она родилась из шумящей, морской нежной пены, прожег душу Мячина. Рассудок его помутился.

— Марьяна, сейчас! — сказал ей Пичугин, как близкой знакомой.

— Скорее, пожалуйста! Ты знаешь ведь, Санча, что я тороплюсь.

И голос у нее был необыкновенный. Принято, конечно, сравнивать женские голоса со скрипкой, соловьем или арфой. Но ее голос ее был похож на подснежник. Слегка глуховатый и хрупкий, мерцающий.

— Девушка, как вас зовут? — хрипнул он, забыв, что Санча только что назвал ее Марьяной.

— Марьяна. — Она улыбнулась.

— А, верно! Марьяна. Ведь он же сказал. Послушайте, Марьяна…

Она отвернулась, и легкая досада мелькнула в ее зеленых глазах.

— Я понимаю, понимаю! — заторопился Егор. — Я понимаю, что к вам все время пристают, и знакомятся, и просят телефончик, и все, в общем, такое! Но я не такой. Я в жизни ни с кем ни разу не познакомился в ателье. Вот слово даю вам! Ни разу!

Пичугин вынес какой-то сверток и протянул его русалке. Та кивнула головой и вышла на улицу. Мячин бросился за ней.

— Марьяна! — бормотал он, забегая то с левой, то с правой стороны и пытаясь заглянуть ей в лицо. — Марьяна! Только не уходите! Не оставляйте меня так! Я вас все равно найду. Я, кажется, вас полюбил. Вы слышите? Я вас люблю!

Она искоса взглянула на него, и та же досада, легкая и деликатная, словно ей неловко, что он так глупо ведет себя, опять промелькнула в зеленых глазах.

— Я сейчас скажу это всем! Пусть все меня слышат!

И с размаху упал на колени:

— Люди добрые! Я люблю эту девушку!

Она укоризненно покачала головой, шаги ее стали быстрее. На Мячина оглядывались с раздражением. Он вскочил и побежал ее догонять. Каким-то невероятным образом Марьяна вдруг вспрыгнула на подножку остановившегося троллейбуса перед самым его носом. Двери захлопнулись, и троллейбус уплыл. Он бросился обратно в ателье.

— Санча! Кто она?

— Я тебе не советую связываться, — добродушно отозвался Пичугин, внимательно рассматривая какой-то модный журнал. — Нарвешься, Егорушка. У нее, между прочим, брат — боксер.

— Какой еще брат?

— Что значит: какой? Ну, я ее брат.

— А что же ты раньше молчал, паразит?

— Но ты ведь не спрашивал.

— А! Так даже легче. Теперь-то я знаю, что делать.

Это, скорее всего, был гипноз. Да, это было колдовство, наваждение, но оно уже произошло, оно случилось, и сейчас ему было не до «Мосфильма», не до сценария, ни до чего. Краешком мозга Мячин помнил, что должен подменить Хрусталева в приемной у Пронина, но было не до Хрусталева. Нужно было действовать решительно, потому что важнее этих зеленых глаз и этого хрупкого мерцающего голоса не было ничего на свете.

— Санча! Дай мне пиджак. Шевиотовый. Я завтра верну.

Пичугин улыбнулся своей насмешливой и горькой улыбкой.

— Бери шевиотовый. Только до завтра.

В общежитии, не обращая внимания на оторопевшего Улугбека Мазафарова, он вымылся в душе, из которого уже третью неделю шла только холодная вода, тщательно причесался, надел шевиотовый пиджак и, отчаянно понравившись самому себе в зеркале, вышел на улицу. Теперь вот цветы еще нужно купить. Цветы, да. И торт. С тортом в одной руке и букетом в другой он не стал дожидаться скрипучего лифта и соколом взлетел на четвертый этаж. Он знал, что в этом доме живет Пичугин. И знал, что у Пичугина есть бабушка и сестра. Но кто мог подумать, что эта сестра… Вот, значит, их дверь. Ну, что же. Прекрасно. Дверь ему открыла сама Марьяна, босая, в домашнем халате, с распущенными по плечам мокрыми волосами. Так она еще больше напоминала русалку.

— Марьяна! Кто там? — спросили из глубины квартиры.

— Не знаю, бабуля.

— Что значит «не знаешь»?

На пороге ванной с мокрой простыней в руках выросла высокая худощавая женщина, пожилая, но еще не старуха, с милым морщинистым лицом и лучистыми глазами.

— Простите, вы к Саше, наверное?

— Я? Нет. Я не к Саше. Я к вам.

— Ко мне?

— И к Марьяне, — уточнил он, чувствуя, что еще немного — и сердце, выскочив из груди, покатится прямо по лестнице, отсчитывая ступеньки. — Я прошу у вас ее руки. Я режиссер Егор Мячин. Почти режиссер. Я ее полюбил.

— Марьяночка, может быть, чаю… — доброжелательно сказала бабушка. — Давайте спокойно обсудим…

— Прекрасно! Я торт вот принес. Но вы мне скажите: согласны?

— Давайте мы все-таки чаю попьем, — настояла бабушка, хотя Марьяна сделала ресницами быстрое движение, которое ясно говорило, что ей чай нисколько не нужен. — Поди в кухню, деточка, чайник поставь. А вы проходите… Егор, вы сказали? Садитесь, Егор.

Он сел за стол, на котором быстро выросли белые чашки, печенье в вазочке, варенье, такое красное, словно его только что сняли с огня, и принесенный им торт со слегка смазанной розочкой.

— Так вы режиссер? — спросила бабушка, щурясь на закат, золотящий окна.

— Да. Я режиссер, — твердо ответил Мячин. — У меня очень много планов. У меня очень хороший дипломный фильм. Я не хвастаюсь, так все говорят. И у меня будет интересная, разнообразная жизнь. Я очень люблю вашу внучку. Я прошу ее руки.

И тут не выдержала Марьяна.

— Бабуля! Ну, хватит! Мы не в кинофильме! И не на спектакле! Егор, вы меня извините, пожалуйста, но я вам сейчас говорю навсегда: я не пойду за вас замуж, я вас совершенно не знаю, я не знакомлюсь не только в ателье, но я нигде не знакомлюсь: ни в троллейбусе, ни в трамвае, ни в метро, ни на улице, ни даже в кондитерской. Я очень занята, потому что я учусь на химическом, и у меня куча занятий. И потом, самое главное: вы меня совсем не заинтересовали.

— Я понял, — сказал Егор Мячин, чувствуя, что с каждой минутой любит ее все сильнее. — Вам время ведь нужно. А я буду ждать. Я буду надеяться, ждать. Все понятно.

Пока он спускался по лестнице, ему хотелось плакать. Ему хотелось плакать от очень острой физической боли, которую он чувствовал не только в сердце, но и в животе, и в горле, и в легких, и даже в коленях. Он весь стал вдруг болью. Если она не согласится выйти за него замуж и не полюбит его, не нужен никакой Хрусталев с их грандиозными планами, ни новые фильмы. Совсем ничего ему больше не нужно.

Вечер наплывал на Москву. Все окна были открыты. Запах сирени смешивался с блинным чадом, потому что приближалось время ужина, с запахом бензина, женских духов, свежей выпечки из булочной, а на серебристом небе — очень далеко от людей — появились первые еле заметные звезды. Директор «Мосфильма» Пронин Семен Васильевич, наконец-то вылезший из своего кабинета, смотрел на Хрусталева, честно просидевшего в приемной полный рабочий день и ни разу никуда не отлучившегося, налитыми кровью глазами и орал так, что вздрагивала пишущая машинка на столе секретарши:

— Ты думал, что ты меня измором возьмешь? Нет, дудочки! Номер не вышел! Регину Марковну знаешь? Знаешь, как Регина Марковна говорит? «Иди в жопу»! Так и я тебе говорю: «Иди в жопу, Хрусталев! И там отдохни!» С меня хватит.

Хрусталев целый день не ел и даже не курил. Какой же он идиот, черт возьми! Какие они оба идиоты с этим Мячиным. Ну, ладно. Мячин еще мальчишка, он не обжигался. Хрусталев зашел в шашлычную и только сейчас вспомнил, что нужно было забрать Ингу из больницы. Аська, конечно, уже сделала это за него: поехала туда и встретила мать. Теперь они обе дома, на Шаболовке, и обсуждают, как на него ни в чем нельзя положиться. И обе правы. В чем на него можно положиться? В шашлычной было накурено и душно. Он попросил принести водки и выпил с жадностью, не закусывая. Потом попросил еще. Официантка с атласными бровями поставила ему на столик тарелку с шашлыком. На эстраде появилась Дина. Хороша, как всегда. И хорошо, что он еще помнит все ее родинки. Она поднесла микрофон к губам и начала петь. Он слушал ее, ел шашлык и пил. Так еще можно было жить: красивая женщина, которая поет, вкусная еда, водка и незнакомые люди вокруг — им нет никакого дела до него, ему — никакого до них. Дина закончила песню и подсела к нему за столик. Почему у нее так задрожали губы? Опять влюблена? Все ведь вроде решили.

— Я скучаю по тебе, Хрусталев, — сказала она, вынимая из его пальцев сигарету и затягиваясь. — Я так по тебе скучаю, сил нет.

Он достал из пачки новую сигарету и закурил, глядя ей прямо в глаза.

— Ну, ласточка, ты удивляешь меня. Скучать обычно начинают на третьем году семейной жизни. А так скучать, что «сил нет», иногда на втором. Но это исключение. А сколько месяцев ты замужем? Два или три?

— Почти три. Ты не занят сегодня?

— Ты знаешь, что я редко занят.

— Ой, Витя, не ври! Мне хотя бы не ври. — попросила она дрожащими губами. — Может, подождешь меня за углом? Я через десять минут выйду.