Луис Ламур

Выстрелить первым...

Глава 1

Когда шалаш был готов, я устроился внутри и развел небольшой костер. Было холодно, сыро, промозгло; на многие мили вокруг не было никого, кто мог бы меня приютить, хотя вернулся я в родные края.

Голодный и насквозь промокший — мой мул увяз в болоте — я, однако, поостерегся разводить костер до небес, поскольку приехал тайными тропами, не желая привлекать к себе внимание, покуда не осмотрюсь и не решу, что делать дальше.

Друзей здесь у меня не было; с прежних времен у местных жителей мое имя вызывало одно лишь чувство — ненависть. И все же здесь был мой дом или его подобие…

Накрапывал дождь. Время от времени крупная капля, срываясь с кровли шалаша, с шипением исчезала в огне. Это шипение да тихий шорох дождя в листве деревьев были единственными звуками. Пока что единственными…

Но вот раздался еще какой-то звук, приглушенный, едва уловимый. Однако с детства зная лес, я мог сказать наверняка: звук не «лесной» — не птица, не дикий зверь, не шум листвы под порывами ветра…

Это был всадник, возможно, двое. Однако я не желал ни с Кем встречаться — поэтому и поставил свой шалаш за гребнем холма, в глубине рощи.

Да, я услыхал стук копыт, и мне оставалось лишь надеяться, что дождь смыл следы моего мула. Я рассчитывал добраться незамеченным до той тропинки, что вела к могиле отца.

Сидя в сыром шалаше в мокрой и сильно потрепанной одежде, я напряженно раздумывал, — а может, все-таки есть здесь у меня друзья? Нет, никого не припомнил, — никого, кроме индейцев кэндо.

…И снова ни звука — только шепот дождя да шипение влаги в пламени костра. А потом я опять услыхал топот копыт.

Мой мул поднял голову; он тоже настороженно прислушивался… Как бы то ни было, мул выдохся, ему понадобится несколько дней отдыха, прежде чем он сможет снова отправиться в путь. Впрочем, и мне не очень-то хотелось уезжать. Может быть, я приехал, чтобы остаться? А понравится это здешним или нет — мне все равно.

Я поднялся на гребень холма; я намеренно выбрал для привала это место, откуда просматривалась тропа, ведущая через лес.

Наконец в просвете между ветвей показались два всадника, в облике которых мне почудилось что-то знакомое.

Всадники не торопились. Может, кого-то искали, за кем-то охотились? За мной?..

Мой «спенсер» лежал рядом. Протянув руку, я пододвинул его еще ближе, чтобы предохранить от капель дождя. Карабин — совсем новый, семизарядный, 56-го калибра — до меня принадлежал человеку, убитому на Индейских Территориях.

Я стоял не шелохнувшись среди густых зарослей, где можно было пройти, не заметив затаившегося в нескольких футах наблюдателя. Что ж, таким как я следует проявлять предельную осторожность, чем я, собственно, и занимался вот уже десять лет.

Я увидел всадников лишь мельком; они ехали сгорбившись в седлах; на одном из них было старое пончо, на другом — серая шинель южан.

Промелькнув, они скрылись среди листвы, ступив на тропу, петлявшую между деревьев. Но я знал, что скоро они вновь покажутся — ярдах в тридцати от меня. Ждал не шелохнувшись; я надеялся, что меня не заметят, но на всякий случай держал карабин наготове.

Эти места я знал прекрасно: с правой стороны меня защищала топь, слева — густые заросли кустарника, а позади — совсем уж непроходимые болота. Непроходимые для всех, кроме индейцев — или бродяг вроде меня. Правда, слева, продираясь сквозь кустарник, конечно, можно было пройти — однако с таким хрустом и треском, что врасплох меня никто бы не застал. Здесь, в северо-восточном уголке Техаса, меня и раньше недолюбливали, а в нынешние времена — так и подавно. Гражданская война только закончилась, и к чужакам люди относились крайне подозрительно.

Впрочем, я и прежде был изгоем. Меня невзлюбили с самого начала, потому что я еще юнцом всегда давал отпор местным мальчишкам. И мне этого не забудут, — даже по прошествии стольких лет.

И все же я сюда вернулся, поскольку не знал другого дома, потому что любил эти края, любил глухое безмолвие болот, тишину полей, легкие вечерние туманы… Все здесь принадлежало мне — и рощи, и ручьи, и плодородные жирные черноземы, сулившие сказочные урожаи. Даже топи и болота принадлежали мне.

Всадники между тем приближались. И действительно: кого-то они мне напоминали. Но этот Богом забытый уголок Техаса, обильно политый кровью, кипевший яростью и гневом непримиримо враждующих кланов, теперь вобрал в себя всю ненависть едва закончившейся войны. А значит, выйти и окликнуть незнакомцев было бы непростительной ошибкой. Особенно для меня…

Мой крохотный костер светил и согревал, но был заметен только мне. Мое убежище, крохотное и убогое, меня вполне устраивало, — ведь большую часть жизни я прожил именно так, а в последние два года и вовсе не ночевал под крышей дома.

Но вот всадники остановились на открытом участке тропы, так что я запросто мог бы скосить их из моего «спенсера». Они переговаривались, и один из голосов мне показался знакомым. Я вышел из своего убежища, спустился по склону к тропе, осторожно ступая по мокрым опавшим листьям, с карабином в руках, с кольтом за поясом.

— Боб Ли, — позвал я громко, впрочем, не слишком.

Они вздрогнули. Я обращался к худощавому, он тотчас же повернулся в мою сторону.

Надо сказать, что выглядел Боб неприглядно: старая черная шляпа с обвисшими полями, поношенная замшевая куртка, сшитая индейцами юта, что кочуют к западу от Великих гор, линялая рубаха и ветхие домотканые штаны; на ногах — армейские ботинки. Хотя и сам я не картинка: худощав, темноволос, ростом шесть футов и два дюйма, вес — фунтов около двухсот, лицо же загорелое, хмурое и озабоченное — вся Жизнь без любви, без ласки.

— Каллен? Дьявол, сколько же лет?

— Всего три года.

— Я думал, больше. Знакомьтесь: Билл Лонгли — Каллен Бейкер, который нам и нужен, а без него…

— Не льсти, Боб, не люблю я этого, ты знаешь, — ответил я.

— Знаю и помню, Каллен. С тех пор, как ты решил, что все против тебя, все пять округов…

— У меня есть кофе.

Я отвернулся, направляясь к шалашу. Я не желал, чтобы они видели, как я расчувствовался, встретив дружелюбие там, где ждал одну лишь неприязнь…

Боб Ли был джентльменом, человеком образованным и гордым; семья его известна и очень уважаема на Юге. Боб умел обращаться с оружием и всегда был готов его применить. Тем не менее все знали: Боб Ли — парень что надо.

Билл Лонгли… Лет восемнадцать — высокий, статный юноша, в будущем один из известнейших ганфайтеров Техаса, но это — в будущем, а сейчас в западных землях я слыхал это имя лишь однажды, не помню по какому случаю.

Присев у костра, я разворошил угли, потом вынул кружку. Они тоже достали из седельных сумок свои почерневшие кружки. Я налил кофе из старого побитого кофейника. Давным-давно отец научил меня делиться с гостями всем, делиться последним, пусть даже последним куском хлеба, хотя со мной делились нечасто.

— Ты вернулся не вовремя, Каллен. Люди из Восстановления note 1 конфискуют собственность, наказывают всех, кто воевал на стороне южан. Если твою землю еще не забрали, то непременно заберут.

— Значит, нарвутся на неприятности.

— Похоже, они и нарываются. Здесь стоят федеральные войска. Местная мразь помогает им разбирать лучшие земли.

— Или танцуешь под их дудочку, или воюешь с ними, — сказал Лонгли.

— Я навоевался. Оставьте меня в покое, — ответил я.

— Твои желания мало что значат, Каллен. Если у тебя есть то, что им надо, они возьмут это сами. А если не захочешь отдать, у тебя возникнут проблемы. — Боб Ли посмотрел мне в глаза. — У меня они уже возникли.

Накрапывал дождь. Моя печаль росла и крепла. Неужели люди не могут жить мирно? В юности я завоевал репутацию «плохого» парня, но что я мог поделать? В те дни, когда меня преследовали неприятности, я с удовольствием поворачивался к ним лицом. Мальчишке это было простительно. Теперь я взрослый мужчина, рассудительный и много повидавший, но никогда, даже в самые свои горькие и одинокие дни я не расстаюсь с оружием.

Проезжая по безлюдным, безводным тропам Запада, я постоянно вспоминал о роскошной зелени моего родного края. Я вернулся домой, не желая испытывать последствия войны, в которой не участвовал, поскольку не симпатизировал ни одной из воюющих сторон.

Лонгли принес хворост и снова исчез во тьме, — пошел расседлать коней. Под ветвями громадного кипариса, где я стреножил своего мула, хватило бы места для дюжины лошадей; сквозь густую листву капли дождя почти не проникали, так что «стойло» оказалось достаточно комфортным.

Вкусный запах кофе и шорох дождя действовали успокаивающе. Сидя у костра и прихлебывая кофе, я думал о странностях судьбы: вот уж не ожидал, что Боб Ли окажется мне другом. Ведь прежде мы с ним не очень-то дружили, тем не менее он, кажется, понимал меня. Вероятно, потому что у нас были схожие проблемы — нам обоим приходилось драться.

Боб Ли был образованным. К тому же имел состоятельных родителей и кучу друзей. До меня время от времени доходили вести о его успехах на войне: он получил чин полковника и считался образцовым офицером. Я понимал, что Бобу, с его обостренным чувством собственного достоинства, непросто будет приспособиться к новым порядкам. А мне — так и подавно…

Сидя у костра, мы проговорили несколько часов. Боб Ли рассказывал о войне, о Техасе, рассказывал о былом и о том, что ожидало нас в будущем. Выходило, что будущее не сулило ничего хорошего человеку по имени Каллен Бейкер, ибо он оказался между двух огней.

Меня никто не ждал. Мать умерла давным-давно, когда я был еще мальцом, а отец умер во время моих странствий по Западу. Да, никто не ждал меня в родных местах. Но у меня здесь осталась собственность, и я намерен осесть, вырастить урожай и начать новую жизнь.

На этот раз все будет по-другому — не так, как в дни, когда мы только что приехали из Теннесси. Возможно, мне и тогда удалось бы избежать неприятностей, будь я постарше, но я был юнцом, гордым юнцом. По-настоящему сильному мужчине нет нужды ничего доказывать, он знает свои возможности и не пытается произвести впечатление на окружающих. Но с юнцами все иначе. Они считают, что все должны узнать какие они лихие ребята. В результате — бредят самим себе.

Когда началась Гражданская война, я находился к западу от Рокки-Маунтинс. Война мне показалась невероятной глупостью и совершенно не интересовала, хотя большинство людей отнеслось к ней очень даже серьезно. К тому же в штате Юта конфликт между Севером и Югом рассматривали как нечто бесконечно далекое. Вернувшись на Восток, я решил, что должен воевать на стороне южан, поскольку родился на Юге. Ближайшим от меня соединением командовал Кунтрилл, и я вступил в его войско.

Мне эта жизнь не понравилась с самого начала. Солдаты пьянствовали, убивали мирных жителей, грабили и жгли фермы. Я приехал, чтобы воевать, а не насиловать женщин и жечь амбары с зерном. После первой же стычки с северянами я понял, что сел не на тот поезд.

Капитан Уивер — командир подразделения, в котором я служил, — плотный, рыжебородый, громогласный детина с огромным самомнением умел только орать, да отдавать дурацкие приказы, в военном же деле ничего не смыслил. У него в подручных ходили малолетний конокрад по имени Дингус и его брат, большой знаток Библии. Ни тот, ни другой мне не нравились.

На следующее утро после первой стычки я верхом подъехал к Уиверу.

— Ваша шайка мне не по душе. Я уезжаю.

Некоторое время капитан сидел, уставившись на меня тяжелым взглядом. Потом сказал:

— Ты никуда не уедешь без моего разрешения, а разрешения я тебе не дам.

— Я его и не прошу. Просто уезжаю, и все. Мне не нравится, как вы командуете солдатами, которые уничтожают урожаи, поджигают фермы и насилуют женщин. Я сам работаю на земле и такого не потерплю.

Стоило посмотреть на Уивера в эти минуты. Щеки его стали надуваться так, что даже свалявшиеся бакенбарды встали дыбом, физиономия краснее, чем лицо фермерской дочки, пойманной с парнем на заднем дворе. На секунду мне показалось, что морда его вот-вот лопнет. Затем он заговорил как по писаному:

— У тебя две минуты, чтобы добраться до своей палатки, иначе попадешь под трибунал за дезертирство.

Мой карабин лежал поперек седла. Дуло было направлено прямо в грудь капитана, а палец я держал на спусковом крючке. Однако не упускал из виду и братьев, капитанских прихвостней.

— Вам бы лучше заняться своими делами, — сказал я.

Уивер потянулся к револьверу, но его остановил щелчок курка. Я знал, что он струсит.

— Слушай ты! — заорал он. — Ты не посмеешь…

— Уже посмел, — ответил я, направляя коня к выезду из лагеря. Покинув лагерь, я, конечно, поскакал во весь опор. Через несколько миль свернул к месту вчерашней стычки, путая следы. Потом поехал лесом.

А сейчас я вернулся на свою землю; неподалеку стоял дом, где я вырос, — мой единственный дом.

Но в те дни, когда я был мальчишкой, грязным, оборванным, никто мною не интересовался. Сдружиться с городскими парнями я не смог. Дружбу с людьми мне заменяло общение с дикой природой. Я зачастил на болота, многое узнал, бродя по долине Серной реки и у озера Кэндо.

Я исследовал болотные тропы. Охотился. Я знал, где находятся укромные убежища индейцев и беглых рабов, знал, где лежит твердая земля, а где непроходимые топи…

И вот наконец вернулся… Здесь стоит моя ферма, хотя чаще ее называют ранчо. Имелся у меня и сад, земли за садом, протянувшиеся до Большого леса, также принадлежали мне. Однако земля в те дни стоила дешево — у каждого ее было вдосталь.

Лежа без сна, глядя в темноту, я думал о ближайшем будущем. Здесь никому до меня не было дела. Но я знал и любил эту землю, и хотел на ней работать. Если, конечно, представится возможность…

Я уже все для себя решил. Сначала вспашу землю и посею зерно. Как только продам урожай, куплю племенную кобылу и начну разводить породистых лошадей.

Если повезет, найду жеребца хороших кровей, с племенным жеребцом можно прилично заработать.

Еще мальчишкой я бродил по равнинам восточного Техаса и ни разу не видел по-настоящему хороших лошадей. Местные жители разводили крепких неприхотливых коней для тяжелой работы. Но мне-то хотелось разводить породистых животных.

Большая часть конных заводов Юга пострадала от войны, поэтому человеку с хорошим жеребцом, парочкой кобыл и обширными пастбищами было где развернуться.

Мальчишкой я мечтал разбогатеть. Каждый парень хочет, принарядившись, с важным видом пройтись по улицам, чтобы на него заглядывались девчонки. Каждый считает, что если у кого водятся деньги, девушки от него глаз не отведут.

Теперь-то я знал: не важно, сколько у тебя денег, важно — нравиться самому себе. Когда-нибудь я, наверное, найду себе женщину. Но не здесь. Придется поискать ее в других краях. У местных имя Каллена Бейкера вызовет лишь неприязнь.

У меня, конечно же, возникнут неприятности. Но неприятности, как правило, доставляют люди, а я не собирался ни с кем связываться. Держаться подальше от людей вообще-то не сложно. Наша ферма наверняка пребывала в самом запущенном состоянии, так что работы у меня будет невпроворот и на поездки в город просто не останется времени.

Лонгли поднялся и собрал охапку хвороста. Что ж, если человек в дождливые дни может отыскать сухие ветки, с ним можно иметь дело.

Боб Ли приподнялся, нащупывая свою трубку. Лонгли сидел перед костром на корточках.

— Похоже, вокруг тихо, — сказал он. — Боб, как по-твоему, мешочники из Бостона пойдут за нами в болота?

— Вряд ли, если они не дураки. — Боб Ли взглянул в мою сторону. — Ты не спишь, Каллен? У нас в Бостоне были неприятности. Мы убили человека.

— Значит, он сам виноват. Ты всегда был гордецом, Боб Ли, но не помню случая, чтобы ты стрелял без причины.

Мы опять разговорились. Они рассказали мне еще кое-что о том, что здесь происходило в мое отсутствие. Рассказы их не очень-то пришлись мне по душе. Одно лишь они забыли сообщить: мой злейший враг жил здесь, в этих краях он был большим человеком, мало того — окружил себя переселенцами-мешочниками…

Поговорив, мы заснули.

На рассвете мы молча оседлали коней. Потом я объяснил ребятам, как найти тайную тропу к Серным топям. Дело в том, что Серный ручей очень извилистый, со множеством рукавов, упирающихся в непроходимые болота, к тому же ручей окружали густые заросли кустарника. Дальше к югу лежало озеро Кэндо, но о нем, кроме индейцев и меня, почти никто не знал.

Мы расстались у Корнере.

— Поехали с нами, Каллен, — предложил Боб Ли. — Ты не найдешь здесь ничего, кроме проблем. А тебя-то я знаю: долго терпеть ты не станешь.

— Я хочу спать под собственной крышей.

— Ладно. Держись только подальше от вдовушек. От них неприятностей больше, чем от всех солдат-северян, вместе взятых, — усмехнулся Лонгли.

Когда они скрылись из вида, я направил своего мула на поросшую травой тропу. У меня был прекрасный мул, сильный и выносливый. Не такой быстрый, как лошадь, но в дальней дороге — надежней любого скакуна, а на привале — точно сторожевой пес.

Прощаясь, Лонгли упомянул вдов… С окончанием войны их здесь, наверное, хоть пруд пруди. Впрочем, в этих местах вдовушек и в мирные времена хватало.

Но я знал: ни одна приличная женщина не станет со мной связываться. А если кто-нибудь обратит на меня внимание, это наверняка приведет к перестрелке с ее отцом или братьями. Каллен Бейкер — известное имя, смутьян, как говорили одни, и человек, склонный к убийству, как говорили другие. Ходили также слухи, что я пьянчуга, но это наглая ложь. Я вообще не люблю спиртное, а если меня и видели пьяным, то не столько от виски, сколько от ярости.

Я вытащил свой кольт и проверил его. Осторожность никогда не помешает, хотя я надеялся, что мне никогда больше не придется использовать оружие против человека — только для охоты. Однако давно замечено: тех, кто готов к любым неожиданностям, неприятности часто обходят стороной.

У поворота дороги я натянул поводья. Я был дома,

Три года мечтал я об этом мгновении — долгих три года, казавшиеся мне вечностью. Да, я наконец вернулся… Все было как прежде, и в то же время все выглядело иначе.

Прежде на заднем дворе земля была сухая, утрамбованная, теперь же она заросла травой. Краска на стенах дома потрескалась, местами облупилась.

Солнце, дождь и ветер беспощадны… Они терзают дерево, камень покрывают трещинами, они способны все сровнять с землей. Я тоже натерпелся от ветра и знойного солнца, но больше всего меня терзали душевные бури, наложившие печать на мое лицо, на мой характер. Бесчисленные драки и стычки — это чего-то да стоит… Молва была права. Действительно: по своей природе я убийца, человек, всю жизнь сдерживающий гнев и ярость. Временами, когда я натыкался на препятствия, гнев мой рвался наружу, пугая меня самого, — ведь я не держу зла на людей, не знаю, что такое ненависть. Да, я осторожен, поскольку знаю, что многим не по душе. Но сам ни к кому не испытывал ненависти.

Спрыгнув на землю, я не спеша открыл ворота, не решаясь заходить, страшась воспоминаний…