Пансион

Мнѣ бросилась въ глаза большая голова съ торчащими жесткими волосами, мясистое прыщеватое лицо, съ толстыми губами и носомъ.

Когда я вошелъ и, запирая дверь, нечаянно хлопнулъ ею, этотъ юноша быстро и пугливо обернулся, искусно пряча папироску въ рукавъ. Но убѣдясь, что опасности нѣтъ, онъ снова изо всѣхъ силъ затянулся раза три, потомъ бросилъ окурокъ въ печку и тихонько заперъ дверцу. Затѣмъ онъ всталъ на ноги и оказался огромнымъ, неуклюжимъ малымъ, въ очень короткомъ и узенькомъ пиджакѣ, который еще болѣе выставлялъ на показъ его длинныя ноги съ широкими ступнями и какъ-то странно болтавшіяся руки.

— Чего тебѣ тутъ нужно, малышъ? — крикнулъ онъ, подступая ко мнѣ.

Еще не совсѣмъ пришедшій въ себя отъ драки и весь избитый, я подумалъ, что вотъ сейчасъ и этотъ огромный губошлепъ станетъ меня бить. Я безнадежно взглянулъ на него и прошепталъ:

— Я пришелъ спать!

— А, такъ это тебя намъ навязали! — воскликнулъ губошлепъ. — Ну-ка, покажись!

Онъ какъ перышко подхватилъ меня подъ мышки и поднялъ высоко на воздухъ своими жилистыми, сильными ручищами.

— Дѣвчонка, какъ есть дѣвчонка! — проговорилъ онъ, опуская меня наконецъ на полъ, и вдругъ принялся щекотать.

Я отчаянно боялся щекотки, а потому заметался и взвизгнулъ.

— Ахъ, да оставь его, Дермидоновъ, — сказалъ маленькій юноша съ насморкомъ, подходя къ намъ. — Охота связываться… Такъ неравно и Тиммерманъ нагрянетъ…

— Какъ-же, жди! Теперь твоего Тиммермана съ собаками не разыщешь, чай, ужъ дрыхнетъ давно! — отвѣчалъ Дермидоновъ но все-же оставилъ меня въ покоѣ и вдругъ, уже совсѣмъ новымъ тономъ прибавилъ:- а ну-ка, подите сюда, молодой человѣкъ, подите-ка! Васъ еще проэкзаменовать надо.

Онъ схватилъ меня за руку, потащилъ къ одной изъ кроватей, усѣлся на нее, разставивъ ноги, поставилъ меня передъ собою и потомъ стиснулъ мнѣ бока своими костлявыми колѣнями, такъ что я не мргъ шевельнуться.

— Ну-съ, теперь стойте смирно и отвѣчайте на всѣ вопросы безъ запинки.

И говоря это, онъ шлепалъ толстыми губами и обдавалъ меня табачнымъ запахомъ. Я глубоко вздохнулъ и рѣшился терпѣдиво выносить всякую пытку.

— Ваша фамилія, молодой человѣкъ?

— Веригинъ, — грустно и покорно выговорилъ я.

— Сколько тебѣ лѣтъ?

— Двѣнадцать.

— Года почтенные! Ну, и что-же, молодой человѣкъ, понравилось тутъ у насъ, очень хорошо, не правда-ли?

Я ничего не отвѣтилъ.

— А кушать изволили съ аппетитомъ?

— Я ничего не ѣлъ! — откровенно признался я, вдругъ вспоминая, что я очень голоденъ и что возлѣ моей кровати долженъ быть запасъ съѣстного.

— Ничего, привыкнете! — во весь ротъ ухмыляясь, сказалъ губошлепъ. — А теперь слушай, другъ ты мой, Веригинъ, слушай въ оба уха и заруби у себя на носу: если будешь фискалить на насъ, тебѣ не жить!..

— Какъ фискалить? — изумленно спросилъ я. — Что это значитъ?

— Ты не знаешь, что значитъ фискалить?! Это очень похвально, молодой человѣкъ, только смотри не научись… Фискалить, почтеннѣйшій, значитъ наушничать Тиммерману или кому-нибудь изъ надзирателей, — передавать о томъ, что мы дѣлаемъ и говоримъ, жаловаться на насъ и тому подобное… прочее… Что бы ты ни увидѣлъ, что-бы ты ни услышалъ въ этой комнатѣ, храни все сіе въ глубочайшей тайнѣ, чтобы ни одна душа живая о томъ не знала, понимаешь? Иначе, повторяю, тебѣ не жить!.. Видишь эту руку?! — и онъ поднялъ къ моему лицу свою огромную, красную, съ обкусанными ногтями и довольно грязную руку. — Одно движеніе этой рукой, и отъ тебя ничего не останется, только немножко мокро будетъ…

Видъ этой руки невольно привелъ меня въ нѣкоторый ужасъ, смѣшанный съ отвращеніемъ.

— Будешь фискалить? Будешь? — между тѣмъ повторялъ Дермидоновъ, дѣлая страшную рожу, шлепая губами и обрызгивая меня слюною.

— Не буду! — прошепталъ я, нервно вздрагивая.

— То-то-же… смотри!

Губошлепъ разставилъ ноги и выпустилъ меня. Я пошелъ отъ него къ своей кровати.

— Стой! — вдругъ крикнулъ онъ. — Мою фамилію ты знаешь?

— Кажется, васъ называли Дермидоновымъ! — сказалъ я.

— Да, Дермидоновъ, понимаешь:- Деррмидоновъ! и повѣрь, у меня не даромъ такая стррашная фамилія. Трепещи! А этотъ вотъ кубарь съ насморкомъ, это Розенкранцъ, фрейхерръ фонъ-Розенкранцъ, изъ чухонскаго болота…

— Дуракъ! — отозвался Розенкранцъ, неистово сморкаясь.

— Ну да, и дуракъ при этомъ! — серьезно сказалъ Дермидоновъ. — Спасибо, братъ, что напомнилъ… А это вотъ, что поетъ изъ оперы «Волчья погибель», — это князь Борковскій. А тамъ, водишь, у стола, это — Людмила.

— Какъ Людмила? — въ невольномъ изумленіи спросилъ я.

— Такъ, Людмила, милочка, кисейная барышня… Антиповъ! — крикнулъ онъ:- а, Антиповъ!

— Что тебѣ, что? — отрываясь отъ своего писанья и обертываясь, разсѣянно спросилъ красивый блондинъ.

— Вотъ молодой человѣкъ не вѣритъ, что ты Людмила!

Блондинъ, какъ это ни было странно, только теперь замѣтилъ мое присутствіе въ комнатѣ. Онъ съ нѣкоторымъ изумленіемъ остановилъ на мнѣ взглядъ своихъ прекрасныхъ голубыхъ глазъ съ блестящими зрачками, потомъ тряхнулъ головою и снова углубился въ писаніе.

— Это онъ сочиненіе пишетъ, міръ удивить хочетъ! Ахъ ты Людмила, Людмила! О, милая Людмила, всѣхъ радостей вѣнецъ… — крикнулъ Дермидоновъ и азартно докончилъ пошлое и непристойное четверостишіе, которое съ этого мгновенія такъ навѣкъ и запечатлѣлось въ моей памяти.

Наконецъ, мнѣ удалось подойти къ моей кровати. Я нашелъ узелокъ, привезенный Дарьей, и развязалъ его. Въ немъ оказалось нѣсколько свертковъ.

— Господа, рябчики! — вдругъ раздалось у самаго уха такъ, что я отъ неожиданности задрожалъ всѣмъ тѣломъ.

Надо мной стоялъ и дышалъ на меня табачнымъ запахомъ Дермидоновъ.

— Господа, пирогъ! — воскликнулъ онъ опять.

Въ это время Розенкранцъ подошелъ съ другой стороны и тоже сталъ не безъ интереса разглядывать…

— Груши! яблоки!.. конфеты, чортъ возьми!.. — перечислялъ Дермидоновъ. — А вина нѣтъ? Жаль.

И вдругъ я увидѣлъ красную съ обкусанными ногтями руку, прямо направлявшуюся къ рябчику. Мигъ — рябчикъ оказался въ этой рукѣ; еще мигъ — и Дермидоновъ жевалъ его и громко чмокалъ.

— Ничего, вкусно! — наконецъ проговорилъ онъ. — Ахъ, я и забылъ васъ спросить, молодой человѣкъ: можно ѣсть?

Я засмѣялся. Этотъ Дермидоновъ, несмотря на то, что былъ такой противный, такъ шлепалъ губами и плевался, такъ ужасно пахнулъ табакомъ и имѣлъ такія отвратительныя руки, вдругъ показался мнѣ очень смѣшнымъ, а страхъ къ нему совершенно исчезъ съ того мгновенія, когда онъ стянулъ рябчика.

— Ты все это намѣренъ съѣсть? — спрашивалъ Дермидоновъ, обгладывая косточки и посматривая на большой пирогъ, нарѣзанный толстыми кусками, сложенными вмѣстѣ.

— Конечно, нѣтъ! Намъ всѣмъ хватитъ! — сказалъ я и при этомъ почувствовалъ даже удовольствіе, что вотъ я буду угощать «большихъ».

— Славный малый! — крикнулъ Дермидоновъ и такъ хлопнулъ меня по плечу, что я вскрикнулъ. — Господа, новый сожитель насъ угощаетъ! Ворконскій, прекрати свою «Волчью погибель!» Антиповъ, Милочка, да очнись же! Веригинъ, пригласи ихъ, видишь, они церемонятся…

Но я не зналъ, какъ это сдѣлать.

Дермидоновъ забралъ въ свои огромныя руки всѣ припасы, перенеся ихъ на столъ, затѣмъ подбѣжалъ къ двери, осторожно пріотворилъ ее, высунулъ голову, прислушался, затѣмъ снова заперъ дверь и вернулся къ столу. Онъ все раздѣлилъ на пять приблизительно равныхъ кучекъ, причемъ въ одну кучку клалъ всего немного больше, чѣмъ въ остальныя.

— Это тебѣ,- сказалъ онъ мнѣ:- ты голоденъ.

Антиповъ отложилъ въ сторону свою тетрадь. Ворконскій прекратилъ пѣніе, и всѣ съ большимъ удовольствіемъ принялись за ѣду. Дермидоновъ уписывалъ за обѣ щеки, причмокивая. Все его прыщеватое, мясистое, красное лицо такъ и лоснилось. Сѣрые глазки, изъ которыхъ одинъ былъ немного выше другого, сіяли блаженствомъ.

— Нѣтъ, господа, — говорилъ онъ:- каковъ пирогъ! Вотъ такъ пирогъ! Ей Богу, я такого и въ жизни не ѣдалъ… А дюшессы — смотрите, вѣдь, это бомбы!.. Ну, бѣдный же ты человѣкъ, Веригинъ, не скоро къ нашей пансіонской тухлятинѣ пріучишься!.. А что, тебѣ часто будутъ присылать такія прелести изъ дока?

— Не знаю.

— Такъ ты постарайся, чтобы какъ можно чаще, да и на нашу долю…

— А теперь — довольно! — заключилъ онъ, проглатывая послѣдній кусокъ груши. — Охъ, недурно, жаль только вотъ — водки нѣтъ!.. Водки бы теперь царапнуть!.. Ну, да на нѣтъ — и суда нѣтъ… Теперь маршъ спать!

Онъ забралъ со стола бумаги, въ которыя былъ завернутъ ужинъ, разорвалъ ихъ на мелкіе кусочки, сломалъ корзинку отъ фруктовъ, все это засунулъ въ печь, потомъ въ три, четыре шага длинныхъ ногъ очутился у своей кровати и началъ раздѣваться.

Я послѣдовалъ его примѣру. Я взглянулъ въ правый уголъ спальни, думая найти тамъ образъ, но образа не было. Тогда я тихонько про себя, постаравшись сосредоточиться и не отвлекаться, Дермидоновымъ, прочелъ привычныя молитвы и неумѣло приступилъ къ раздѣванью. Я въ первый разъ въ жизни раздѣвался самъ.

Оставшись въ одной рубашкѣ, я почувствовалъ, что въ комнатѣ холодно, и скорѣе нырнулъ подъ одѣяло. У меня очень болѣли руки и спина отъ драки, но и въ ногахъ было какое-то странное чувство, какъ будто ихъ свинцомъ налили. Я закрылъ глаза и внезапно какъ-то совсѣмъ забылся. Мнѣ казалось, что передо мною густыя облака, вотъ онѣ клубятся, клубятся, сейчасъ были красныя, теперь дѣлаются лиловыми… Охватываютъ меня всего и я какъ будто мчусь съ ними. Вотъ круги, блестящіе круги, сначала маленькіе, потомъ разростаются больше и больше… Я нарочно сжимаю глаза, слѣдя за ихъ игрою.

Вдругъ что-то тяжеловѣсное рухнулось на мою постель и на давило мнѣ ногу. Съ испуганно-забившимся сердцемъ я открылъ глаза и увидѣлъ Дермидонова, который, уже въ одномъ бѣльѣ, довольно грязный и ужасный, сидѣлъ на моей кровати.

Я весь похолодѣлъ. Я думалъ, что Дермидоновъ сейчасъ примется опять меня щекотать, но тотъ будто угадалъ мою мысль и проговорилъ:

— Не бойтесь, молодой человѣкъ, щекотать васъ не стану, ибо вы очень хрупки, того и жди разсыпетесь, а я буду въ отвѣтѣ… А знаете-ли что, прекрасный молодой человѣкъ, вѣдь, въ ваши годы стыдно быть такимъ фарфоровымъ… нужно быть сильнымъ, крѣпкимъ, а то барышни любить не будутъ… А сами вы изволите любить барышень?

Я ничего не отвѣчалъ, я даже еще не сознавалъ хорошенько, что такое мнѣ говоритъ Дермидоновъ и только старался высвободить свою ногу, которую тотъ отдавливалъ.

Между тѣмъ Дермидоновъ склонился надо мною и продолжалъ:

— Да ты не стѣсняйся, не конфузься… вѣдь, мы пріятели. Отвѣчай откровенно: любишь барышень?

— Люблю! — въ отчаяньи прошепталъ я.

— Ну вотъ, я такъ и зналъ, даромъ что фарфоровая кукла: а ужъ шельма… по глазамъ видно! Ну, а влюбленъ?.. былъ влюбленъ?

Я, конечно, уже не разъ слышалъ это слово. Оно попадалось мнѣ и въ книгахъ, и каждый разъ производило на меня особенное впечатлѣніе, заставляло меня краснѣть. Я чувствовалъ въ немъ не то что стыдное, а что-то какъ-будто запретное, даже страшноватое, хоть и заманчивое. Но до сихъ поръ я никогда особенно надъ нимъ не задумывался, а теперь, вдругъ произнесенное Дермидоновымъ, оно подняло во мнѣ цѣлый рой мыслей, ощущеній и воспоминаній.

Я мигомъ вспомнилъ многое и понялъ, что былъ влюбленъ, да, влюбленъ, конечно влюбленъ, и не разъ, не два, а нѣсколько разъ въ жизни. И теперь, измученный, избитый, утомленный, съ тоскою въ сердцѣ, съ туманомъ въ головѣ, я воскресилъ передъ собой милые образы и самъ не замѣтилъ, какъ губы мои прошептали:

— Да, былъ влюбленъ!

Дермидоновъ захохоталъ.

— А, каковъ, каковъ! Слушайте, господа, слушайте!.. Ну, а какъ же ты былъ влюбленъ? Цѣловался съ барышнями, а?

Антиповъ, все ещо сидѣвшій за столомъ и писавшій, вдругъ бросилъ перо и обратился къ Дермидонову.

— Да перестань ты со своими пошлостями! Оставь ты его, дай спать, вѣдь, онъ маленькій…

— Хорошъ маленькій, — пробурчалъ Дермидоновъ, но все же послушно всталъ и направился къ себѣ на кровать.

Я закутался съ головою въ одѣяло и, самъ не знаю отчего, заплакалъ. Все мое тѣло ныло и болѣло. Наконецъ, мнѣ стало такъ душно, что я не могъ дольше выдержать и освободилъ голову изъ-подъ одѣяла.

Лампа была потушена, спальню едва озарялъ тусклый ночникъ, поставленный на окошко. Съ кровати Дермидонова раздавался неистовый храпъ и ему вторило легкое подсапыванье Розенкранца. Ворконскій лежалъ неподвижно какъ мертвецъ. Антиповъ, очевидно, не спалъ и, время отъ времени, повертывался съ боку на бокъ.

Я нѣсколько пришелъ въ себя; слезы мои остановились; но я не могъ успокоиться. Я переживалъ весь этотъ день, и оставался въ безнадежномъ недоумѣніи передъ всѣмъ, съ чѣмъ познакомился. Бѣдный Алексѣевъ, бѣдный «старичекъ», который скоро умретъ, которому родные не отвѣчаютъ и совсѣмъ забыли, покинули въ этомъ холодномъ пансіонѣ, когда докторъ сказалъ, что онъ можетъ жить только въ деревнѣ… За что насъ всѣхъ такъ мучаютъ, кормятъ такими противными кушаньями, а надзиратели тутъ же ѣдятъ другое, вкусное? Развѣ ученики не тѣ же люди? А этотъ ужасный мальчишка, такъ накинувшійся на меня! За что? Почему? А злой французъ-надзиратель? Что же будетъ дальше?.. Развѣ можно такъ жить?..

«Нѣтъ, завтра пріѣдетъ мама, я ей скажу, скажу все… Я не могу, я самъ умру здѣсь еще, можетъ быть, раньше Алексѣева… Я не могу!..»

«Домой… домой… домой…» отчаянно про себя повторялъ я, снова заливался слезами, снова дрожалъ всѣмъ тѣломъ, и несчастнѣе меня не могло быть существа на свѣтѣ…

V

Часы въ сосѣдней комнатѣ, въ той самой комнатѣ, гдѣ стоялъ скелетъ, о которомъ впрочемъ я теперь не думалъ и даже позабылъ, давно уже пробили полночь, а я все еще не спалъ подъ гнетомъ своихъ мыслей и страданій.

Въ спальнѣ становилось все холоднѣе и холоднѣе. Я ворочался съ боку на бокъ, кутаясь въ одѣяло. Но это не помогло. Я дрожалъ какъ въ лихорадкѣ.

Пробилъ часъ — сонъ не приходилъ, пробило два. Дермидоновъ громко бредилъ и ругался во снѣ. Розенкранцъ чихалъ и кашлялъ. Ночникъ зашипѣлъ и погасъ. Страшная тьма охватила меня, и я уже не зналъ, гдѣ я и что это такое кругомъ.

И вдругъ мнѣ показалось такъ ясно, такъ страшно ясно, что я лежу въ могилѣ, въ холодной и сырой могилѣ. Я не могъ пошевельнуться и уже совсѣмъ навѣрно зналъ, что вотъ стоитъ только мнѣ протянуть немного руку — и она дотронется до стѣнки гроба. Мое сердце то совсѣмъ почти замирало, то болѣзненно, мучительно билось… Протянуть руку или нѣтъ? А что если въ самомъ дѣлѣ?.. Нѣтъ, ни за что!.. Нѣтъ!

Я только дрожалъ и чутко прислушивался.

Но вотъ моя рука будто невольно, будто сама собой высвободилась изъ-подъ одѣяла, сдѣлала движеніе — и встрѣтила что-то холодное, страшно холодное. Ужасъ охватилъ меня. Я совсѣмъ позабылъ, что это стѣна. Мнѣ казалось, что вотъ сейчасъ я задохнусь. Наконецъ, я нѣсколько успокоился и почувствовалъ, что лежу на кровати. Я слышалъ только біеніе моего собственнаго сердца, холодный потъ покрывалъ мой лобъ.

Но это что такое? Что-то пискнуло и зашумѣло, опять пискъ… еще и еще… ближе, ближе!.. Вотъ что-то какъ-будто катится по полу, будто упало у самой кровати и вдругъ быстро шмыгнуло по моимъ ногамъ.

Я вскочилъ какъ сумасшедшій и закричалъ. Никто не услышалъ моего крика, всѣ крѣпко спали. Я не зналъ, что дѣлать и, объятый теперь уже исключительно паническимъ страхомъ, закутался съ головою въ одѣяло и ждалъ, что вотъ-вотъ сейчасъ кто-нибудь въ меня вцѣпится и задушитъ.

Ко всему этому я внезапно вспомнилъ о близкомъ сосѣдствѣ скелета. А вслѣдъ затѣмъ мнѣ пришла въ голову одна невѣроятно-нелѣпая мысль и, несмотря на всю свою нелѣпость, довела меня до послѣдней степени ужаса. Мнѣ вдругъ представилось, что въ тюфякѣ, на которомъ я лежалъ, зашиты «человѣческія кости». Какъ это могло случиться, зачѣмъ? Я на этомъ не останавливался, но я ихъ «почти чувствовалъ» подъ собою. Мнѣ хотѣлось встать и бѣжать; но, вѣдь, за предѣлами кровати было еще страшнѣе…

Вѣдь, ужъ конечно, только что спущу я ногу, и ее непремѣнно схватятъ, а если и не схватятъ, то она дотронется до чего-нибудь «такого», я не зналъ до чего, но зналъ, что ужаснѣе этого «чего-то» ничего и не можетъ быть на свѣтѣ…

Наконецъ, всѣ мои мысли, весь ужасъ вдругъ какъ-будто сразу оборвались, все застилалось туманомъ, туманъ разростался… все исчезло…

Я заснулъ.

«Дзинь!.. дзинь!.. дири-дири-дзинь!..» ближе, ближе, почти подъ самымъ ухомъ.

«Что это такое? Что?!