Вампир из Суссекса

Когда наш хозяин вернулся, по темному лицу его нетрудно было угадать, что все обстояло по-прежнему. С ним пришла высокая худенькая смуглая девушка.

— Чай готов, Долорес? — сказал Фергусон. — Последите, чтобы ваша хозяйка ни в чем не нуждалась.

— Она очень больна, — заплакала Долорес, глядя на Фергусона негодующими глазами. — Она не хочет есть. Она очень больна… Нужен доктор. Я боюсь оставаться с нею без доктора.

Фергусон взглянул на меня вопросительно.

— Я был бы очень рад оказаться полезным…

— Пожелает леди принять доктора Ват- сона?

— Я и не спрошу ее! Ей нужен доктор… Пойдемте со мной!

— Я иду!

Я последовал за девушкой, которая взволнованно вела меня по каким-то извилистым коридорам. Мы подошли к массивной обитой железом двери. Взглянув на нее, я подумал, что Фергусону нелегко было бы проникнуть в комнаты своей жены силой. Девушка вынула из кармана ключ, и тяжелая дубовая рама заскрипела на петлях. Я вошел — и она быстро заперла за мною двери.

Несомненно, лежащую на постели женщину била сильная лихорадка. Она, казалось, была в полубессознательном состоянии, но когда я вошел, она подняла ко мне свои прекрасные, но измученные глаза. Увидев незнакомца, она очевидно, успокоилась и опустилась на подушки.

Я подошел к ней, сказал несколько ободрительных слов. Она не двигалась, пока я щупал ее пульс и мерил температуру. У меня создалось впечатление, что болезнь ее была вызвана сильнейшим нервным потрясением.

— Она лежит так уже день, два дня. Я боюсь, что она умрет! — сказала горничная.

Женщина повернула ко мне свое пылающее красивое лицо. — Где мой муж?

— Он внизу и хотел бы видеть вас.

— Я не хочу его видеть! Я не хочу…

Казалось, она начинает бредить.

— Злой дух! О, что мне делать с этим дьяволом!

— Не могу ли я чем-нибудь помочь вам?

— Нет! Никто не может мне помочь! Все кончено… Все погибло… Что бы я ни делала, все погибло…

У этой женщины была странная фантазия. Я никак не мог представить себе милого Боба Фергусона дьяволом.

— Ваш муж горячо любит вас, — сказал я! Он глубоко скорбит о случившемся.

Она снова остановила на мне свои глаза.

— Он любит меня! Да!.. Но разве я не люблю его? Я приношу себя в жертву, чтобы не разбить его сердце. Вот как я его люблю. А он мог подумать, мог сказать обо мне такое…

— Он глубоко несчастен. Но он не может понять!

— Он не может понять? Но он должен был поверить!

— Не хотите ли повидаться с ним? — снова спросил я.

— Нет, нет. Я не могу забыть его ужасных слов! И его взгляда. Я не хочу видеть его. А теперь идите… Вы ничего не можете для меня сделать. Скажите ему только одно: я хочу видеть своего ребенка! Я имею право на это. Это — единственное, что я имею сказать ему.

Она повернула голову к стене и замолчала.

Я вернулся вниз, в комнату, где у камина сидели Холмс и Фергусон. Фергусон угрюмо слушал мой рассказ о визите к его жене.

— Как могу я послать ей ребенка? — сказал он. — Откуда я могу знать, не овладеет ли ею вновь этот странный импульс? — Как я могу забыть, что видел его кровь на ее губах?

Он вздрогнул.

— Ребенок в сохранности у миссис Мэзон. И он должен остаться там.

Изящная горничная подала нам чай. Когда она разносила его, дверь снова открылась и в комнату вошел мальчик с бледным лицом, светлыми волосами и яркими синими глазами, которые вспыхивали волнением и радостью, когда останавливались на лице отца. Он подбежал к нему и обнял его с порывом любящей женщины.

— О, папочка, — вскричал он. — Я не знал, что ты уже здесь. Я бы поехал встречать тебя. Я так рад тебя видеть!..

Фергусон мягко освободился из его объятий которые, по-видимому, немного смутили его.

— Я вернулся рано, дорогой мой, — сказал он, ласково гладя светлую голову сына, — потому что друзья мои — мистер Холмс и доктор Ватсон любезно согласились приехать сюда и провести с нами вечер.

— Это тот самый мистер Холмс, сыщик?

— Да!

Мальчик очень внимательно и, как мне показалось, недружелюбно взглянул на нас.

— А второй ваш сын? — спросил Холмс, — нельзя ли нам ознакомиться и с бэби?

— Попроси миссис Мэзон принести сюда бэби, — сказал Фергусон.

Мальчик ушел.

Вскоре он вернулся. За ним шла высокая худощавая женщина с прелестным ребенком на руках. Фергусон взял темноглазого золотоволосого мальчика и нежно поцеловал его.

— Не понимаю, как кто-нибудь может пожелать сделать ему больно, — пробормотал он, — взглянув на маленький красный след на шейке ребенка.

Я случайно посмотрел на Холмса и увидел на лице его чрезвычайное напряжение. Его лицо, казалось, было вырезано из слоновой кости, а глаза только что устремленные на отца и сына с любопытством разглядывали что-то на другой стороне комнаты. Следя за его взглядом, я мог лишь установить, что он смотрит сквозь окно на печальный мокрый сад. Правда, ставни наполовину прикрывали окно и затеняли вид, но все же не было сомнения, что именно окно приковало к себе все внимание моего друга. Затем он улыбнулся и перевел глаза на ребенка. На его нежной шейке алело красное пятнышко. Не говоря ни слова, Холмс внимательно осмотрел его. Он взял ручонку мальчика.

— Добрый вечер, маленький мужчина! Ты странно вступил в жизнь. Я хотел бы переговорить с вами с глазу на глаз, няня.

Он отвел миссис Мэзон в сторону и о чем-то серьезно заговорил с нею. Я расслышал только его последние слова:

— Я надеюсь, вам уже недолго придется опасаться!

Нянька, по-видимому, молчаливая и сдержанная женщина вышла вместе со своим питомцем.

— Что это за женщина? — спросил Холмс.

— Она не слишком приветлива, как вы видите, но это золотое сердце. Она обожает ребенка…

— Нравится она вам, Джеки?

Холмс внезапно обернулся к мальчику, выразительное лицо которого потемнело, он покачал головой.

— Джеки очень строг, — улыбнулся Фергусон, обнимая сына, — К счастью, я принадлежу к числу его симпатий.

Мальчик прижался к отцу.

— Иди, маленький Джеки, — сказал Фергусон.

Он любящими глазами следил за сыном, пока тот не скрылся за дверью.

— Сейчас я чувствую, мистер Холмс, — сказал он, — что напрасно побеспокоил вас! Что можете вы сделать во всем этом? С вашей точки зрения это вероятно исключительно сложное и тонкое дело.

— Безусловно, — сказал мой друг.

— Но сложность никогда не отпугивала меня. Фактически я разрешил дело прежде чем мы оставили мою квартиру. Мне оставалось лишь наблюдениями подкрепить свои заключения.

Фергусон провел рукою по лбу.

— Ради Бога, мистер Холмс, — сказал он хрипло, — если вы видите правду во всем этом ужасе — почему же вы молчите. Что мне делать?!

— Разумеется мне следует объясниться. Но не хотите ли вы позволить мне действовать по-своему? Скажите, Ватсон, леди Фергусон в состоянии принять нас?

— Она больна, но находится в сознании.

— Хорошо. Мы можем выяснить это все лишь в ее присутствии. Пойдемте к ней.

— Но она не хочет меня видеть! — воскликнул Фергусон.

— Нет она хочет! — уверенно возразил Холмс.

Он написал несколько строк на листке бумаги.

— Ватсон, вы уже были там. Не хотите ли передать леди эту записку?

Я снова поднялся наверх и вручил записку Долорес, которая опасливо приоткрыла дверь.

Я услышал в комнате крик, крик радости и изумления. Долорес выглянула.

— Она согласна. Пусть они придут, — сказала она.

Я позвал Фергусона и Холмса. Когда мы вошли Фергусон сделал шаг по направлению к жене, но она, приподнявшись на постели, вытянула руки, точно отталкивая его. Он опустился в кресло. Холмс сел рядом с ним, леди смотрела на него широко раскрытыми изумленными глазами.

— Мне кажется, мы можем обойтись без Долорес, — сказал Холмс. — О, конечно, если вы предпочитаете, чтобы она осталась, — я не вижу никаких препятствий к этому… Итак, мистер Фергусон, я человек деловой, и мои методы — коротки и прямы. Быстрая операция наименее болезненна! Позвольте мне начать с приятного. Ваша жена — достойнейшая женщина!

Фергусон вскочил с радостным криком.

— Докажите это мистер Холмс. — и я ваш должник на всю жизнь.

— Хорошо! Но делая это, я все же нанесу вам глубокую рану…

— Я ничего не боюсь! По сравнению с этим — все пустяки.

— В таком случае, я изложу вам ход моих мыслей на Бэкер-Стрит. Мысль о вампире казалась мне абсурдной. Таких вещей не случается в криминальной практике Англии. И все же ваше наблюдение было совершенно точным. Вы видели, как она приподнялась от колыбели, и на губах ее была кровь.

— Да.

— Но разве вам не случалось слышать, что кровоточащую ранку сосут по другой причине… вовсе не с целью выпить кровь. Не слыхали вы разве об английской королеве, которая высосала такую рану с целью вытянуть из нее яд?

— Яд?

— Южно-американский дом… Мой инстинкт почувствовал существование отравленного оружия среди вашей коллекции еще раньше, чем мой глаз увидел его. Конечно, яд мог быть и иного происхождения, но именно так случилось на этот раз. Когда я увидел пустой флакончик за маленьким луком для птиц я не удивился. Если уколоть ребенка такой стрелой, смоченной в кураре или в другом каком-нибудь дьявольском яде, — он несомненно умрет, если только ранка не будет высосана.

А собака? Совершенно естественно, желая применить яд, сперва надо испытать его действие на собаке.

Я не предусматривал этого, но это очень укрепило мои подозрения.

Вы понимаете? Ваша жена боялась и следила… И действительно, она поймала момент и спасла жизнь своему ребенку. Но она не решилась сказать вам правду, т. к. знала, как вы любите сына и не хотела разбить ваше сердце.

— Джеки!

— Я наблюдал за ним, когда, вы ласкали малыша. Его лицо ясно отражалось в стекле окна. Я увидел ревность, такую жестокую ревность, какую мне редко приходилось видеть на человеческом лице.

— Мой Джеки!

— Вы должны понять его, мистер Фергусон. Это тем более печально, что это является извращенной любовью, безумной любовью к вам и быть может к покойной матери. Вся душа Джеки заполнена ненавистью к этому прелестному ребенку, чья красота и здоровье составляют такой разительный контраст с собственной его слабостью.

— Боже мой! Но это невероятно…

— Сказал я правду, мадам?

Леди рыдала, зарывшись головой в подушки. Теперь она обернулась к мужу.

— Как могла я сказать вам все это, Боб? Я чувствовала, каким ударом это будет для вас. Я предпочла молчать и ждать, предпочла, чтобы вы узнали это как-нибудь помимо меня. Когда этот джентльмен, который, по-видимому, является могучим волшебником, написал, что он знает все, я обрадовалась…

— Мне кажется, год путешествия на корабле окажет прекрасное действие на Джеки, — сказал Холмс, подымаясь со стула. — Один пункт выяснен, мадам. Мы отлично понимаем, что заставило вас поднять руку на Джеки. Материнское терпение тоже имеет границы. Но как решились вы оставить ребенка, в эти последние два дня?

— Я рассказала миссис Мэзон! Она знает.

— Совершенно верно. Так я и думал. Мне кажется, нам время, идти, — шепнул Холмс.

И мы тихо вышли из комнаты.

Фергусон стоял у постели почти задыхаясь.

— Предоставим остальное им самим.