Луис Ламур

Верхом по Темной Тропе

(Сэкетты-16)

Посвящается дядюшке Дэну Фримену из Сент-Клауда

1

Старый дом стоял на гребне холма в двухстах ярдах от ворот. Обзору не мешали ни кусты, ни деревья, а в пределах полумили ни норы, ни другого укрытия.

Дом был обветшалый, побитый непогодой и ветрами, давно не крашенный. По ночам в окнах не светился огонь, и днем двор казался пустынным, но тех, кто наблюдал за домом, провести непросто.

— Она точно там. Дотронься до ворот — узнаешь. Засела в комнатах, стрелять умеет.

Позади дома вздымались горы — крутые, зазубренные склоны, изрезанные уступами и осыпями, покрытые непролазными зарослями и буреломом. Почти сразу за домом находился вход в каньон: над крышей виден разворот его верхних уступов.

— Старый Тэлон строил дом на совесть. Когда закончил, у него оказался самый красивый дом от Нового Орлеана до Фриско. На него тогда работали тридцать крепких парней… целая армия.

— А сколько у нее сейчас? — спросил Мэттью.

— Двое или трое, не больше. Самая лучшая ее земля и все родники — позади дома, но туда не попасть кроме как через ранчо. Однако эта старая ведьма не дает пройти никому.

— Ей ведь надо спать? — спросил Брюер.

— Конечно, спит, но узнать бы когда. Дотронься до ворот, — вмиг разнесет тебе тыкву.

— Говорят, старый Тэлон понимал, что когда-нибудь придется держать осаду, потому запас столько пороха и жратвы, что хватит на всю жизнь.

Трое мужчин не сводили с дома глаз, раздражение смешивалось с восхищением. Затем они принялись за кофе, тот кипел на маленьком костре.

— Фланнер прав. Единственный выход — тормошить ее днем и ночью. Рано или поздно заснет, тогда прорвемся. За домом в каньонах самая лучшая в мире земля, ее поят горные ручьи и защищают склоны гор. Чертова старуха не имеет права держать такую землю за собой, не говоря уж о сотне тысяч акров на равнинах, которые может объявить своими.

— Как получилось, что у них так много земли?

— Тэлон был первым белым, который поселился в этих краях. Когда приехали с напарником, тут не было ничего, кроме индейцев и диких тварей. Напарник охотился за мехом, но Тэлон увидел это место и сразу прикипел к нему, зная, что сотня тысяч акров ничего не значат без воды с гор.

Тэлон с напарником построили хижину и здесь перезимовали, напарник забрал весь мех, а Тэлону достались дом и земля. Весной напарник пошел дальше. Тэлон остался, дрался с индейцами, охотился на бизонов, промышлял мехом и поймал несколько одичавших лошадей…

Прошло несколько лет, и через эти места пошли караваны с переселенцами. У Тэлона была еда. Он растил зерно и вялил оленину тоннами, менял у переселенцев выдохшийся скот на еду.

Скот держал в каньоне, где не нужны помощники, чтобы за ним присматривать, и на этой траве, да с такой водой быстро получил кучу приплода. А между тем он смотался на Восток и взял себе женщину с холмов Теннесси. Как я слышал, она какая-то родственница его старого напарника.

— Тэлона нет в живых?

— Говорят, убили из засады. Никто не знает, кто.

— А правда, что это она разбила коленки Фланнеру?

— Ага. Когда ее старик умер, Фланнер решил, что жена Тэлона Эм уедет в Штаты, но она так и не уехала. Больше того, она думает, что это Фланнер убил Тэлона.

Фланнер приехал, чтобы выгнать ее отсюда, а она дала подойти ему поближе. Когда он был в сотне ярдов, Эм остановила его пулей по ногам, а потом сказала, кто он есть… или что она о нем думает.

Она сказала, что не будет его убивать, а хочет, чтобы он жил сто лет и каждый день жалел о том, что сделал. Потом всадила в него пулю 50-го калибра и раздробила оба колена. С тех пор Джейк Фланнер не сделал ни шагу без костылей.

Задул сильный ветер, и трое мужчин начали ставить навес. Ночь обещала быть дождливой.

Время от времени они оборачивались, чтобы посмотреть на большой мрачный дом, стоящий на далеком открытом всем ветрам холме, — унылый, одинокий и суровый, как женщина, что ждала внутри.

Эмили Тэлон прислонила длинноствольную винтовку к дверному косяку и, щурясь, поглядела на улицу через ставни. С потемневшего неба лил косой дождь. Так им и надо, мрачно подумала она, у них будет жалкая ночка. Она вернулась, чтобы разжечь огонь и подогреть чай.

Время от времени Эм подходила к окну и вглядывалась вдаль. Неплохо было бы, чтобы кто-нибудь ее подменил. Но последний из помощников умер. Она сама похоронила его и теперь осталась одна.

Эм была очень старой и уставшей. Если бы только вернулись домой мальчики! Очень хотела, чтобы приехали оба. И говорила себе, что она несправедливая старуха, так как больше надеется на возвращение Майло. Майло умеет обращаться с револьвером и не знает жалости. Сейчас ей нужен жестокий человек, чтобы помочь укротить эту шайку, и Майло может это сделать.

Младший сын пошел в нее. Тэлоны были сильными, работящими и поумнее многих других. Они были с характером, рисковые все как один — те, которых она знала или о которых слышала, — но Майло был еще и безжалостным.

Всякий, кто переходил Майло дорогу, шел на риск. Он никому не давал спуску. Если кому-то хотелось поссориться с Майло, то ему следовало хвататься за револьвер безо всяких там разговоров.

Эм Тэлон была высокой и худой. Девушкой она жалела лишь об одном: что немножко не дотянула до шести футов. Все ее братья были ростом за шесть футов, и ей хотелось, чтобы и она была такой же высокой, но ей не хватило четверти дюйма.

Платье у нее было старое, серое, бесформенное. Туфли принадлежали покойному мужу, но, хотя и были ей велики, на ногах сидели удобно. Эм Тэлон было 67 лет, и 47 из них она прожила на ранчо «МТ».

Давным-давно она одна жила в хижине в Кумберлендах, когда Па подъехал к ее двери. Он был красивым, видным мужчиной, в одежде, купленной в магазине, в высоких сапогах, на гнедом коне, который ступал, как танцор. За оградой, недалеко от того места, где она срезала цветы, он натянул поводья.

— Меня зовут Тэлон, — сказал он, — и я ищу Эм Сакетт.

— На что она вам?

— Я приехал свататься. Ее двоюродный брат был моим напарником далеко в сверкающих горах. Она задумчиво оглядела его.

— Я Эмили Сакетт, — сказала она, — а сидя на лошади вы много не насватаете. Слезайте и заходите в дом.

Тем летом ей исполнилось двадцать, по меркам горцев она стала старой девой. Уже через две недели они поженились и хорошо провели медовый месяц в Новом Орлеане.

Потом она рядом с Тэлоном приехала в страну бизонов и индейцев. Когда они подъехали к ранчо, Эмили не поверила своим глазам. Такого большого дома она не видела нигде, даже в Новом Орлеане… а в сотне миль отсюда не было ни одной хижины или землянки, а городок — за две сотни или больше. Ее называли Эм, а имя Тэлона начиналось с «Т», поэтому для клейма они выбрали буквы «МТ», и их ранчо стало известно всем как «Эмпти».

Теперь Па не стало, но они прожили вместе много замечательных лет. Па умер, а человек, который убил его, сидел там, в городе, с двумя перебитыми коленями и сердцем, изъеденным ненавистью к женщине, сделавшей из него калеку. Фланнер возненавидел Тэлона с того самого момента, как повстречался с ним. Ненавидел его и завидовал, потому что у Тэлона было то, чего всю жизнь добивался Фланнер. Джейк Фланнер решил, что самый легкий способ получить желаемое — отнять его у Тэлона.

Вначале он пытался запугать хмурого старика, но у того не было страха, Поэтому он убил его или нанял убийц, уверенный, что после смерти мужа Эм уедет. Ни один человек не посмеет стоять у него на пути… но она стояла.

В большом старом доме было холодно, а в комнатах темно. Остатки последнего закатного света пробивались сквозь тяжелые ставни. В спертом воздухе висела пыль. Когда женщина стоит на часах, у нее нет времени на домашние дела. Та, у которой был самый аккуратный домик на Кумберлендских холмах, теперь могла жить только на кухне.

Тэлон, как и его предки всю жизнь строил. Его предшественники приехали из Французской Канады, чтобы построить здесь речной пароход. Первый из его рода, поселившийся к западу от Атлантического побережья, был корабельным плотником, и с тех пор все они остались корабельными плотниками, строителями мельниц и все работали с деревом.

Па построил несколько кораблей и речных пароходов, с дюжину мельниц и мостов и, наконец, этот дом. Он все делал своими руками, и добротно. Он валил лес, сушил его и разделывал каждый ствол. Он сам заложил фундамент и выложил его массивными камнями. Он готовился к любой неожиданности.

Выглянув в окно, Эм увидела, что мужчины сжались под брезентовым навесом, избиваемые ветром и дождем. При вспышках молний она видела кое-что еще: каждая скала — по меньшей мере дюжина скал — на той стороне, что обращена к дому, раскрашена белым с отчетливо выписанными черными цифрами. Эти цифры обозначали расстояние в ярдах от двери до той самой скалы. Па был предусмотрительным человеком и предпочитал стрелять наверняка.

Но теперь Па не стало, и она одна, а ее сыновья не знали, как отчаянно нужны ей.

Она выдохлась. Ее кости болели, и когда садилась, то вставала с усилием. Даже заварка чая давалась ей с трудом, а иногда, усаживаясь в кресло отдохнуть, она думала, что хорошо бы просто остаться сидеть и никогда больше не вставать.

Это было бы легко, слишком легко, а ей никогда ничего не давалось просто.

Она растила детей, не выпуская из рук винтовку. Эм на своих плечах принесла на ранчо двух ковбоев — обоих раненных в живот и стонущих.

Первым человеком, которого она убила, был отбившийся от племени киова бандит-индеец, последним — подручный Джейка Фланнера. Между этими было еще несколько, но она не считала сколько.

Они выиграют. Она не вечна, и Джейк Фланнер мог нанять много людей. Он мог держать их там, за окнами, пока она не выдохнется окончательно и вместе с ней — ее желание победить.

Пока она умудрялась хоть немного вздремнуть, и ей этого хватало — ведь старики спят меньше, чем молодые. Но однажды она вздремнет чуть дольше, чем следует, и они поднимутся к дому и прикончат ее.

Они подожгут дом. Для них это самый простой выход. Потом скажут, что дом загорелся случайно, а она погибла в огне. Объяснение будет правдоподобным, и кто бы ни приехал разбираться — если вообще кто-то приедет — захочет поскорее все закончить и уехать.

Ближайший представитель закона жил за много миль отсюда, а тропы здесь нелегкие.

У Эмили Тэлон оставалась единственная надежда: ее мальчики вернутся домой. Ради этого она и жила, ради этого боролась.

— Береги ранчо для детей, — всегда говорил Па. Знал ли он, как долго это продлится?

Когда умер Па, из сыновей оставались в живых только двое. Самый старший погиб в шестнадцать лет на него упала лошадь, а второго убили индейцы на равнинах Западной Небраски. Третий скончался всего через четыре недели после рождения, а четвертый умер в перестрелке с бандитами, пытавшимися угнать скот, прямо здесь, на «Эмпти».

Двое оставшихся были совсем разными — и в годах, и в поступках. Барнабас с самого начала хотел уехать учиться в Канаду; он так и сделал. Когда его обучение почти закончилось, он поехал доучиваться во Францию и жил там у родственников. Сейчас служил во французской армии или где-то еще.

Майло был на восемь лет моложе. Если Барнабас спокойный, вдумчивый и прилежный, то Майло — порывистый, энергичный и вспыльчивый. В пятнадцать лет он выследил и убил бандита, застрелившего брата на «Эмпти». Через год он убил разбойника на границе Техаса и Оклахомы. В семнадцать лет вступил в армию конфедератов, дослужился до сержанта, затем до лейтенанта. Война закончилась, и они больше не слыхали о нем.

Не приходило вестей и от Барнабаса. Его последнее письмо пришло из Франции несколько лет назад.

…Эм Тэлон подбросила веток в огонь, потом прошаркала в передний холл поглядеть в окно. Беспрерывно сверкала молния, и она не увидела и не услышала ничего, кроме дождя.

Эм боялась дождя, потому что в грозу и дождь она хуже видела и слышала. А ее «наблюдатели» зарылись в норы под скалами.

Фланнер и его люди еще не знали о ее «наблюдателях». Рядом с воротами во дворе было насыпано несколько куч камней и хвороста, и в них жили сурки. Они не раз предупреждали ее, когда рядом появлялось что-то незнакомое, и она воспринимала их свист как сигнал тревоги.

Вернувшись к креслу, Эмили осторожно опустилась в него и со вздохом откинулась на спинку. Было время, когда она скакала по этим самым равнинам, свободная, словно ветер, скакала рядом с Тэлоном, чувствуя, как бьется ветер в волосах, как солнце греет спину.

В первые, самые тяжелые годы она работала на лошади с лассо, как самый настоящий ковбой. Она охотилась, чтобы накормить семью, помогала натягивать на ограду первую проволоку, привезенную на ранчо, и ворочать лебедку, когда Па копал колодец.

Теперь она стала старой и уставшей. После длинных и бессонных ночей она дрожала, но страха не было. Эм надеялась только на одно — когда в конце концов они придут за ней, она проснется вовремя и успеет выстрелить.

Раньше ее ничто не пугало, но тогда рядом был Па, а теперь его не стало.

Мало-помалу ее усталые мускулы расслабились. За окном грохотал гром, и за щелями ставней коротко блистала молния. Скоро надо опять проверять двор. Скоро.

Ее глаза закрылись… только на минутку, сказала она себе, только на одну короткую, благословенную минутку…

2

Мне не надо было напоминать, что пора искать место, где можно укрыться от дождя и поесть чего-нибудь горячего и вкусного. Может, и выпить. Длинноногий, костлявый чалый подо мной убегался и шел уже с трудом. Мы с ним хорошо проехались. Кажется, на этот раз я сбежал от неприятностей, но делать прогнозы поостерегусь, пока не увижу, какие карты сдала мне судьба.

Сверкнула молния, и в стороне в ее свете блеснули мокрые от дождя крыши. Холодная капля скользнула с шеи на спину. Я выругался.

Я не имел понятия, чей на мне дождевик, но был рад, что захватил его с собой, а не оставил вместе с владельцем. Во всяком случае, несколько дней он будет лечить головную боль от моего удара, и ему лучше побыть в постели.

Впереди был городок, это точно. Или то, что в этих краях сходило за городки.

Невдалеке стояло шесть-восемь домов, которые могли быть магазинами или салунами, а также хибары, где жили люди. В одном из домов свет горел сразу в четырех окнах, и над двумя из них висела вывеска «Отель», поэтому я повернул к конюшне.

Там никого не было, и я нашел свободное стойло, разнуздал лошадь, протер ее сухим сеном и, забрав с собой винтовку и седельные сумки, пошел к воротам. И вдруг из-за угла, стелясь по земле, вынеслась упряжка. Я в это время собирался перейти Дорогу и едва успел отскочить, чтобы меня не переехали.

Поравнявшись с отелем, ездок натянул вожжи, спрыгнул с повозки и оказался худенькой девушкой в промокшем насквозь платье, которое прилипало к довольно приличной фигурке. Она привязала лошадей и вошла в салун.

Когда я открыл дверь и тихо вошел, она стояла посреди комнаты, вся вымокшая, в дорожной грязи, и была в центре внимания.

В салуне толпились человек пять-шесть. Большой белокурый мужчина в красной рубашке с гадкой ухмылкой стоял у бара.

— Это та приблудшая, что взялась работать на Спада Тейвиса, — говорил он.

— Похоже, она сбежала и бросила беднягу Спада, а он ведь столько от нее ждал.

— Я хотела бы поговорить с хозяином этого заведения, — сказала девушка. — Пожалуйста, скажите, где он. Мне нужна работа.

— Недостаточно толста на мой вкус. — Говорящий был невысоким крепким брюнетом. — Я люблю пышненьких, чтобы было за что подержаться. А эта слишком костлявая.

Я тихонько прикрыл дверь и остановился. Сцена мне не очень нравилась, но я не искал приключений. Трое из присутствующих старались не обращать внимания, но видно было, что происходящее им не по нутру. Мне тоже.

Никто не говорит, что Логан Сакетт герой. Я всю жизнь мотался по диким тропам и уводил то здесь, то там пару лошадей, да и скот тоже. Мне случалось скакать вместе с жесткими ребятами, и время от времени по моим следам шли люди с веревкой, но я никогда не беспокоил женщин.

— Эй ты, — сказал ей блондин, — иди-ка сюда.

— И не подумаю. — Она была испугана, но держалась молодцом. — Я честная девушка, Лен Спайви, и ты это знаешь. Он рассмеялся, потом медленно выпрямился:

— Ты идешь или мне к тебе подойти?

— Оставьте ее в покое, — сказал я.

На секунду все замерли. Можно было подумать, будто я разбил окно или что-то в этом роде — так все вдруг остановились и повернулись ко мне.

Смотреть-то, правда, было особенно не на что. Я — крупный парень, вешу фунтов 215 и большая часть их расположена на груди и плечах. У меня обвислые усы и трехдневная щетина. Стригся не помню когда, в моей замызганной шляпе дырка от пули, которую схлопотал не так уж давно. Дождевик расстегнут, кожаные штаны намокли, а сапоги такие стоптанные, что большие калифорнийские шпоры подволакиваются по полу.

— Что вы сказали? — блондин смотрел на меня так, словно не мог себе поверить. Кажется, еще никто не мешал ему делать то, что он пожелает.

— Я сказал, оставьте ее в покое. Не видите, леди промокла, устала, и ей нужна комната.

— Не лезьте не в свое дело, мистер. Если ей нужна комната, может занять мою — вместе со мной. Я повернулся к ней:

— Не обращайте внимания на эти разговоры, мэм. Садитесь вон туда, а я побеспокоюсь, чтобы вам принесли поесть и попить.

Блондину я не очень-то понравился.

— Незнакомец, — сказал он, — лучше поостерегитесь. Это чужой для вас город. На вашем месте я бы оседлал то, на чем приехал, и смотался бы отсюда.