Помоги проекту - поделись книгой:
Рождественская пѣснь въ прозѣ
Переводъ бар. С. А. Врангель
Строфа I
Духъ Марли
Дѣло началось съ того, что Марли умеръ. Насчетъ этого не могло быть ни малѣйшаго сомнѣнія. Свидѣтельство о его смерти подписали священникъ его прихода, конторщикъ, хозяинъ похоронныхъ процессій и его душеприказчикъ. Самъ Скруджъ подписалъ его, а подпись Скруджа пользовалась полнѣйшимъ довѣріемъ всего биржевого міра, на чемъ бы ему ни было угодно ее поставить.
И такъ старикъ Марли былъ мертвъ, мертвъ, какъ дверной гвоздь [1].
Однако, позвольте. Я вѣдь вовсе не хочу сказать, будто доподлинно знаю, что ничего на свѣтѣ нѣтъ мертвѣе дверного гвоздя! Что касается меня лично, то я скорѣе склоненъ думать, что гробовой гвоздь является наиболѣе мертвымъ предметомъ во всей области желѣзной мелочи. Но вѣдь въ пріисканіи подобныхъ сравненій сказалась мудрость нашихъ предковъ и, конечно, не моимъ нечестивымъ рукамъ прикасаться къ этимъ священнымъ завѣтамъ. Такое посягательство грозило бы отечеству гибелью! Поэтому то, я надѣюсь, вы разрѣшите мнѣ, повторить еще болѣе энергично, что старикъ Марли былъ мертвъ, какъ дверной гвоздь.
Зналъ ли Скруджъ о его смерти? Безъ всякаго сомнѣнія. Да развѣ могло быть иначе? Вѣдь я ужъ и не знаю впродолженіи сколькихъ лѣтъ Марли и Скруджъ были компаньонами. Кромѣ того, Скруджъ былъ его единственнымъ душеприказчикомъ, единственнымъ администраторомъ его имущества, единственнымъ участникомъ его дѣла, единственнымъ наслѣдникомъ всего его капитала, единственнымъ его другомъ и единственнымъ человѣкомъ шедшимъ за его гробомъ. Но даже и Скруджъ не былъ столь потрясенъ этимъ грустнымъ событіемъ, чтобы не быть въ состояніи заключить въ самый день похоронъ очень выгодную сдѣлку, проявилъ себя чрезвычайно искуснымъ дѣльцомъ.
Упоминаніе о похоронахъ Марли заставляетъ меня вернуться къ началу моего разсказа. Въ томъ, что Марли умеръ не можетъ быть никакого сомнѣнія и это необходимо себѣ хорошо намотать на усъ, ибо вь противномъ случаѣ не окажется ничего сверхъестественнаго въ томъ, что я собираюсь разсказать.
Согласитесь, что, еслибы мы не были вполнѣ убѣждены, что отецъ Гамлета умеръ еще до поднятія занавѣса, то вѣдь его блужданія ночью, подъ сильнѣйшими порывами западнаго вѣтра, по собственнымъ владѣніямъ, не показались бы намъ нисколько болѣе поразительными, чѣмъ самая обыденная прогулка какого-нибудь пожилого господина по, — ну скажемъ, хоть по кладбищу св. Петра, съ цѣлью поразить и безъ того слабый умъ своего сына. Скруджъ былъ слишкомъ практиченъ, чтобы уничтожить на вывѣскѣ своего торговаго дома имя Марли. Оно красовалось надъ его дверью еще много лѣтъ спустя. Фирма его дома была извѣстна подъ двойнымъ именемъ: Марли и Скруджъ. Нѣкоторые же люди, новички въ торговомъ домѣ называли ее иногда «Скруджъ и Скруджъ», а иногда и просто «Марли». Но ему и то и другое имя было безразлично и онъ охотно отзывался на оба. Да, нечего сказать, тертый калачъ былъ этотъ Скруджъ! Порядочная таки жила и скряга! Пронырливый, хитрый, какъ лиса, скрытный и злой — ну словомъ закоренѣлый старый грѣшникъ! Жесткій и острый какъ кремень, изъ котораго никакое треніе никогда не вызвало ни одной добродѣтельной искры. Да, онъ ловко умѣлъ схватывать жертву своими цѣпкими, желѣзными пальцами, схватить, жать, мучить, терзать и такъ и не выпустить изъ своихъ ежовыхъ рукавицъ! Наполнявшій его душу холодъ леденилъ черты его старческаго лица, изсушалъ его, острый носъ, морщилъ его щеки, дѣлалъ его походку подпрыгивающей, глаза красными, тонкія губы синими, голосъ сварливымъ и гнусавымъ. Какой-то, словно, иней никогда не сходилъ съ его головы и бровей и остраго, выдающагося подбородка. Онъ всюду вносилъ съ собой свою низкую температуру, леденилъ воздухъ своей конторы въ лѣтнее время и ни на Іоту не согрѣвалъ его въ дни рождественскихъ святокъ.
Ни внѣшній холодъ, ни внѣшнее тепло не производили никакого вліянія на Скруджа. Лѣтнія жары такъ же не могли согрѣть его, какъ суровые морозы не могли сдѣлать его еще холоднѣе. Никакіе порывы вѣтра не могли быть яростнѣе и рѣзче, чѣмъ онъ самъ. Никогда падающій снѣгъ съ такимъ упорствомъ не добивался своей цѣли, никогда ливень не былъ болѣе неумолимъ. Никакое ненастье не было въ силахъ помѣриться съ нимъ, и самые безумные дожди, снѣжныя вьюги и градъ могли похвастаться передъ нимъ лишь однимъ преимуществомъ, тѣмъ, что они были щедры:- слово совершенно чуждое пониманію Скруджа.
Никогда никто не остановилъ его на улицѣ, чтобы спросить съ привѣтливымъ выраженіемъ лица:- «Дорогой Скруджъ, какъ бы поживаете? Когда навѣстите насъ?» Ни одинъ нищій не рѣшался подойти къ нему за подаяніемъ, ни одинъ ребенокъ не спрашивалъ его который часъ. Никогда въ жизни ни одна женщина, ни одинъ мужчина не просили его указать имъ дорогу. Даже собаки, вожаки слѣпыхъ, казалось знали его, и при встрѣчѣ съ нимъ быстро увлекали своихъ хозяевъ въ подворотни и шевелили хвостами, какъ бы говоря:- «Эхъ, хозяинъ, право лучше совсѣмъ не имѣть глазъ, чѣмъ имѣть такіе злые!»
Вы думаете, что все это хоть немного трогало Скруджа? Нисколько. Это именно и было то, чего онъ добивался. Идти одинокимъ по жизненнымъ путямъ, кишащимъ людьми, отстранять и пугать встрѣчныхъ, было для Скруджа такъ же сладко, какъ пирожное для маленькихъ лакомокъ.
Однажды, въ этотъ лучшій изъ всѣхъ хорошихъ дней года, въ рождественскій Сочельникъ, старый Скруджъ, погруженный въ свои дѣла, сидѣлъ у себя въ конторѣ. Погода была холодная, пронизывающая и вмѣстѣ съ тѣмъ пасмурная. Скруджу было слышно, какъ проходившіе по переулку взадъ и впередъ люди, дули себѣ въ руки, тяжело дыша, ударяли себя въ грудь и сильно топая, быстро передвигали ногами чтобы хоть какъ-нибудь согрѣться.
На городскихъ часахъ только что пробило три, а между тѣмъ было уже темно, какъ ночью, да и весь день почти не было свѣта. Зажигавшіеся въ окнахъ сосѣднихъ конторъ огни, представлялись какими-то красноватыми пятнами, расплывавшимися на темномъ фонѣ такого густого воздуха, что, казалось, его можно было осязать. Туманъ проникалъ внутрь домовъ черезъ всѣ щели и даже скважины замковъ. Снаружи онъ былъ такъ плотенъ, что, хотя эта улица и была одною изъ самыхъ узкихъ въ городѣ, дома напротивъ представлялись лишь какими то смутными призраками. Смотря на эти темныя облака, все ниже спускающіяся и обволакивающія все окружающее глубокою тьмою, можно было предположить, что природа, расположившись гдѣ то по близости, затѣяла что-то недоброе.
Дверь комнаты, въ которой сидѣлъ Скруджъ была пріотворена, чтобы хозяйскому глазу было удобнѣе наблюдать за конторщикомъ, помѣщавшимся рядомъ, въ угрюмой, маленькой каморкѣ, напоминавшей темный колодецъ. Скруджъ по своей скупости разводилъ у себя въ каминѣ самый маленькій огонь, огонь же въ комнатѣ конторщика былъ еще меньше:- казалось, что въ каминѣ лежалъ одинъ ничтожный кусокъ угля. Несчастный писарь дрожалъ отъ холода, но не могъ подбавить топлива, такъ какъ, ящикъ съ углемъ Скруджъ держалъ у себя въ комнатѣ, и каждый разъ, какъ бѣдный конторщикъ входилъ съ лопатой въ рукѣ за углемъ, хозяинъ неизмѣнно повторялъ, что будетъ вынужденъ расчитать его. Вотъ почему бѣдный конторщикъ надѣвалъ бѣлый вязаный шарфъ и старался согрѣться пламенемъ свѣчи. Но такъ какъ онъ не обладалъ сильнымъ воображеніемъ, то всѣ его старанія и пропадали даромъ.
— Богъ помощь дядя! Съ праздникомъ! — раздался веселый голосъ. Очевидно этотъ голосъ принадлежалъ племяннику Скруджа; онъ такъ быстро подошелъ къ дядѣ, что тотъ его замѣтилъ лишь когда раздалось его веселое привѣтствіе. Только благодаря этому Скруджъ не помѣшалъ ему войти.
— Ну тебя! — отозвался старикъ, — это еще что за глупости!
Племянникъ Скруджа, согрѣвшійся быстрою ходьбою въ туманномъ, морозномъ воздухѣ, весь горѣлъ; его разрумянившееся лицо было удивительно красиво. Глаза его блестѣли и паръ вырывался вмѣстѣ съ его дыханіемъ.
— Какъ! Рождество глупости, дядя? — сказалъ племянникъ. — Вѣдь, вы, конечно, не это хотѣли сказать?
— Нѣтъ, именно это, — отвѣчалъ Скруджъ. «Веселое Рождество!» Изъ за чего тебѣ быть такимъ веселымъ? Какое ты имѣешь право быть веселымъ? Ты, бѣднякъ?…
— Ну, ну, — весело воскликнулъ племянникъ, — а какое право имѣете вы быть не веселымъ? Какія причины можете имѣть вы, чтобы быть недовольнымъ? Вы?… Богачъ?…
— Ну!.. — промычалъ дядя, не имѣя на готовѣ лучшаго отвѣта. За этимъ «ну» послѣдовало вторично слово «глупости».
— Ну перестаньте, дядя, упрашивалъ племянникъ.
— Да какъ же мнѣ быть, — возразилъ Скруджъ, — разъ я живу въ этомъ мірѣ безумцевъ? «Веселое» Рождество! Провались оно, это Рождество! Чѣмъ другимъ является этотъ праздникъ, какъ не тѣмъ временемъ года, когда обыкновенно сводятъ счеты, часто даже не имѣя денегъ для уплаты ихъ? Съ каждымъ новымъ Рождествомъ только дѣлаешься старше годомъ и ни на волосъ богаче. Это тотъ день, въ который при подведеніи баланса конторскихъ книгъ, убѣждаешься, что послѣ двѣнадцати мѣсяцевъ каторжнаго труда, ни на одной изъ отраслей торговли, указанныхъ въ этихъ книгахъ, не имѣешь ни копѣйки барыша! Еслибъ я могъ исполнить свое завѣтное желаніе, — продолжалъ со злобою Скруджъ, — то всякаго балбеса, бѣгающаго съ праздничной улыбкой на лицѣ, я сварилъ бы вмѣстѣ съ его рождественскимъ пудингомъ, воткнулъ бы ему въ сердце вѣтку падуба [2], да такъ бы и похоронилъ. Вотъ это было бы дѣло!
— Дядя! — съ мольбой въ голосѣ произнесъ племянникъ.
— Племянникъ! — возразилъ ему грубо Скруджъ, — празднуй Рождество, какъ хочешь, и не мѣшай мнѣ праздновать его по-своему.
— Не мѣшать праздновать Рождество! — повторилъ племянникъ съ удивленіемъ. — Но развѣ вы празднуете его?
— Ну, и оставь меня въ покоѣ! Увидимъ, много ли оно тебѣ принесетъ радости. Вѣроятно столько же, что и въ прошлые годы!
— Я не отрицаю, — сказалъ племянникъ, что есть множество вещей, изъ которыхъ я бы могъ извлечь для себя выгоду и чего я не сдѣлалъ. Тоже самое я могу сказать и относительно праздника Рождества. Но тѣмъ не менѣе, я всегда ждалъ этотъ день, и когда онъ приходилъ, радостно и съ благоговѣніемъ встрѣчалъ его. Съ самаго ранняго моего дѣтства и по сегодня онъ представлялся мнѣ днемъ радости, всепрощенія, доброжелательности, удовольствія, — тѣмъ единственнымъ днемъ въ длинномъ календарѣ цѣлаго года, въ который, я глубоко вѣрю, всѣ люди, мужчины и женщины, какъ бы по обоюдному согласію раскрываютъ свободно самыя глубокія тайны своего сердца и видятъ въ людяхъ низшихъ слоевъ общества дѣйствительныхъ братьевъ, — товарищей на длинномъ трудномъ жизненномъ пути, ведущемъ всѣхъ къ могилѣ, а не какую то другую расу людей, стремящихся къ иной цѣли. Вотъ почему, дядя, не смотря на то, что Рождество не положило мнѣ въ карманъ ни одной золотой, ни серебряной монеты, я вѣрю, что оно дало мнѣ настоящую радость, и я повторяю: да будетъ благословенъ день Рождества!
Писарь, сидѣвшій за своей безконечной работой въ сосѣдней каморкѣ, невольно выразилъ свое одобреніе, произнесеннымъ племянникомъ словамъ, горячими аплодисментами. Сейчасъ же сообразивъ, что онъ выкинулъ нѣчто непристойное, онъ взялся за мѣхи, чтобы раздуть огонь, но вмѣсто того погасилъ послѣднюю искру.
— Если я услышу еще малѣйшій шумъ въ вашей конурѣ,- сказалъ Скруджъ, то вы отпразднуете Рождество потерею мѣста. Что-же касается васъ, сударь, — прибавилъ онъ, обернувшись къ племяннику, — то вы дѣйствительно блестящій ораторъ, и я пораженъ, что вы до сихъ поръ не членъ Парламента.
— Не сердитесь, дядя, а приходите-ка, лучше къ намъ завтра и пообѣдайте съ нами.
На это милое приглашеніе Скруджъ послалъ племянника къ… Представьте, онъ дѣйствительно произнесъ это пожеланіе все цѣликомъ, нимало не стѣсняясь.
— Но отчего же? — вскричалъ племянникъ, — отчего?
— Зачѣмъ ты женился? — перебилъ его дядя.
— Потому что я влюбился.
— Потому что влюбился! — передразнилъ его Скруджъ, съ такимъ выраженіемъ, какъ будто эта женитьба была самою большою глупостью въ мірѣ, послѣ праздника Рождества. — Ну, однако, до свиданья, племянничекъ!
— Но, дядя, вѣдь вы и до моей женитьбы никогда не бывали у меня. Зачѣмъ же теперь вамъ понадобился особый предлогъ для отказа?
— До свиданія! — повторилъ Скруджъ.
— Но вѣдь я ничего не жду отъ васъ, ничего не прошу. Почему бы намъ не быть друзьями?
— До свиданія! — повторилъ Скруджъ.
— Я очень, очень огорченъ, дядя, видя васъ такимъ. Вѣдь мы же никогда не ссорились, по крайней мѣрѣ, я не ссорился съ вами. Я сдѣлалъ эту попытку только ради Рождества и сохраню свое радостное, праздничное настроеніе. Итакъ счастливыхъ святокъ!
— До свиданья, — отвѣтилъ Скруджъ.
— И желаю вамъ также хорошо встрѣтить новый годъ, дядя!
— До свиданья, — повторилъ Скруджъ.
Племянникъ спокойно вышелъ изъ комнаты, не сказавъ ни одного слова упрека.
Остановившись у выходной двери, онъ поздравилъ съ наступающимъ праздникомъ и конторщика Скруджа. Ходя писецъ совершенно окоченѣлъ, тѣмъ не менѣе онъ оказался теплѣе своего хозиіь на и съ большою искренностью отвѣчалъ на поздравленіе.
— Вотъ еще второй идіотъ, — прошепталъ Скруджъ, услышавъ голосъ конторщика, — который при огромной семьѣ, получая всего пятнадцать шиллинговъ въ недѣлю, тоже пускается въ разсужденія о веселомъ Рождествѣ.
Проводивъ племянника Скруджа, писарь впустилъ въ контору двухъ посѣтителей. Это были джентльмены, весьма представительной наружности, съ привѣтливыми лицами. Подойдя къ конторкѣ Скруджа, они сняли шляпы и вѣжливо поклонились. Въ рукахъ они держали портфели и какія то бумаги.
— Если я не ошибаюсь, это контора г.г. Марли и Скруджа? — спросилъ одинъ изъ нихъ, пробѣгая глазами, бывшій у него въ рукахъ списокъ. — Имѣю ли я честь видѣть г. Марли или г. Скруджа?
— Мистеръ Марли умеръ семь лѣтъ тому назадъ, — отвѣчалъ Скруджъ. — Сегодня въ полночь будетъ ровно семь лѣтъ, какъ онъ скончался.
— Мы не сомнѣваемся, что преемникъ мистера Марли, вмѣстѣ со всѣмъ его имуществомъ, унаслѣдовалъ и его щедрость, — продолжалъ незнакомецъ, передавая Скруджу свои довѣренности для сбора пожертвованій.
Конечно, что и говорить, Скруджъ ее унаслѣдовалъ отъ Марли, такъ какъ оба компаньона были похожи другъ на друга, какъ двѣ капли воды. При словѣ «щедрость» Скруджъ насупилъ брови и, покачавъ головой, возвратилъ бумагу просителю.
— Въ этотъ радостный день праздника Тождества, мистеръ Скруджъ, — сказалъ посѣтитель, взявъ перо, — прямая обязанность людей достаточныхъ, болѣе чѣмъ когда либо, помогать нашимъ бѣднымъ братьямъ, терпящимъ такую сильную нужду въ это холодное, зимнее время.
— А развѣ у насъ не существуетъ тюремъ? — перебилъ его Скруджъ.
— О, къ сожалѣнію ихъ еще слишкомъ много, — отвѣчалъ тотъ, роняя перо.
— А пріюты, смирительные дома, исправительныя заведенія, развѣ перевелась у насъ? — продолжалъ Скруджъ.
— Простите, сударь, но далъ бы Богъ, чтобы ихъ дѣятельность прекратилась.
— Стало быть сейчасъ всѣ эти заведенія въ ходу? — не унимался Скруджъ.
— О, постоянно и безъ отдыха.
— Ну, слава Богу, а я было ужъ испугался, слушая васъ, что какія то непредвидѣнныя обстоятельства прекратили дѣятельность этихъ столь полезныхъ учрежденій. Я въ восторгѣ, что убѣждаюсь въ обратномъ, — сказалъ Скруджъ.
— Такъ какъ мы лично убѣждены, что подобныя учрежденія не способны по христіански удовлетворять ни душевныя ни тѣлесныя нужды людей, то мы всячески стараемся собрать небольшую сумму денегъ, чтобы купить для этихъ бѣдняковъ мяса и чаю, и топлива, чтобы согрѣть ихъ холодныя помѣщенія. Мы избрали именно это время года, потому что въ этотъ великія праздникъ нужда особенно сильно чувствуется, а люди съ достаткомъ усиленно наслаждаются. — Что же прикажете записать на вашу долю?
— Ничего, — отвѣчалъ Скруджъ.
— Вы желаете остаться неизвѣстнымъ?
— Я желаю, чтобы меня оставили въ покоѣ. Разъ вы меня спрашиваете, господа, о моемъ желаніи, то вотъ вамъ мой отвѣтъ, Я лично нисколько не радуюсь этому празднику и не могу и не желаю содѣйствовать радости тунеядцевъ. Я вношу извѣстную сумму денегъ на содержаніе учрежденій, о которыхъ мы только что имѣли честь съ вами разсуждать, и увѣряю васъ, что это мнѣ обходится достаточно дорого. Тѣ, кому плохо живется дома, могутъ обратиться къ ихъ помощи.
— Но вѣдь есть много такихъ, сударь, которые не могутъ это сдѣлать, и много другихъ, предпочитающихъ этимъ заведеніямъ смерть.
— Если это такъ, — возразилъ Скруджъ, то они хорошо сдѣлали, еслибъ умерли, и уменьшили бы этимъ избытокъ населенія. Впрочемъ, простите меня, у меня по этой части нѣтъ свѣдѣній, и я вообще этимъ не занимаюсь.
— Но вамъ было бы очень не трудно ознакомиться съ этимъ дѣломъ, — настаивалъ посѣтитель.
— Не къ чему. Это не входитъ въ кругъ моихъ занятій, — возразилъ Скруджъ. — Каждому человѣку вполнѣ достаточно своихъ личныхъ заботъ и дѣлъ, и незачѣмъ мѣшаться въ чужія. Я всецѣло поглощенъ своими. И такъ, добрый вечеръ, почтенные господа!
Покачавъ головою и сообразивъ, что они все равно ничего не добьются, сборщики вышли изъ конторы, а Скруджъ вернулся къ своимъ занятіямъ, очень, видимо, довольный собою и даже болѣе веселый, чѣмъ обыкновенно.
Между тѣмъ темнота такъ усилилась и туманъ такъ сгустился, что по всѣмъ направленіямъ улицъ виднѣлись люди съ зажженными факелами въ рукахъ. Они предлагали свои услуги кучерамъ идти передъ лошадьми и показывать дорогу. Старинная колокольня церкви, колоколъ которой, казалось, съ любопытствомъ выглядывалъ сквозь готическое окно, продѣланное въ стѣнѣ, на Скруджа, до сихъ поръ сидѣвшаго въ конторѣ, вдругъ скрылась, и въ окутавшемъ ее туманѣ послышался бой часового колокола. Раздались дрожащіе, тягучіе звуки, будто колокольня щелкала зубами, тамъ наверху, въ замерзшемъ воздухѣ. Холодъ становился невыносимымъ. На углу главной улицы нѣсколько рабочихъ, занятыхъ исправленіемъ газовыхъ проводовъ, развели огромный костеръ, вокругъ котораго тѣснилось множество людей и оборванныхъ ребятишекъ, которые согрѣвали свои окоченѣвшія руки и радостно жмурились, глядя на огонь… Вода, выливавшаяся изъ оставленнаго открытымъ крана, замерзла вокругъ него въ унылую глыбу льда. Въ ярко освѣщенныхъ магазинахъ сверкали вѣтви и ягоды падуба, а ряды оконныхъ лампочекъ бросали яркій свѣтъ, при которомъ оживлялись озябшія лица прохожихъ. Магазины живности и гастрономіи щеголяли роскошными выставками; это было грандіозное и торжественное зрѣлище, заставлявшее надѣяться, что низменныя мысли купли и продажи не могутъ имѣть ничего общаго съ этою необычайною роскошью.
Лордъ-мэръ, въ своемъ роскошномъ дворцѣ давалъ распоряженія пятидесяти поварамъ и пятидесяти слугамъ для приготовленія рождественскаго стола, сообразно своему достоинству и положенію. Даже самый несчастный портной, приговоренный тѣмъ же самымъ лордомъ-мэромъ къ штрафу на прошлой недѣлѣ, за произведенный имъ на улицѣ въ пьяномъ видѣ скандалъ, и тотъ готовился на своемъ чердакѣ ко встрѣчѣ великаго праздника, обдумывая пуддингъ, а его тощая половина съ тощимъ ребенкомъ на рукахъ, побѣжала за необходимыми припасами.
Между тѣмъ туманъ все сгущался и холодъ усиливался. Холодъ рѣзкій, пронизывающій до костей. Еслибы добрый святитель Дунстанъ прихватилъ діавола за носъ подобной непогодой, вмѣсто того, чтобы воспользовался своимъ обычнымъ оружіемъ, то безъ сомнѣнія злой духъ не удержался бы отъ безумныхъ воплей.
Владѣлецъ маленькаго юнаго носа, изъѣденнаго голоднымъ холодомъ, какъ кости бываютъ изъѣдены собаками, нагнулся было надъ скважиной замка Скруджа, чтобъ порадовать его звуками рождественскаго гимна. По при первыхъ же словахъ,
Скруджъ схватилъ съ такимъ угрожающимъ видомъ линейку, что пѣвецъ въ ужасѣ отскочилъ, предпочитая этой замочной скважинѣ, все же болѣе дружественный туманъ и даже морозъ.
Наконецъ пришло время закрывать контору. Съ угрюмымъ видомъ сошелъ Скруджъ съ своего высокаго табурета, давая понять конторщику этимъ молчаливымъ способомъ, что онъ можетъ уходить. Послѣдній только и ждалъ этого счастливаго момента и, погасивъ свѣчу, надѣлъ шляпу.
— Вы желаете завтра отпуска на цѣлый день? — спросилъ его Скруджъ.
— Если милости вашей будетъ угодно, — пробормоталъ конторщикъ.
— Милости моей этого не угодно, да оно бы и не было справедливо. Еслибы я вычелъ у васъ за этотъ день, то вы бы навѣрное считали себя обиженнымъ, неправда-ли?
Конторщикъ слегка улыбнулся.
— А между тѣмъ, — продолжалъ Скруджъ, вамъ и въ голову не приходитъ, что я могу считать себя обиженнымъ, платя вамъ за праздничный день.
Писарь боязливо замѣтилъ, что Рождество бываетъ разъ въ году.
— Пустая отговорка, ради того, чтобы запускать каждое 25 декабря руки въ карманъ хозяина, — продолжалъ Скруджъ, застегиваясь на всѣ пуговицы. Если вы ужъ непремѣнно хотите завтра прогулять цѣлый день, то приходите пораньше послѣзавтра.
Конторщикъ обѣщалъ, и Скруджъ вышелъ ворча изъ конторы. Контора была закрыта въ одно мгновеніе, и писарь, завязавъ потуже на шеѣ свой бѣлый шарфъ, радостно выбѣжалъ на улицу, и въ сопровожденіи кучи ребятишекъ разъ двадцать прокатился по покрытому льдомъ тротуару и затѣмъ торопливо направился домой въ Камденъ-Тоунъ.
Скруджъ съѣлъ свой незатѣйливый обѣдъ, въ мрачной гостиницѣ, гдѣ онъ обыкновенно ѣлъ; прочитавъ всѣ имѣющіяся тамъ газеты и просидѣвъ остатокъ времени за конторскими книгами, онъ пошелъ спать. Онъ жилъ въ той же квартирѣ, которую когда-то занималъ покойный Марли. Она представляла собою цѣлый рядъ мрачныхъ, пустыхъ комнатъ, занимавшихъ часть стариннаго, темнаго зданія, расположеннаго на концѣ глухого переулка. Этотъ огромный домъ до того не подходилъ къ этой узенькой улицѣ, что невольно приходило въ голову, что онъ попалъ сюда совершенно случайно въ дни своей юности, играя въ прятки съ другими домами, да такъ тутъ и остался, не найдя дороги обратно.
Въ то время домъ этотъ былъ очень старъ, да и достаточно печаленъ. Кромѣ Скруджа, въ немъ никто другой не жилъ, и все остальное помѣщеніе было занято конторами и бюро. Дворъ дома былъ такой темный, что даже Скруджъ, которому былъ знакомъ въ немъ каждый камень, не иначе пробирался по нему, какъ ощупью. Туманъ и иней такъ окутали старую входную дверь, что, казалось, самъ Духъ Ненастья сидѣлъ на ея порогѣ, погруженный въ свои тяжелыя думы.
Надо вамъ замѣтить, что въ дверномъ молоткѣ не было ничего необыкновеннаго, кромѣ того развѣ, что онъ былъ необычайно великъ. Также не было сомнѣнія и въ томъ, что Скруджъ видѣлъ его каждый день, утромъ и вечеромъ, съ того самаго времени, какъ поселился здѣсь. Кромѣ того, необходимо замѣтить, что Скруджъ менѣе, чѣмъ всякій житель Лондона, обладалъ тѣмъ, что принято называть воображеніемъ. Наконецъ, Скруджъ ни разу не вспомнилъ о Марли послѣ того, какъ Марли умеръ семь лѣтъ тому назадъ. Пусть же мнѣ объяснятъ, послѣ всего вышесказаннаго, какимъ образомъ могло случиться, что Скруджъ, въ то время, какъ онъ вкладывалъ ключъ въ замочную скважину и лицо его приходилось какъ разъ противъ дверного молотка, увидѣлъ вмѣсто этого молотка — лицо Марли?
Да, лицо умершаго Марли! Оно не было окружено непроницаемой тьмой, какъ всѣ остальные предметы во дворѣ; оно, напротивъ, распространяло вокругъ ссбя слабый свѣтъ, вродѣ того, какой исходитъ отъ несвѣжаго омара въ темномъ погребѣ. Не имѣло оно также ни страшнаго, ни грознаго выраженія, а смотрѣло на Скруджа такъ, какъ обыкновенно смотрѣлъ Марли; очки призрака, были подняты на его лобъ. Волосы его были причудливо взвихрены, какъ бы порывомъ вѣтра или струей пара; а широко раскрытые глаза оставались тусклыми, мертвыми, что вмѣстѣ съ землянымъ цвѣтомъ лица дѣлало его прямо отвратительнымъ. Но, казалось, что ужасъ внушаемый этимъ лицомъ вызывался не самымъ лицомъ и не его выраженіемъ, а чѣмъ-то инымъ, особеннымъ. Когда Скруджъ попробовалъ пристальнѣе вглядѣться въ видѣніе, оно снова обратилось въ скобу.
Сказать, что Скруджъ не испугался, что кровь его не застыла отъ ужаса, котораго онъ не испытывалъ со времени своего дѣтства, было бы ложью. Но онъ быстро овладѣлъ собою, отперъ дверь и вошелъ въ домъ.
Нѣсколько времени онъ стоялъ въ нерѣшимости, раньше чѣмъ запереть дверь Потомъ онъ началъ внимательно осматривать за дверью, будто опасаясь, что увидитъ хвостъ Марли. Но за дверью ничего не оказалось, кромѣ гаекъ и винтовъ дверного молотка.
— Экая дичь!.. — произнесъ, успокоившись, Скруджъ и крѣпко захлопнулъ дверь.
Стукъ затворившейся двери раскатился какъ громъ по всему дому и каждая комната наверху и каждый боченокъ въ винномъ погребѣ, казалось, отозвались на него различнымъ эхо. Но Скруджъ не былъ изъ тѣхъ, кого бы подобные звуки могли испугать. Онъ только задвинулъ болтъ и не спѣша прошелъ черезъ переднюю и по лѣстницѣ въ свою комнату, но дорогѣ снявъ со свѣчи.
Вы воображаете себѣ, можетъ быть, прекрасную лѣстницу добраго стараго времени, по которой легко могла подняться карета, запряженная шестеркой; но увѣряю васъ, что лѣстница Скруджа была еще шире. По ней легко могла подняться цѣлая похоронная процессія, да еще не вдоль, а поперекъ, такъ чтобы погребальная колесница стала передкомъ къ стѣнѣ, а дверцею къ периламъ, и мѣста не только бы хватило, а еще осталось бы. Вотъ почему, быть можетъ, Скруджу и почудилось въ окружающей его темнотѣ погребальное шествіе. Полдюжины газовыхъ уличныхъ рожковъ съ трудомъ бы освѣтили эту лѣстницу, поэтому вы легко представите себѣ, какая тамъ царила тьма при одной свѣчѣ. Но Скруджъ, ни мало не смущаясь, продолжалъ себѣ подниматься. Онъ даже ничего не имѣлъ противъ темноты: вѣдь она такъ дешево стоитъ. Раньше, чѣмъ запереть болтомъ свою тяжеловѣсную дверь, онъ прошелъ по всѣмъ комнатамъ, смотря все ли въ порядкѣ. Быть можетъ воспоминаніе о таинственномъ привидѣніи заставило его быть столь осмотрительнымъ.
Гостиная, спальная, чуланъ — все оказалось въ надлежащемъ порядкѣ. Никого не было ни подъ столомъ, ни подъ диваномъ. Въ каминѣ мелькалъ огонекъ; на столѣ чашка и ложка; на огнѣ разогрѣвалась кашица (Скруджъ простудился). Никого также не оказалось ни подъ кроватью, ни подъ халатомъ, такъ подозрительно висѣвшимъ на стѣнѣ. Въ чуланѣ все было въ обычномъ видѣ: старая рѣшетка отъ камина, двѣ старыя щетки, корзинки для рыбы, умывальникъ на трехъ ножкахъ и старая кочерга. Совершенно успокоенный, Скруджъ заперъ дверь двойнымъ оборотомъ и, обезопасивъ себя такимъ образомъ отъ всевозможныхъ неожиданныхъ посѣщеній, онъ снялъ галстукъ, надѣлъ халатъ, туфли, ночной колпакъ и усѣлся въ кресло передъ каминомъ, собираясь приступить къ своей похлебкѣ.
По правдѣ сказать, огонь въ каминѣ былъ совсѣмъ жалкій, въ особенности для такой холодной ночи. Скруджъ долженъ былъ придвигаться къ нему совсѣмъ близко, чтобы почувствовать хоть какое нибудь тепло. Эта старинная печь была сложена очень много дѣтъ тому назадъ, какимъ то голландскимь купцомъ. Вся она была изукрашена фламандскими изразцами, съ изображенными на нихъ сценами изъ священнаго писанія. Тутъ были и Авель съ Каиномъ, и дочери Фараона, и Савская царица, и ангелы, спускающіеся по облачнымъ ступенямъ, подобнымъ пуховикамъ. Здѣсь были и Авраамъ, и Балтазаръ, и апостолы, пускающіеся въ море въ лодкахъ, вѣ видѣ соусниковъ, и сотни другихъ фигуръ, способныхъ развлечь Скруджа. Между тѣмъ фигура умершаго семь лѣтъ назадъ Марли, заслоняла собою все остальное. Еслибы каждый изъ этихъ блестящихъ изразцовъ обратился въ пустую рамку, обладающую способностью изобразить на своей гладкой поверхности кое-какіе обрывки думъ Скруджа, то каждый квадратикъ преобразился бы въ голову Марли.
— Глупости! — произнесъ Скруджъ и принялся шагать взадъ и впередъ но комнатѣ. Пройдя такимъ образомъ нѣсколько разъ, онъ снова сѣлъ въ кресло и въ то мгновеніе, когда онъ старался поудобнѣе прислониться головой къ его мягкой высокой спинкѣ, взглядъ его совершенно случайно упалъ на звонокъ, проведенный для какой то давно забытой цѣли въ комнату, расположенную въ самомъ верхнемъ этажѣ дома, и давнымъ давно заброшенный. Охваченный удивленіемъ и ужасомъ, Скруджъ замѣтилъ, что какъ только глаза его остановились на этомъ звонкѣ, онъ сталъ шевелиться. Сначала движенія были очень слабы, вызывая еле слышный звонъ, по вскорѣ колокольчикъ зазвонилъ сильно и громко и всѣ остальные звонки дома отозвались на его звонъ.
Этотъ перезвонъ длился не болѣе полуминуты, или минуты, но и это короткое мгновеніе показалось для Скруджа безконечнымъ. Звонъ прекратился также внезапно, какъ и начался. И вдругъ, среди наступившаго безмолвія, ясно донесся издали, изъ подвала, какой то громкій хляскъ, будто тяжелыя, желѣзныя цѣпи перекатывались по бочкамъ съ виномъ. Тогда Скруджъ вспомнилъ разсказы о томъ, что появляющіяся въ домахъ привидѣнія обыкновенно влачатъ за собою цѣпи.
Дверь подвала вдругъ распахнулась съ оглушительнымъ стукомъ, и Скруджъ ясно услышалъ такой же шумъ въ первомъ этажѣ; потомъ выше по лѣстницѣ зазвучали шаги и остановились возлѣ самой его двери.
— Все это глупости! — повторилъ Скруджъ. Никогда я этому не повѣрю!
Поделиться книгой: