Колокола (пер.Врангель)

— Подождите! — воскликнулъ Тоби, удерживая его за руку, когда тотъ прощался. — Подождите! Для меня не будетъ счастья въ новомъ году, если мы такъ съ вами разстанемся, Новый годъ не можетъ быть счастливымъ для меня, если вы съ ребенкомъ будете бродить, не зная гдѣ преклонить голову. Идите ко мнѣ! Хотя и я бѣденъ и живу въ бѣдномъ, тѣсномъ углу, но все могу безъ стѣсненія пріютить васъ на эту ночь. Пойдемте со мною! Сюда! Я понесу ребенка, — прибавилъ онъ, беря дѣвочку на руки. — Прехорошенькая дѣвочка! Я бы безъ всякаго усилія донесъ ее, еслибы она была въ двадцать разъ тяжелѣе. Быть можетъ, я шагаю слишкомъ скоро для васъ? Но дѣло въ томъ, что я всегда немножко бѣгу, уже это моя привычка! — Говоря эти слова, Тоби дѣлалъ шесть шаговъ, пока его товарищъ дѣлалъ одинъ огромный, и слабыя ножки этого маленькаго Геркулеса, дрожали подъ тяжестью ноши.

— Она легка, какъ перышко, — продолжалъ Тоби, слова котораго также быстро чередовались, какъ и его маленькіе шажки, такъ какъ онъ ни за что не хотѣлъ чтобы Фернъ успѣлъ ему высказать благодарность. — Право, она легче павлиньяго пера; о, несравненно легче! А, вотъ мы сейчасъ и дома, мы даже пришли уже! Первый поворотъ направо. Дядя Билль, пройдите эту помпу и заверните налѣво, какъ разъ напротивъ кабака. Ну вотъ, мы и пришли! Переходите улицу, дядя Билль, и замѣтьте на углу торговца почками. Такъ! Идите теперь вдоль конюшни и остановитесь возлѣ черной двери, на которой написано на доскѣ: «Т. Вэкъ, посыльный». Ну, дошли, слава Богу, наконецъ. Вотъ то мы поразимъ тебя, дорогая моя Мэгъ!

Едва онъ успѣлъ произнести эти слова, какъ въ полномъ изнеможеніи, запыхавшись, опустилъ дѣвочку на полъ, посереди комнаты. Маленькой незнакомкѣ достаточно было разъ взглянуть на Мэгъ, чтобы съ полнымъ довѣріемъ кинуться ей на шею.

— Вотъ мы и дома! Вотъ мы и дома! — кричалъ Тоби, двигаясь вокругъ комнаты. Идите сюда, дядя Вилль, поближе къ огню! Чего-жъ вы не идете? О, наконецъ то мы пришли! Наконецъ то мы пришли! Дорогая, любимая моя Мэгъ, гдѣ же котелокъ для воды? Ахъ, онъ здѣсь. Вотъ онъ! Въ одно мгновеніе вода закипитъ.

Во время своего снованія взадъ и впередъ по комнатѣ, Тоби удалось найти котелокъ, закинутый гдѣ-то въ углу; онъ поставилъ его на огонь, а Мэгъ въ то-же время, посадила дѣвочку возлѣ камина и, вставъ передъ нею на колѣни, снимала съ нее чулки и башмаки, растирая горячимъ полотенцемъ ея застывшія маленькія ноги. Но это не мѣшало ей смѣяться и смотрѣть на Тоби такими веселыми и милыми глазами, что ему хотѣлъ благословить ее, когда она опустилась на колѣни. Войдя въ комнату онъ засталъ ее всю въ слезахъ, сидящей возлѣ огня.

— Папа, — сказала Мэгъ, — мнѣ кажется ты совсѣмъ потерялъ разсудокъ сегодня вечеромъ; я право не знаю, что бы сказали колокола, глядя на тебя. Бѣдныя, маленькія ножонки! Какія онѣ холодныя!

— О, теперь онѣ уже согрѣлись, — воскликнулъ ребенокъ, — совсѣмъ согрѣлись!

— Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ, — возразила Мэгъ, — мы еще и на половину не растерли ихъ. Ихъ еще надо долго, долго растирать. А, когда онѣ будутъ совсѣмъ теплыя, мы расчешемъ эти локоны, чтобы просушить ихъ; потомъ съ помощью холодной воды зарумянимъ эти блѣдныя щечки и послѣ этого мы будемъ такія веселыя, довольныя, счастливыя!

Ребенокъ разрыдался и обнявъ одною рукою ее за шею, другою ласкалъ ея красивое лицо, говоря: «О, Мэгъ! о, милая моя Мэгъ!»

Благословеніе Тоби не могло сдѣлать большаго. Кто могъ сдѣлать больше!

— Гдѣ-же ты, отецъ? — послѣ минутнаго молчанія воскликнула Мэгъ.

— Иду, иду, я здѣсь, милая, — сказалъ Тоби.

— Боже мой! — воскликнула Мэгъ. — Онъ окончательно потерялъ голову. Онъ покрылъ чайникъ шляпой этой славной дѣвочки и повѣсилъ крышку на ручку двери!

— Я не нарочно сдѣлалъ это, дорогая моя Мэгъ, — торопился Тоби поправить свою ошибку.

Мэгъ подняла глаза и увидѣла что Тоби, съ большимъ трудомъ протиснувшись за стулъ своего гостя, показывалъ ей съ таинственными жестами, надъ головою Ферна, заработанные имъ шесть пенсовъ.

— Я видѣлъ, входя домой, моя крошка, полъ-унціи чаю, гдѣ-то на лѣстницѣ, и я почти увѣренъ, что тамъ также былъ ломтикъ сала. Такъ какъ я не могу припомнить, гдѣ это именно было, то я пойду поищу.

Благодаря этой невѣроятной хитрости, Тоби удалось выйти, чтобы пойти купить у м-ссъ Чпкенстжеръ за наличныя деньги чай и сало. Послѣ чего онъ возвратился въ комнату, стараясь увѣрить Мэгъ, что ему стоило не малаго труда найти все это на темной лѣстницѣ.

— Но слава Богу, теперь все необходимое для чая есть, — говорилъ онъ. — Я былъ вполнѣ увѣренъ, что есть и чай и сало и, какъ видишь, я не ошибся. Мэгъ, моя козочка, если ты займешься чаемъ, пока твой недостойный отецъ поджаритъ сало, то у насъ въ одну минуту все будетъ готово. Удивительное у меня свойство, — продолжалъ. Тоби, приступая къ своимъ поварскимъ обязанностямъ съ помощью вилки для жаренія, — удивительная особенность, хорошо извѣстная всѣмъ моимъ друзьямъ:- я никогда не любилъ ни чай, ни сало. Я съ удовольствіемъ вижу, какъ другіе угощаются и тѣмъ и другимъ, — прибавилъ онъ громко, чтобы сильнѣе воздѣйствовать на своего гостя, — но что касается до меня, то какъ питательныя вещества и чай и сало — мнѣ одинаково непріятны.

Тѣмъ не менѣе жадно вдыхалъ запахъ жарящагося въ каминѣ сала… совсѣмъ такъ, какъ если бы онъ любилъ его; а когда онъ наливалъ кипящую воду въ маленькій фарфоровый чайникъ, то съ такою любовью проникалъ взоромъ въ самую глубину его, стараясь, чтобъ благоухающій паръ вился вокругъ его носа и окутывалъ густымъ облакомъ его лицо и голову. Но, не смотря на все это, онъ не хотѣлъ ни ѣсть, ни пить и только изъ приличія, въ самомъ началѣ, сдѣлалъ одинъ глотокъ чаю и съѣлъ кусочекъ сала, съ видимымъ наслажденіемъ, смакуя и то и другое, хотя и продолжалъ утверждать, что дѣлаетъ это насильно.

Весь интересъ Тоби сосредоточивался на томъ, какъ ѣли и пили его новые два друга. Также точно относилась и Мэгъ къ вопросу о ѣдѣ. И никогда присутствовавшіе на оффиціальномъ обѣдѣ у Лондонскаго лордъ-мэра или на банкетѣ при дворѣ не испытывали при видѣ вельможныхъ гостей и частичку того удовольствія, съ которымъ Тоби и Мэгъ, эти добрые и простые люди, смотрѣли на своихъ новыхъ знакомыхъ. Мэгъ улыбалась отцу, Тоби тѣмъ же отвѣчалъ ей; Мэгъ качала головою и притворялась, что будетъ аплодировать Тоби; а онъ, съ своей стороны, пантомимой старался объяснить Мэгъ, когда и при какихъ условіяхъ встрѣтился съ своимъ гостемъ. И оба были чрезвычайно счастливы.

— А, все-таки, — съ грустью думалъ Тоби, внимательно присматриваясь къ Мэгъ, — все-таки, я вижу, что между ею и Ричардомъ все кончено.

— Вотъ что я скажу вамъ, — объявилъ Тоби послѣ чаю, — дѣвочка будетъ спать съ Мэгъ. Это рѣшено и подписано!

— Съ милой Мэгъ! — вскричалъ ребенокъ, страстно лаская молодую дѣвушку, — съ Мэгъ, съ Мэгъ!

— Отлично! — сказалъ Тоби. — И меня нисколько не удивитъ если она поцѣлуетъ отца Мэгъ, правда Лили? Вѣдь я отецъ Мэгъ!

Велика была радость Тоби, когда прелестная дѣвочка, конфузясь, подошла къ нему и, поцѣловавъ его, стремглавъ кинулась къ Мэгъ и повисла у нея на шеѣ.

— Она мудра, какъ Соломонъ, — сказалъ Тоби. — Мы пришли… нѣтъ… мы не… Я не знаю, что и говорю. Мэгъ, дорогая, что я хотѣлъ сказать?

Мэгъ не спускала глазъ съ Ферна, который склонился надъ ся стуломъ, отвернулъ въ сторону лицо и ласкалъ головку ребенка, на половину скрытую въ складкахъ ея одежды.

— Вѣрно! вѣрно! Я совершенно потерялъ голову сегодня вечеромъ и самъ не знаю, что говорю. Билль Фернъ, пойдемте со мною! Я вижу, что вы умираете отъ усталости и падаете отъ сна Пойдемте со мою!

Незнакомецъ, все еще склоненный надъ стуломъ Мэгъ, продолжалъ играть кудрями ребенка. Онъ не проронилъ ни слова; но въ его загрубѣлыхъ пальцахъ, сжимающихъ и выпускающихъ чудные волосы ребенка было столько нѣмого и выразительнаго краснорѣчія!

— Да, да! — продолжалъ Тоби, безсознательно отвѣчая на чувства дочери, такъ ясно выраженныя на ея лицѣ,- уведи ее, дочь моя, и уложи ее. Такъ. Ну, а теперь Билль, я покажу вамъ, гдѣ вы будете спать. Не могу сказать, что бы это было роскошное помѣщеніе; это ничто иное, какъ сѣновалъ! Но я всегда повторяю, что одно изъ преимуществъ жизни въ конюшнѣ, является обладаніе сѣноваломъ; и пока эта конюшня и сарай не будутъ сдаваться дороже, чѣмъ мы платимъ теперь, мы будемъ продолжатъ жить въ нихъ, благодаря дешевизнѣ. Тамъ наверху есть очень много хорошаго сѣна и кромѣ того сѣновалъ опрятенъ, какъ… Да, довольно сказать, что руки Мэгъ побывали тамъ: это вѣдь все! Побольше бодрости, мой другъ! Не падайте духомъ! Утро вечера мудренѣе, говоритъ пословица.

Рука, снятая съ головы ребенка, дрожа, встрѣтила руку Тоби, который, не переставая болтать, повелъ его съ такою нѣжностью и заботливостью, будто онъ тоже былъ ребенокъ.

Вернувшись ранѣе Мэгъ, онъ нѣсколько мгновеній простоялъ у двери ея комнаты, внимательно прислушиваясь. Маленькая дѣвочка, прежде чѣмъ заснуть, шептала слова молитвы, такой же простой и наивной, какъ она сама. А когда она помянула имя своей милой, милой Мэгъ — такъ она говорила — то Тоби услыхалъ, какъ она остановилась и спросила имя отца Тоби, чтобы помолиться и за него.

Прошло нѣсколько мгновеній, пока добрый старичокъ настолько овладѣлъ собою, что былъ въ состояніи растопить хорошенько каминъ и придвинуть къ нему стулъ. Но когда онъ это сдѣлалъ, когда поправилъ лампу, то вытащилъ изъ кармана газету и началъ читать. Сначала, онъ никакъ не могъ сосредоточить на ней своего вниманія, перескакивалъ съ одного столбца на другой, но наконецъ углубился въ нее, и лицо его приняло грустное и серіозное выраженіе, такъ какъ эта несчастная газета, вновь натолкнула Тоби на безнадежныя размышленія, не дававшія ему покою въ продолженіе всего дня и особенно больно и остро ощущаемыя имъ, вслѣдствіе всѣхъ тѣхъ событій, свидѣтелемъ которыхъ ему пришлось быть. Внезапно охватившая его симпатія къ его новымъ друзьямъ и забота о нихъ, на время, будто, разсѣяли его; по какъ только онъ остался одинъ, да еще подъ впечатлѣніемъ только что прочитанной газеты, переполненной лишь сообщеніями о безконечныхъ насиліяхъ и преступленіяхъ, гнетущія мысли опять охватили его. Находясь въ подобномъ тяжеломъ настроеніи, онъ, какъ разъ, напалъ на описаніе (и оно далеко не было единственное) возмутительнаго поступка одной женщины, которая подъ вліяніемъ отчаянія, посягнула не только на свою жизнь, но и на жизнь своего ребенка. Подобное нечеловѣческое преступленіе до такой степени возмутило душу Тоби, переполненную любовью къ своей Мэгъ, что онъ выронилъ газету и въ ужасѣ откинулся на спинку стула.

— Безчеловѣчная и жестокая мать! — воскликнулъ онъ. — Безчеловѣчная и жестокая мать! Лишь люди, рожденные порочными, лишенные сердца, не имѣющіе никакой достойной цѣли, могутъ совершать подобнаго рода преступленія. Все, что я слышалъ сегодня, лишь подтверждаетъ мою справедливую мысль, слишкомъ хорошо доказанную! Да, мы уже родимся порочными!

Куранты отвѣтили на его слова такъ внезапно, громко и звонко, что ихъ оглушающіе голоса, казалось, пригвоздили его къ стулу.

Но что говорили они?

— Тоби Вэкъ, Тоби Вэкъ, мы ждемъ тебя Тоби! Тоби Вэкъ, Тоби Вэкъ, мы ждемъ тебя Тоби! Приди взглянуть на насъ, приди взглянуть на насъ! Приведите его къ намъ, приведите его къ намъ! Поймайте его, поймайте его! Разбудите его, разбудите его! Тоби Вэкъ, Тоби Вэкъ, дверь растворена настежь, Тоби! Тоби Вэкъ, Тоби Вэкъ, дверь растворена настежь, Тоби! — Потомъ, какъ бы въ бѣшеномъ порывѣ, они начинали звонить еще громче, еще сильнѣе и ихъ гармоничные аккорды отдавались эхомъ въ полуразрушенныхъ известковыхъ и кирпичныхъ стѣнахъ.

Тоби слушалъ. Воображеніе? Мечты? Ничто иное, какъ результатъ его раскаянія въ томъ, что онъ убѣжалъ отъ нихъ сегодня днемъ? Нѣтъ! Нѣтъ! Совсѣмъ нѣчто иное! Совсѣмъ нѣчто иное! Слышите? Они вновь и вновь повторяютъ: Поймайте и приведите его! Бѣгите за нимъ! Приведите его! Приведите его! Положительно отъ такого звона, могъ оглохнуть весь городъ.

— Мэгъ, — проговорилъ тихо Тоби, постучавъ въ двери къ дочери, — слышишь ты что-нибудь?

— Я слышу звонъ колоколовъ, отецъ. Они невѣроятно сильно гудятъ эту ночь.

— Спитъ она? — продолжалъ Тоби, выдумывая предлогъ, чтобы заглянуть въ комнату дочери.

— О, тихимъ, счастливымъ сномъ! Но тѣмъ не менѣе, я еще не могу ее оставить, отецъ. Посмотри какъ она крѣпко держитъ мою руку!

— Мэгъ, — прошепталъ Тоби, — слушай колокола!

Она прислушалась, но на ея лицѣ, повернутомъ къ отцу, не отразилось ни малѣйшаго удивленія. Было очевидно, что голосъ колоколовъ былъ чуждъ для нея.

Тоби вышелъ изъ ея комнаты, вновь сѣлъ на стулъ возлѣ камина и сталъ слушать. Прошло нѣсколько времени. Не было никакой возможности долѣе сидѣть здѣсь; сила, съ которой они призывали его, была прямо таки страшна!

— Если дверь на колокольню дѣйствительно открыта, — разсуждаль самъ съ собою Тоби, быстро скидывая свой передникъ, но забывъ о шляпѣ,- то что мѣшаетъ мнѣ подняться на колокольню и удостовѣряться въ чемъ тамъ дѣло? Если же она закрыта, то не о чемъ и разговаривать, и я успокоюсь.

Когда онъ безшумно выскользнулъ на улицу, онъ былъ почти увѣренъ, что дверь на колокольню окажется закрытой и замкнутой на ключъ. Онъ очень часто бывалъ тамъ и рѣдко когда видалъ ее открытою; не болѣе двухъ, трехъ разъ за все время. Это была маленькая, сводчатая дверь, съ наружной стороны церкви, въ темномъ углубленіи, за высокой колонной. Она висѣла на огромныхъ желѣзныхъ петляхъ и была снабжена такимъ чудовищнымъ замкомъ, что петли и замокъ, казалось, были больше ея самой.

Но каково было его удивленіе, когда приблизившись къ церкви съ непокрытою головою и протянутою рукою къ этому темному углубленію, (не безъ извѣстнаго опасенія, что вотъ, вотъ чужая рука неожиданно схватитъ его руку, и приготовившись, безъ сомнѣнія, сейчасъ же выдернуть ее, такъ какъ онъ дрожалъ при одной мысли объ этомъ), онъ убѣдился, что дверь, открывавшаяся во внутрь, была полу-раскрыта.

Въ первое мгновеніе охватившаго его удивленія, онъ хотѣлъ было идти обратно или принести свѣтъ, или привести кого-нибудь; но мало-по-малу мужество вернулось къ нему и онъ рѣшился подняться одинъ.

— Чего мнѣ бояться? — думалъ Тоби. — Вѣдь это церковь! Да кромѣ того и звонари, конечно, на колокольнѣ, и это они забыли закрыть дверь.

Онъ вошелъ въ дверь, ощупывая дорогу, какъ слѣпой, такъ какъ вокругъ него царилъ полный мракъ и безмолвіе. Колокола перестали звонить.

Принесенная съ улицы вѣтромъ пыль, образовала, какъ бы мягкій бархатный коверъ, и это производило не только какое-то странное, но даже зловѣщее впечатлѣніе. Первая ступенька лѣстницы начиналась такъ близко отъ двери, что Тоби споткнулся о нее и, невольно ударившись ногою о дверь, закрылъ ее, а когда она тяжело захлопнулась, то не было никакой возможности вновь раскрыть ее.

И вотъ теперь ужъ онъ вынужденъ былъ подвигаться впередъ… Тоби, ощупывая руками дорогу, продолжалъ подниматься все выше и выше по круглой, винтовой лѣстницѣ. Выше! выше! все выше!

Надо замѣтить, что подниматься по подобной лѣстницѣ, да еще въ полнѣйшей темнотѣ, было нелегки. Лѣстница была такъ узка и низка, что его руки постоянно хватались за что-нибудь. То ему представлялся человѣкъ, то призракъ, стоящій передъ нимъ или уходящій въ сторону, чтобы дать ему7 дорогу. Тогда онъ проводилъ руками по гладкимъ стѣнамъ, ища наверху голову, а внизу ноги привидѣнія, дрожа всѣмъ тѣломъ отъ охватывавшаго его страха. Изрѣдка гладкая, ровная поверхность стѣнъ прерывалась дверью или нишею, углубленіе которой представлялось ему такимъ же громаднымъ, какъ самая церковь. Онъ чувствовалъ себя на краю пропасти и ему казалось, что онъ стремглавъ полетѣлъ въ нее, головою впередъ, пока, наконецъ, его рука не ощупывала вновь цѣльной, сплошной стѣны.

И вотъ онъ вздымался все выше, выше, выше! И все кругомъ, кругомъ! И все выше! И все выше! Понемногу тяжелый, удушливый воздухъ сталъ свѣжѣть. Вскорѣ Тоби почувствовалъ первые порывы вѣтра, который, черезъ нѣсколько мгновеній, задулъ съ такою силою, что бѣдняга съ трудомъ держался на ногахъ. Къ счастью ему удалось добраться до стрѣльчатаго башеннаго окна, расположеннаго такъ невысоко, что онъ могъ схватиться за него. Онъ смотрѣлъ съ этой высоты внизъ, на крыши домовъ, на дымящіяся трубы, на газовые рожки, выдѣлявшіеся свѣтлыми пятнами. Онъ особенно внимательно всматривался въ ту часть города, гдѣ онъ жилъ, представляя себѣ, что Мэгъ, обезпокоенная его долгимъ отсутствіемъ, зоветъ его. Все видѣнное имъ, казалось ему чѣмъ-то неопредѣленнымъ, нагроможденнымъ одно на другое, потонувшимъ въ туманѣ и тьмѣ.

Онъ былъ въ той части колокольни, гдѣ обыкновенно стоятъ звонари. Тоби схватилъ конецъ одной изъ измочаленныхъ веревокъ, висѣвшихъ сквозь отверстія дубоваго потолка. Онъ вздрогнулъ, думая что это волосы, а потомъ задрожалъ отъ ужаса при мысли разбудить большой колоколъ. Сами же колокола находились еще выше, подъ самою крышею. Тоби, подъ вліяніемъ охватившаго его вновь очарованія, продолжалъ подвигаться ощупью, по какой-то особенно крутой и неудобной лѣстницѣ, ступени которой не представляли надежной опоры для ногъ.

Не останавливаясь передъ трудностью подобнаго восхожденія, Тоби, наконецъ, пролѣзъ сквозь отверстіе пола и остановился только тогда, когда головою коснулся стропилъ крыши и очутился среди колоколовъ. Онъ былъ почти не въ состояніи, среди окружавшаго его мрака, разглядѣть ихъ гигантскіе размѣры. Но онъ зналъ, что они возлѣ него, мрачные, темные, безмолвные! Угнетающее ощущеніе страха и одиночества охватило его, какъ только онъ проникъ въ это гнѣздо камня и металла, свитое на такой страшной высотѣ. У, него закружилась голова, онъ дико вскрикнулъ: «О-о-о!..»

— О-о-о!.. — повторило эхо зловѣщимъ тономъ. Испытывая сильнѣйшее головокруженіе, испуганный, задыхающійся, Тоби обвелъ вокругъ себя помутившимися глазами и упалъ въ глубокомъ обморокѣ.

III

Третья четверть

Мрачныя тучи витаютъ надъ океаномъ мысли и его глубокія воды еще мутны, когда очнувшись отъ неподвижности покоя, онъ съ усиліемъ наконецъ вздымаетъ свои волны, чтобы перейти отъ смерти къ жизни! Причудливыя, дикія чудовища, въ моментъ его неполнаго возрожденія, преждевременно всплываютъ на его поверхность. Множество обрывковъ и частей различныхъ образовъ соединяются и перемѣшиваются совершенно непослѣдовательно, случайно, въ мышленіи. Когда, какъ и какими загадочными путями постепенности вновь отдѣляются онѣ другъ отъ друга? Какимъ образомъ всякая мысль, всякое ощущеніе вновь воспринимаетъ свою строго опредѣленную форму, вновь возвращается къ жизни реальной и строго ограниченной? Все это вопросы, на которые ни одинъ человѣкъ не сумѣетъ отвѣтить, — хотя каждый человѣкъ является тѣмъ центромъ, гдѣ ежедневно происходитъ эта великая тайна!

Такъ было и здѣсь. Когда и какимъ образомъ безпросвѣтная тьма колокольни, потонувшей въ темномъ мракѣ ночи, преобразилась въ яркій свѣтъ? Когда и какимъ образомъ одинокая пустая колокольня наполнилась миріадами образовъ? Когда и какимъ образомъ слабый топотъ монотонно повторяющійся во время сна или обморока Тоби: «Лови! Лови! Бѣги за нимъ!» — преобразился въ оглушительный голосъ, прервавшій его летаргію неистовыми криками: «Разбудите его! Разбудите его!» И какъ случилось, что всѣ неясныя, смутныя мысли оставили его? Какъ и какимъ образомъ удалось ему отдѣлить все существующее, реальное, отъ многочисленныхъ химеръ, вызванныхъ его горячечнымъ воображеніемъ? Точно также и здѣсь одинаково невозможно понять и опредѣлить время и способъ.

Какъ бы тамъ ни было, но окончательно проснувшись и придя въ себя, стоя на ногахъ на томъ же самомъ полу, на которомъ онъ еще такъ недавно лежалъ безъ сознанія, Тоби былъ свидѣтелемъ необычайнаго, сверхъ естественнаго зрѣлища, которое мы сейчасъ постараемся описать.

Онъ увидѣлъ колокольню, куда пришелъ подъ вліяніемъ какихъ то, охватившихъ его, чаръ, кишащей привидѣніями, карликами, гномами, эльфами и духами колоколовъ. Онъ видѣлъ, какъ они прыгали, летали, падали одинъ за другимъ иди безостановочно выливались цѣлыми потоками изъ внутренности колоколовъ. Онъ видѣлъ ихъ вертящимися вокругъ себя, подъ собою, наверху въ воздухѣ; спускающимися вдоль веревокъ колоколовъ; смотрящими на него сверху массивныхъ стропилъ съ желѣзными скрѣпами; выглядывающими изъ всѣхъ щелей и отверстій стѣнъ; постепенно удаляющимися концентрическими, все болѣе и болѣе расширяющимися кругами, подобно тѣмъ, которые образуются на водѣ, при паденіи тяжелаго камня. Онъ видѣлъ ихъ во всевозможныхъ формахъ и образахъ; онъ видѣлъ ихъ красивыми и уродливыми; неуклюжими и стройными. Онъ видѣлъ ихъ молодыми и старыми; видѣлъ ихъ веселыми; видѣлъ ихъ угрюмыми; видѣлъ ихъ танцующими; видѣлъ ихъ поющими; видѣлъ ихъ рвущими на себѣ волосы; видѣлъ, испускающими вопли отчаянія. Онъ видѣлъ воздухъ, всецѣло насыщенный ими; видѣлъ ихъ безостановочно снующими взадъ и впередъ; онъ видѣлъ ихъ скачущими на крылатыхъ коняхъ; онъ видѣлъ ихъ стремительно несущихся внизъ и также быстро поднимающихся вверхъ; онъ видѣлъ ихъ высоко парящихъ въ воздухѣ; видѣлъ ихъ отплывающихъ на парусныхъ судахъ; онъ видѣлъ ихъ отдаляющихся отъ него и видѣлъ приближающихся къ нему, охваченныхъ неутомимою, кипучею дѣятельностью! Камень, кирпичъ, толь, черепица — все это потеряло свойственную имъ непроницаемость и стало одинаково прозрачнымъ и для Тоби и для окружавшихъ его духовъ. Онъ видѣлъ ихъ, даже внутри домовъ, занятыхъ спящими людьми; онъ видѣлъ ихъ, убаюкивающихъ однихъ и стегающихъ ременными кнутами другихъ; онъ видѣлъ ихъ, испускающихъ адскіе вопли у изголовья однихъ и напѣвающихъ божественныя мелодіи другимъ; видѣлъ ихъ радующихъ однихъ пѣніемъ птицъ и благоуханіемъ цвѣтовъ и устрашающихъ другихъ уродливыми отталкивающими лицами. Но онъ видѣлъ эти необычайныя существа, принимавшія самые разнообразные образы и фигуры, не только возлѣ спящихъ, но и среди бодрствующихъ, дѣятельно выполняющими, казалось бы, самыя несовмѣстимыя функціи. Онъ видѣлъ одного, прикрѣпляющимъ себѣ множество крыльевъ, для ускоренія своего передвиженія; другого, наоборотъ, надѣвающимъ на себя цѣпи и путы для замедленія движенія. Онъ видѣлъ, какъ одни передвигали впередъ стрѣлки часовъ, какъ другіе, наоборотъ, переставляли ихъ назадъ; а третьи, наконецъ, совсѣмъ останавливали ихъ. Въ одномъ мѣстѣ онъ видѣлъ ихъ справляющими свадьбу, въ другомъ похороны; въ этой залѣ балъ, въ той выборы; всюду и вездѣ непрерывающееся, неутомимое, вѣчное движеніе!

Ошеломленный зрѣлищемъ этой массы безостановочно измѣняющихся и странныхъ образовъ и формъ, не менѣе чѣмъ оглушительнымъ, ни на секунду не прекращающимся звономъ колоколовъ, Тоби, ища опоры, прицѣнился къ какому то деревянному столбу, поворачивая во всѣ стороны свое поблѣднѣвшее, полное ужаса и недоумѣнія лицо.

Пока онъ осматривался такимъ образомъ вокругъ, куранты замолкли, и въ одно мгновеніе ока все окружающее его преобразилось. Рой духовъ совершенно исчезъ. Ихъ образы потускнѣли, они пробовали бѣжать, но силы измѣняли имъ и они въ изнеможеніи падая, погибали, растворялись въ окружающей ихъ атмосферѣ и исчезали изъ глазъ Тоби. Одинъ, какой-то бродяга, ловко спрыгнувши съ самаго верху колокольни на землю, удачно всталъ на ноги, но ранѣе, чѣмъ успѣлъ повернуться на одномъ мѣстѣ, погибъ и безслѣдно исчезъ! Небольшое количество, изъ находившихся внутри колокольни духовъ, нѣсколько мгновеній продолжали скакать съ мѣста на мѣсто, но съ каждымъ прыжкомъ все болѣе и болѣе ослабѣвали, уменьшались въ числѣ и, наконецъ, исчезли, какъ и всѣ остальные. Послѣднимъ оставался карликъ-горбунъ, спрятавшійся въ уголокъ, гдѣ звонко отдавалось гулкое эхо; онъ безостановочно кружился, какъ бы, носясь въ воздухѣ, и съ такою настойчивостью и рѣшительностью, что раньше чѣмъ погибнуть обратился въ одну ногу, потомъ въ ступню ноги, пока наконецъ и онъ пропалъ, растаявъ въ окружающемъ его воздухѣ. И на колокольнѣ вновь воцарилось полное безмолвіе.

И лишь тогда, но не раньше, Тоби разглядѣлъ въ каждомъ колоколѣ бородатое существо, одинаковаго роста и сложенія съ колоколами; вѣрнѣе (хотя оно и непостижимо) увидѣлъ въ колоколѣ колоколъ, въ образѣ величаваго человѣка, съ устремленнымъ на него мрачнымъ взглядомъ, въ то время, какъ онъ стоялъ безъ движенія, будто приросъ къ полу.

Загадочныя и величественныя фигуры! Они висѣли въ воздухѣ, безъ всякой поддержки, съ головами закутанными въ капюшоны и теряющимися въ высокихъ сводахъ темной колокольни! Недвижимые и туманные призраки, свѣтились какимъ-то своимъ собственнымъ свѣтомъ, въ окружающей ихъ тьмѣ. Каждый изъ нихъ приложилъ обмотанную во что-то руку къ своимъ загадочно молчавшимъ устамъ!

Утративъ отъ охватившаго его ужаса, способность двигаться, Тоби не могъ проскользнуть внизъ, чрезъ имѣющееся отверстіе въ полу. Еслибъ могъ, онъ предпочелъ бы ринуться, съ опасностью для жизни, внизъ головою съ высоты колокольни, чѣмъ продолжать чувствовать на себѣ неотступно на него обращенный, упорный и неотвратимый взглядъ этихъ, вѣчно открытыхъ, хотя и лишенныхъ вѣкъ, глазъ.

Все сильнѣе, все непреодолимѣе охватывалъ его своими когтями страхъ и ужасъ этого уединеннаго мѣста, этой безпросвѣтной тьмѣ. Онъ чувствовалъ прикосновеніе руки Призрака. Невозможность надѣяться на какую либо помощь; эта безконечно-длинная, мрачная, крутящаяся лѣстница, кишащая призраками и духами, отдѣлявшая его отъ земли, населенной людьми; сознаніе, что онъ находится на такой невѣроятной высотѣ, вызывающей головокруженіе даже днемъ, при видѣ, гдѣ-то далеко, внизу, летающихъ птицъ; его полная отчужденность отъ всѣхъ добрыхъ людей, которые, находясь въ это время въ полной безопасности у себя дома, спали мирнымъ сномъ, — все это вмѣстѣ взятое вызывало въ немъ не простой страхъ, но физически охватывало его холодомъ. Тѣмъ не менѣе его взоръ, его мысли, его ужасъ — все было сосредоточено на пристально смотрѣвшія на него фигуры, которыя, благодаря тьмѣ и густой тѣни, подъ которыми онѣ были какъ будто погребены, а также вслѣдствіе страннаго выраженія ихъ постоянно широко раскрытыхъ глазъ, ихъ причудливыхъ очертаній и непонятнаго висѣнія въ воздухѣ, являлись въ глазахъ Тоби совершенно непохожими на что бы то ни было, принадлежавшее къ обычному міру, хотя онъ и видѣлъ ихъ такъ же ясно и отчетливо, какъ массивныя дубовыя стропила, перекладины и скрѣпы, поддерживавшіе колокола. Все же это обрамляло ихъ, какъ бы цѣлымъ, огромнымъ лѣсомъ срубленныхъ деревъ, изъ чащи и глубины которыхъ, сквозь сучья и вѣтви загубленныхъ ради нихъ деревъ, колокола-призраки продолжали смотрѣть своими мрачными, немигающими глазами на Тоби.

Порывъ вѣтра, холоднаго и рѣжущаго, пронесся со стономъ внутри колокольни. Когда его дыханіе смолкло, самый большой колоколъ или его духъ заговорилъ:

— Кто это тутъ? — спросилъ онъ.

Голосъ его былъ суровый и глубокій и Тоби показалось, что воѣ колокола тѣми же звуками откликнулись ему.

— Мнѣ послышалось, что колокола выкликали моя имя, — проговорилъ Тоби, поднимая съ мольбою руки. — Я хорошенько самъ не знаю, зачѣмъ и какъ очутился я здѣсь. Впродолженіе долгихъ лѣтъ я прислушивался къ колоколамъ и часто ихъ звуки веселили мое сердце.

— И ты благодарилъ ихъ за это? — произнесъ голосъ.

— Тысячу разъ! — воскликнулъ Тоби.

— Какъ?

— Я вѣдь бѣденъ, — прошепталъ Тоби, — почему и могъ выразить имъ мою благодарность только словами.

— И всегда такъ поступалъ? — спросилъ духъ колокола. — Никогда не оскорбилъ насъ словомъ?

— Нѣтъ! — съ живостью воскликнулъ Тоби.

— Никогда не сказалъ намъ грубыхъ, несправедливыхъ злыхъ словъ? — продолжалъ призракъ.

Тоби хотѣлъ отвѣтить: «Никогда!», но въ смущеніи остановился.

— Голосъ Времени, — сказалъ призракъ, — кричитъ человѣку:- Впередъ! — Время дано ему для самоусовершенствованія и самопознанія; для развитія его достоинства, для достиженія высшаго идеала его счастья, для улучшенія его благосостоянія; для того, чтобы онъ шелъ впередъ, приближался къ цѣли, доступной его разуму, той цѣли, которая была опредѣлена и указана всему его существу, съ того мгновенія, какъ онъ и время начались. Вѣка тьмы, несправедливости и насилія слѣдовали одинъ за другимъ; милліоны людей страдали, жили, умерли, чтобы очистить ему путь. Всякій, стремящійся заставить сдѣлать его шагъ назадъ, или заставить его остановиться на своемъ пути, стремится остановить движеніе могущественной машины, которая поразитъ на смерть дерзнувшаго посягнуть на нее и задвижется еще съ большею стремительностью и силою, изъ-за всякой, хотя и мимолетной, насильственной пріостановки!

— Я не виноватъ ни въ чемъ подобномъ, насколько мнѣ кажется, сэръ, — сказалъ Тоби. — Если же я и сдѣлалъ это, то это была простая случайность; и я воздержусь въ будущемъ, вѣрьте мнѣ, сэръ!

— Тотъ, кто вкладываетъ въ уста Времени или его помощниковъ, — сказалъ духъ колокола, — вопль жалобы о прошедшихъ дняхъ, о тѣхъ дняхъ испытаній и ошибокъ, слѣды которыхъ не могутъ не быть видны, даже для самыхъ близорукихъ; тотъ вопль сожалѣнія, который служитъ для людей наилучшимъ показателемъ, до какой степени настоящее нуждается въ ихъ помощи, такъ какъ находятся еще люди, готовые выслушивать сожалѣнія о подобномъ прошломъ; тотъ человѣкъ, который дѣлаетъ это, глубоко виноватъ; и въ этой винѣ мы обвиняемъ тебя, мы колокола, тебя, совершившаго ее въ отношеніи насъ!

Тоби очнулся отъ перваго испуга; но вы вѣдь видѣли, какія чувства нѣжности и благодарности возбуждали въ немъ колокола; поэтому, когда онъ услыхалъ теперь обвиненіе въ такомъ серіозномъ грѣхѣ противъ нихъ, его сердце охватило чувство безконечной борьбы и раскаянія.

— Еслибы вы знали, — съ жаромъ произнесъ онъ, ломая руки, — быть можетъ вамъ это и извѣстно, — еслибы вы знали, сколько разъ вы являлись для меня вѣрными друзьями! Сколько разъ вы возвращали мнѣ мужество и бодрость, когда я былъ совершенно угнетенъ! Какою забавою, какою игрушкою были вы для моей маленькой Мэгъ (у бѣдненькой, никогда не было другихъ), съ того дня, какъ скончалась ея мать, оставивъ насъ одинокими! Еслибы вы все это знали, то не поставили бы мнѣ въ вину нечаянно вырвавшееся у меня слово!

— Тотъ, кто слышитъ въ нашемъ языкѣ, въ языкѣ колоколовъ, лишь одинъ звукъ, выражающій холодность или презрѣніе ко всякой надеждѣ, всякой радости, печали или страданію скорбящаго человѣчества; тотъ, кто слышитъ наши голоса, примыкающими къ голосамъ тѣхъ гнусныхъ тварей, которыя мѣряютъ на свой аршинъ всѣ страсти и чувства человѣка, точно также какъ онѣ отвѣшиваютъ на своихъ жалкихъ вѣсахъ наименьшее количество пищи, достаточной лишь для поддержанія полнаго лишеній труда голоднаго человѣчества, тотъ оскорбляетъ насъ! И подобное оскорбленіе ты нанесъ намъ! — прибавилъ колоколъ.

— Это было сдѣлано безъ дурного намѣренія, — сказалъ Тоби, — лишь по невѣжеству, но повторяю, безъ злого умысла, повѣрьте мнѣ!

— И наконецъ, самое худшее изъ всего! — продолжалъ колоколъ. — Тотъ, кто отворачивается отъ себѣ подобныхъ, лишь потому, что они нравственно пали и о нихъ идетъ худая молва; тотъ который покидаетъ ихъ, какъ что-то низкое, недостойное, вмѣсто того, чтобы съ участіемъ взглянуть на зіяющую у ихъ ногъ пропасть и протянуть имъ руку помощи; тотъ кто отказываетъ имъ въ состраданіи, видя ихъ судорожно хватающимися, въ ихъ паденіи, за какой-нибудь жалкій пучокъ чахлой травы, за какую-нибудь, выскакивающую изъ ихъ рукъ глыбу земли, израненными, измученными, падающими въ бездонную глубину, тотъ оскорбляетъ небо, человѣка, время, вѣчность! И ты виновенъ въ нанесеніи подобнаго оскорбленія!

— Сжальтесь надо мною! — молилъ Тоби, падая на колѣни. — Сжальтесь, именемъ Бога!

— Слушай! — сказалъ призракъ главнаго колокола.

— Слушай! — вскричали остальные духи.

— Слушай! — сказалъ чистый, дѣтскій голосъ и Тоби показалось въ немъ что-то знакомое. Раздались слабые звуки органа въ находившейся подъ колокольней церкви. Постепенно усиливаясь, музыка проникла до самыхъ сводовъ, наполнивъ собою хоры и внутренность церкви; все болѣе и болѣе распространяясь, она поднималась выше, выше, еще выше, стремясь пробудить мощныя чувства въ сердцѣ дубовыхъ стропилъ, внутренностей колоколовъ, дверей съ желѣзными засовами, крѣпкаго камня лѣстницъ, и когда даже стѣны самой колокольни не были въ силахъ ее вмѣстить, то она унеслась далеко въ небо!

Поэтому не было ничего удивительнаго въ томъ, что и душа бѣднаго старика не могла выдержать этихъ величественныхъ, захватывающихъ звуковъ и разразилась потокомъ слезъ. Тоби закрылъ лицо руками.

— Слушай! — сказалъ духъ самаго большого колокола.

— Слушай! — воскликнули остальные духи.

— Слушай! — произнесъ голосъ ребенка.

Торжественный хоръ голосовъ наполнилъ своимъ пѣніемъ колокольню.

Это было глухое, зловѣщее пѣніе, похоронные напѣвы, въ которыхъ напряженный до нельзя слухъ Тоби, уловилъ голосъ дочери.

— Она умерла! — воскликнулъ старикъ — Мэгъ умерла! Ея тѣнь является мнѣ, я слышу ее!