Колокола (пер.Врангель)

— И такъ, папа, Ричардъ говорилъ вчера, что такъ какъ онъ обезпеченъ на нѣкоторое время работою и я люблю его болѣе трехъ долгихъ лѣтъ (о, гораздо дольше, еслибъ онъ зналъ), я должна рѣшиться выдти за него замужъ въ день Новаго Года, въ этотъ лучшій и счастливѣйшій по моему мнѣнію день всего года, который почти всегда приноситъ счастье. Конечно, отецъ, я предупреждаю тебя очень незадолго до срока, но вѣдь тебѣ не придется ни готовить мнѣ приданое, ни заказывать, по примѣру знатныхъ барынь, подвѣнечное платье. Словомъ, Ричардъ говорилъ такъ настойчиво и вмѣстѣ съ тѣмъ такъ ласково, такъ серьезно и мягко, что я обѣщала ему переговорить съ тобой обо всемъ, и такъ какъ я получила сегодня совершенно неожиданно деньги за сданную работу и ты голодалъ почти всю недѣлю дорогой папа, то я и не могла устоять передъ желаніемъ сдѣлать въ сегодняшній, столь счастливый для меня день, маленькій праздникъ для тебя. Вотъ почему я и приготовила это угощеніе и принесла его тебѣ.

— А онъ преспокойно дастъ ему простыть на этихъ ступенькахъ! — раздался другой голосъ. Это былъ голосъ Ричарда, незамѣтно къ нимъ подошедшаго и ставшаго передъ отцомъ и дочерью, съ лицомъ, пылавшимъ какъ раскаленныя полосы желѣза, по которымъ онъ весь день колотилъ своимъ тяжелымъ молотомъ. Онъ былъ красивый, статный парень, хорошо сложенный, съ глазами, метавшими искры, на подобіе тѣхъ, которыя вылетаютъ изъ кузнечнаго горна. Черные, густые волосы вились надъ бронзовой кожей его лба; лицо его озарялось такою улыбкою, которая вполнѣ оправдывала всѣ похвалы, заключавшіяся въ убѣдительныхъ рѣчахъ Мэгъ.

— Посмотрите, какъ застылъ его обѣдъ! Вѣрно Мэгъ не сумѣла угодить отцу! — продолжалъ Ричардъ.

Тоби съ увлеченіемъ и воодушевленіемъ схватилъ тотчасъ руку Ричарда, собираясь такъ многое сказать ему, какъ вдругъ раскрылась дверь дома, въ который вели ступеньки, гдѣ обѣдалъ Тоби, и долговязый лакей чуть не попалъ ногою въ тарелку съ рубцами.

— Прочь отсюда! Что это такое? Ты, кажется, пріятель, считаешь своею обязанностью вѣчно торчать на ступеняхъ подъѣзда? Нельзя ли подѣлить твое расположеніе къ намъ съ кѣмъ нибудь изъ нашихъ сосѣдей? Ну, проваливай! Слышишь ты или нѣтъ?

Поправдѣ сказать, этотъ послѣдній вопросъ былъ совершенно лишній, такъ какъ они всѣ давно убѣжали безъ оглядки.

— Въ чемъ дѣло? Въ чемъ дѣло? — спросилъ джентльменъ, передъ которымъ распахнули дверь. Онъ выходилъ изъ дома легкой и въ тоже время внушительной походкой, чѣмъ то среднимъ между рысцой и шагомъ, какъ только и можетъ ходить человѣкъ на склонѣ лѣтъ, носящій башмаки со скрипучими подошвами, толстую золотую цѣпочку, свѣжее крахмальное бѣлье и выходящій изъ своего собственнаго дома. Онъ не только не терялъ своего достоинства, но давалъ всячески понять своими пріемами, какая онъ важная птица. — Въ чемъ дѣло? Въ чемъ дѣло?

— Неужели тебя надо умолять на колѣняхъ и заклинать всѣми святыми, чтобы ты оставилъ въ покоѣ наши ступени? — обратился очень грубо лакей къ Тоби Веку.

— Тише, тише, довольно, довольно! — прервалъ его хозяинъ. — Послушай, посыльный, — сказалъ господинъ, подзывая движеніемъ головы Тоби. — Подойди сюда! Что это у тебя тамъ? Твой обѣдъ?

— Да, сэръ, — отвѣчалъ Тоби, оставляя блюдо сзади себя, въ углу.

— Не оставляй его тамъ, принеси его сюда! — командовалъ джентльменъ. — И такъ это твой обѣдъ, да?

— Да, сэръ, — повторилъ Тоби, причемъ у него потекли слюнки, такъ какъ онъ глазами впивался въ оставленный на послѣдокъ кусокъ рубца, который теперь оглядывалъ со всѣхъ сторонъ неожиданно появившійся господинъ.

Изъ дома вышли еще два господина. Одинъ изъ нихъ былъ среднихъ лѣтъ, слабый, тщедушный, съ грустнымъ выраженіемъ лица; руки свои онъ постоянно засовывалъ въ широкіе карманы узкихъ панталонъ мышинаго цвѣта, отчего края кармановъ оттопыривались, какъ собачьи уши. Весь его неряшливый обликъ указывалъ, что онъ рѣдко пользовался платяною щеткою и скупился на мыло. Другой — жирный, коренастый, блестящей внѣшности, былъ одѣтъ въ синій сюртукъ съ металлическими пуговицами и бѣлымъ галстукомъ. Лицо его было багровое, вѣроятно, вслѣдствіе неправильнаго кровообращенія, вызывавшаго приливы къ головѣ, чѣмъ и объяснялось, почему его тѣло было такъ холодно именно въ полости сердца.

Тотъ, кто такъ внимательно разсматривалъ обѣдъ Тоби, назвалъ перваго Филеромъ, и сталъ рядомъ съ нимъ. Такъ какъ м-ръ Филеръ былъ очень близорукъ, то для того, чтобы разглядѣть изъ чего состоялъ обѣдъ Тоби, онъ долженъ былъ такъ приблизить его къ себѣ, что у послѣдняго выступила гусиная кожа. Но онъ долженъ былъ отдать справедливость Филеру и признательность, что этотъ джентльменъ не съѣлъ его обѣда.

— Вы видите передъ собою, ольдерманъ, — сказалъ Филеръ, указывая карандашомъ на кусокъ рубца — образчикъ мясной пищи, извѣстной у рабочаго населенія подъ именемъ рубцовъ.

Ольдерманъ улыбнулся и мигнулъ глазомъ; онъ былъ большой весельчакъ, этотъ ольдерманъ Кьютъ! О, безъ сомнѣнія! И при томъ продувной малый и большой знатокъ всего! Его ничѣмъ нельзя было удивить! Онъ буквально читалъ въ сердцѣ людей. О, онъ хорошо понималъ ихъ, этотъ ольдерманъ Кьютъ, за это я вамъ отвѣчаю!

— Но кто-же ѣлъ рубцы? — спросилъ, оглядываясь мистеръ Филеръ. — Безъ сомнѣнія, рубцы являются самою невыгодною пищею изъ всѣхъ продуктовъ мѣстнаго рынка, такъ какъ отъ нихъ остается болѣе всего отбросовъ. Извѣстно, что при варкѣ одного фунта рубцовъ теряется несравненно больше, чѣмъ отъ всякаго другого животнаго вещества, при варкѣ одного фунта въ тѣхъ же самыхъ условіяхъ. Такимъ образомъ, рубцы обходятся дороже ананасовъ, взрощенныхъ въ теплицахъ. Если сосчитать количество ежегодно убиваемаго скота по подлиннымъ таблицамъ бойни и если оцѣнить по самой низкой оцѣнкѣ количество рубцовъ, полученныхъ отъ этихъ животныхъ, правильно раздѣланныхъ мясниками, окажется, что потеря при варкѣ этого количества была бы достаточна, чтобы прокормить гарнизонъ въ пятьсотъ человѣкъ въ теченіе пяти мѣсяцевъ, по тридцать одинъ день каждый, не исключая и февраля! Этакая расточительность! Этакая расточительность!

При этомъ ужасномъ открытіи, Тоби стоялъ смущенный, едва держась на ногахъ. Казалось, онъ упрекалъ себя, что заморилъ голодомъ гарнизонъ въ пятьсотъ человѣкъ.

— Кто ѣлъ рубцы? — повторялъ Филеръ, все болѣе горячась, — я спрашиваю, кто ѣлъ рубцы?

Тоби смиренно наклонилъ голову, какъ виновникъ совершенной расточительности.

— А, это вы, это вы! — воскликнулъ Филеръ. — Въ такомъ случаѣ я сообщу вамъ, что вы вырываете ваши рубцы у бѣдныхъ вдовъ и сиротъ.

— Я надѣюсь, что нѣтъ, — отвѣчалъ Тоби слабымъ голосомъ. — Я предпочелъ бы умереть съ голода.

— Раздѣлите выше приведенное количество рубцовъ, ольдерманъ, на установленное статистикою число вдовъ и сиротъ, и вы получите одну двадцатую часть унціи на человѣка. Стало быть на долю этого человѣка не остается даже и одного грана. Слѣдовательно онъ воръ!

Тоби былъ такъ уничтоженъ этимъ тяжкимъ обвиненіемъ, что смотрѣлъ безъ малѣйшаго чувства сожалѣнія на то, какъ ольдерманъ самъ уничтожилъ послѣдній кусокъ рубцовъ. На его совѣсти, такимъ образомъ, всетаки легло меньше грѣха.

— А вы что на это скажете? — обратился насмѣшливо ольдерманъ къ господину въ синемъ сюртукѣ съ багровымъ лицомъ. — Вы, конечно, слышали, что говорилъ нашъ другъ Филеръ. Теперь ваша очередь. Что вы объ этомъ скажете?

— Да что-же можно сказать? — отвѣчалъ тотъ иронически. — Что вы хотите, чтобы я сказалъ? Кто можетъ интересоваться такимъ субъектомъ, какъ этотъ? — Онъ говорилъ про Тоби. — Наше время такъ развращено! Посмотрите на него: какое это золото! Доброе старое время! Доброе ушедшее время! Вотъ тогда можно было любоваться здоровымъ народомъ и всѣмъ прочимъ; объ этомъ даже пріятно вспомнить. А теперь все это исчезло! Ахъ! — вздохнулъ краснощекій господинъ, — доброе старое время, доброе ушедшее время!

Къ сожалѣнію онъ не опредѣлилъ точно о какомъ старомъ времени онъ такъ жалѣетъ и также не высказался, дѣлаетъ ли упреки настоящему времени въ томъ, что оно не создало ничего замѣчательнаго, создавъ его самого.

— Доброе старое ушедшее время! Что это было за время! Не пробуйте даже говорить мнѣ о другомъ, точно также какъ и о теперешнихъ людяхъ. Я надѣюсь, что теперешнее время вы даже не называете временемъ. Что касается меня, то я нахожусь отъ него на разстояніи ста миль. Просмотрите сборникъ костюмовъ Струтта, и вы увидите, что представлялъ изъ себя посыльный въ царствованіе какого нибудь стараго добраго короля нашей старой, доброй Англіи!

— Оставьте, пожалуйста! — возразилъ Филеръ. — Въ тѣ времена, въ лучшемъ случаѣ, посыльный не имѣлъ на тѣлѣ рубашки, на ногахъ чулокъ. Врядъ ли Англія производила хоть одну овощь, доступную для него. Мнѣ было бы легко доказать это статистическими таблицами.

Тѣмъ не менѣе краснощекій господинъ продолжалъ восхвалять доброе старое время, великое, славное, ушедшее время. Какія возраженія ему ни дѣлали, онъ все повторялъ свое, какъ бѣлка, бѣгающая въ колесѣ. Онъ имѣлъ такое же ясное и отчетливое представленіе объ оплакиваемомъ имъ минувшемъ тысячелѣтіи, какое, вѣроятно, бѣлка имѣла о механизмѣ своего колеса.

Возможно, что и въ бѣдномъ Тоби вѣра въ это доброе старое время не была окончательно разрушена, такъ какъ онъ не зналъ, что думать. Одно было ясно для него, при всемъ его смущеніи, что, несмотря на разногласіе этихъ господъ въ нѣкоторыхъ мелочахъ, въ общемъ высказанныя ими убѣжденія и мнѣнія могли только подтвердить правильность философскихъ разсужденій Тоби, какъ сегодняшняго утра, такъ и многихъ другихъ утръ.

— Нѣтъ, нѣтъ, — въ отчаяніи думалъ онъ, — мы не способны ни на что хорошее! Мы ни къ чему не пригодны! Мы рождаемся уже порочными!

Однако въ груди Тоби билось родительское сердце, возмущавшееся противъ такого жестокаго приговора и онъ не былъ въ силахъ примириться съ мыслью, что Мэгъ, еще вся подъ впечатлѣніемъ охватившей ее мимолетной радости, была вынуждена выслушать предсказаніе своего будущаго изъ устъ этихъ трехъ мудрецовъ.

— Помоги ей, Господь! — думалъ бѣдный Тоби. — Она будетъ имѣть время сама узнать свою судьбу.

Онъ сдѣлалъ знакъ молодому кузнецу увести ее. Но Ричардъ, отошедшій въ сторонку съ своей невѣстой, такъ бытъ поглощенъ нѣжнымъ лепетомъ съ нею, что обратилъ вниманіе на безпокойные знаки, дѣлаемые Тоби, одновременно съ ольдерманомъ. Ольдерманъ еще не успѣлъ высказать свое словечко, а такъ какъ онъ былъ большой философъ, да еще очень практичный, — о, крайне практичный! — то онъ и закричалъ:

— Погодите! Вамъ извѣстно, — обратился онъ къ своимъ двумъ друзьямъ съ добродушной, свойственной ему, улыбкой, — что я человѣкъ прямой, человѣкъ практичный, идущій прямо къ цѣли и что я никогда не ищу вчерашняго дня. Я таковъ! По мнѣ нѣтъ ничего сложнаго, мудренаго въ сношеніяхъ съ этимъ народомъ; надо только умѣть говорить на понятномъ имъ языкѣ. Поэтому мой другъ, посыльный, не разсказывайте мнѣ сказокъ, что вамь иногда нечего ѣсть. Я знаю прекрасно, что вы даже очень вкусно ѣдите, такъ какъ я отвѣдалъ вашихъ рубцовъ, что вы и видѣли. Поэтому, я совѣтую вамъ перестать морочить людей! Вы хорошо понимаете, что именно я хочу этимъ сказать! Не такъ ли? Вѣдь это весьма подходящее выраженіе: «перестать морочить». О, Господи помилуй, — продолжалъ ольдерманъ, вновь обращаясь къ своимъ, друзьямъ, — это самая простая вещь въ мірѣ — имѣть дѣло съ этимъ народомъ; только надо умѣть говорить на ихъ языкѣ!

Какой пріятный человѣкъ для простого народа былъ этотъ ольдерманъ Кьютъ! Всегда всслый, всегда благодушный, игривый, а главное удивительно проницательный!

— Согласитесь, мой другъ, — продолжалъ этотъ достойный человѣкъ, что слишкомъ много разглагольствуютъ о нуждахъ народа, какъ вы, конечно, знаете, ха, ха, ха! А я намѣренъ окончательно упразднить эти разглагольствованія! Не остановились даже предъ тѣмъ, чтобы пустить въ ходъ и такое выраженіе, какъ околѣвать съ голода! Я и это упраздню, могу васъ въ этомъ увѣрить! О, Боже мой! — повторилъ онъ, опять обращаясь къ своимъ друзьямъ. Все что только говорится о народныхъ бѣдствіяхъ, — все это можно упразднить и опровергнуть, лишь бы только умѣючи взяться за дѣло!

Тоби машинально взялъ Мэгъ подъ руку.

— Это ваша дочь, а? — спросилъ ольдерманъ безцеремонно взявъ ее за подбородокъ.

О, вѣдь онъ всегда былъ ласковъ съ простымъ народомъ, этотъ почтенный мистеръ Кьютъ! Онъ такъ умѣло съ нимъ обращался! Уже по истинѣ про него можно было сказать, что онъ не былъ гордъ!

— Гдѣ ея мать? — спросилъ достойный мужъ.

— Она скончалась, — отвѣчалъ Тоби. — Ея мать была бѣлошвейкой и Богъ призвалъ ее къ себѣ, когда родилась ея дочь.

— Но все таки, надѣюсь не для того, чтобы и на томъ свѣтѣ она занималась починкою бѣлья? — шутовски замѣтилъ ольдерманъ.

Очень возможно, что въ умѣ Тоби не укладывалось представленіе жизни жены на небѣ въ иныхъ рамкахъ, чѣмъ тѣ, въ которыхъ протекала ея скромная, полная труда, земная жизнь, но всетаки можно себѣ позволить сдѣлать одинъ вопросъ:- Если бы мисстрисъ Кьютъ, почтенная супруга ольдермана Кьюта, отошла въ лучшій міръ, то сталъ ли бы ольдерманъ Кьютъ изображать ее въ смѣшномъ видѣ, занимающейся на небѣ какимъ ни будь повседневнымъ пустымъ дѣломъ?

— А вы, конечно, ухаживаете за нею? — обратился Кьютъ къ кузнецу.

— Да, — коротко отвѣчалъ тотъ, уязвленный этимъ грубымъ вопросомъ ольдермана, — и въ день Новаго Года будетъ наша свадьба.

— Что вы хотите этимъ сказать? — воскликнулъ Филеръ съ насмѣшкою, — Вы женитесь?

— Ну, конечно; мы давно рѣшили это, сэръ, и торопимся, боясь, что и это пожалуй могутъ опровергнуть, или упразднить.

— Ахъ, — воскликнулъ Филеръ со стономъ, — ольдерманъ, упраздните бракъ; это лучшее, что вы можете сдѣлать! Женитьба, бракъ; бракъ, женитьба! — Вѣдь это полное отсутствіе самыхъ элементарныхъ познаній политической экономіи у этихъ несчастныхъ; полная непредусмотрительность, полная развращенность! Боже, Боже! Гдѣ же предѣлъ, чтобы… Нѣтъ, вы взгляните только на эту парочку.

Дѣйствительно Мэгъ и Ричардъ вполнѣ заслуживали, чтобы ими любовались и, глядя на нихъ ничего не могло казаться естественнѣе ахъ брака.

— Еслибы какой-нибудь человѣкъ дожилъ до возраста Мафусаила, — сказалъ Филеръ, — и, отдавъ всю свою долгую жизнь на служеніе этому народу, собралъ столько фактовъ и цифръ, что могъ бы соорудить изъ нихъ самыя высокія горы, то и тогда онъ также мало могъ бы убѣдить ихъ, что они не имѣютъ ни права, ни надобности жениться, какъ и не имѣли права родиться. А намъ то вѣдь это хорошо извѣстно; мы давно доказали это какъ математическую истину.

Ольдерманъ Кьютъ, котораго вся эта сцена очень забавляла, началъ съ того, что приложилъ указательный палецъ правой руки къ боку носа, какъ бы говоря своимъ двумъ пріятелямъ:

— Внимательно смотрите на меня, не теряйте изъ вида практическаго человѣка. — Потомъ онъ подозвалъ къ себѣ Мэгъ.

— Подойди ко мнѣ, моя малютка, — сказалъ онъ ей.

Ея женихъ уже нѣсколько времени чувствовалъ, какъ въ немъ кипѣло негодованіе и кровь приливала къ головѣ. Всетаки, пересиливъ себя, онъ вмѣстѣ съ нею смѣло подошелъ къ ольдерману и остался возлѣ нея. Тоби продолжалъ держать Мэгъ подъ руку, окидывая всѣхъ присутствующихъ недоумѣвающимъ, испуганнымъ взоромъ.

— Теперь малютка, я вамъ дамъ въ двухъ словахъ добрый совѣтъ, — сказалъ ольдерманъ Кьютъ, обращаясь къ молодой дѣвушкѣ, съ своей обычной развязностью и безцеремонностью. — Такъ какъ я здѣшній судья, то моя обязанность давать совѣты. Вы, конечно, знаете, что я занимаю эту почтенную должность?.

Мэгъ скромно отвѣтила ему, что ей это не было извѣстно. Но, конечно, всѣ остальные должны были знать, что ольдерманъ Кьютъ судья и притомъ судья скорый и дѣятельный! Если его заслуги не ослѣпляли людей, то потому лишь, что люди были слѣпы!

— Вы собираетесь выдти замужъ, говорите вы, — продолжалъ Кьютъ. — Для дѣвушки это ни слишкомъ пристойно, ни скромно. Но не въ этомъ дѣло! Разъ вы будете замужемъ, у васъ неизбѣжно будутъ ссоры съ мужемъ и вы будете несчастной женщиной. Вы, вѣроятно, думаете, что это не такъ, но разъ я говорю вамъ это, у васъ не должно быть сомнѣнія. И вотъ я честно и прямо предупреждаю васъ, что я рѣшилъ упразднить несчастныхъ женщинъ. Поэтому, избѣгайте являться мнѣ на глаза. У васъ будутъ дѣти — мальчики, которые выростутъ негодяями и будутъ слоняться по улицамъ голодные и оборванные. Обратите вниманіе, моя милая, что я безъ всякаго сожалѣнія переловлю ихъ всѣхъ до одного и осужу, такъ какъ я рѣшилъ упразднить маленькихъ оборванцевъ. Быть можетъ вашъ мужъ умретъ молодымъ, (что очень вѣроятно), оставивъ васъ съ ребенкомъ на рукахъ. Хозяинъ квартиры, за неплатежъ выселитъ васъ, и вы останетесь посреди улицы. Если это случится, не вздумайте, голубушка, бродить по моему участку. Я твердо рѣшилъ упразднить всѣхъ нищенствующихъ матерей и всѣхъ вообще бродячихъ матерей безъ исключенія. И не думайте оправдываться передо мною болѣзнью или многочисленностью семьи, такъ какъ я рѣшилъ упразднить всѣхъ больныхъ и слабыхъ и маленькихъ дѣтей (я надѣюсь, что вы знакомы съ церковной службой, хотя опасаюсь, что нѣтъ). И, если отъ отчаянія, неблагодарности или невѣрія, вы, попирая самые священные законы, попытаетесь наложить на себя руки, то знайте, что я васъ не пощажу, такъ какъ рѣшилъ окончательно упразднить самоубійство. И я долженъ сознаться, — прибавилъ съ обычною ему самодовольной улыбкой ольдерманъ, — что болѣе всего стремлюсь къ упраздненію самоубійствъ. И такъ не дѣлайте даже попытки въ этомъ направленіи! Такъ кажется принято выражаться? Ха, ха, ха! Теперь мы, кажется, поняли прекрасно другъ друга!

Тоби не зналъ радоваться ему или сокрушаться, когда онъ увидѣлъ, какъ Мэгъ, смертельно поблѣднѣвъ, безсознательно отняла свою руку отъ жениха.

— Что-же касается васъ, глупый вы песъ, — сказалъ Ольдерманъ, обращаясь къ молодому кузнецу съ сугубой веселостью и снисходительностью, — то отвѣтьте мнѣ, съ чего вы затѣяли жениться, несчастный дуралей? Съ какой радости вздумали вы жениться? Еслибы я былъ красивъ, молодъ и сложенъ, какъ вы, мнѣ было бы стыдно, какъ какой-нибудь размазнѣ, сидѣть пришитымъ къ, юбкѣ женщины. Развѣ вы не понимаете, что когда вамъ не минетъ еще и тридцати лѣтъ, она будетъ уже старухой? Хороши вы будете, когда слѣдомъ за каждымъ вашимъ шагомъ будетъ плестись оборванная женщина съ кучею дѣтей въ лохмотьяхъ!

О, онъ хорошо умѣлъ издѣваться надъ бѣднымъ людомъ, этотъ почтенный ольдерманъ Кьютъ!

— Ну теперь довольно! Уходите своею дорогою, раскайтесь въ своихъ грѣхахъ и бросьте безумную мысль жениться въ день Новаго Года! Вы всѣ иначе будете смотрѣть на вещи въ день слѣдующаго Новаго Года. На молодого красавца парня, какъ вы, заглядятся всѣ молодыя дѣвушки!.. Маршъ! Проваливайте!..

Они удалились, но уже не держа другъ друга за руки, не обмѣниваясь горячими, влюбленными взглядами. Она шла вся въ слезахъ, онъ, угрюмо, покуривъ голову. Неужели это были тѣ самыя два сердца, радость и счастье которыхъ живительною струею наполняли удрученную горемъ и заботами душу стараго Тоби? Нѣтъ, нѣтъ! Ольдерманъ, (да благословитъ его Богъ) сумѣлъ упразднить и эти сердца!

— Такъ какъ вы случились у меня подъ рукою, — обратился ольдерманъ къ Тоби, — то отнесите сейчасъ мое письмо. Только я не знаю, довольно ли быстро вы шагаете? Вѣдь вы уже достаточно стары?

Тоби, въ это время слѣдившій глазами за бѣдной Мэгъ, какъ бы безсознательно, видимо дѣлая надъ собою усиліе, процѣдилъ сквозь зубы, что онъ еще очень проворенъ и силенъ.

— Сколько вамъ лѣтъ? — спросилъ ольдерманъ.

— За шестьдесятъ, сэръ, — отвѣчалъ Тоби.

— О, этотъ человѣкъ здорово перевалилъ за средній вѣкъ, какъ вы видите! — воскликнулъ съ возмущеніемъ Филеръ, какъ будто его выводили изъ терпѣнія.

— Я самъ чувствую, что я злоупотребляю, сэръ, — сказалъ Тоби — я еще сегодня утромъ сомнѣвался въ своемъ правѣ на жизнь. О, Господи!

Но ольдерманъ рѣзко оборвалъ его, вручая ему письмо, которое онъ вынулъ изъ кармана. Тоби долженъ былъ получить шиллингъ, но Филеръ, доказавъ ему, что это значило бы ограбить другихъ людей, убѣдилъ его получить лишь шесть пенсовъ, и онъ былъ очень доволенъ и этой добычей. Взявъ своихъ обоихъ друзей подъ руки, ольдерманъ удалился съ побѣдоноснымъ видомъ; но, повидимому, что-то забывъ, тотчасъ вернулся обратно.

— Посыльный! — ойкнулъ онъ.

— Сэръ? — откликнулся Тоби.

— Обращайте побольше вниманія на вашу дочь. Она черезчуръ красива.

— Кончится тѣмъ, что и ея красоту почтутъ за украденную у кого нибудь, — пробормоталъ Тоби, посматривая на полученные шесть пенсовъ, которые держалъ въ рукахъ, и съ грустью думая о своихъ рубцахъ. — Меня не удивитъ, если скажутъ, что она украла свѣжесть своего лица у знатныхъ барынь. О, я нисколько не удивлюсь! Это право ужасно!

— Она слишкомъ красива, любезный, — повторилъ ольдерманъ. — Все говоритъ за то, что она пойдетъ по дурному пути. Для меня это вполнѣ ясно. Обратите же вниманіе на то, что я вамъ говорю. Слѣдите за нею!

Проговоривъ эти слова, онъ торопливо зашагалъ за своими двумя пріятелями.

— Всюду зло! всюду зло! — шепталъ Тоби, скрестивъ руки. Намъ, уже рожденнымъ порочными, нѣтъ мѣста на землѣ!

Не успѣлъ онъ произнести эти слова, какъ надъ нимъ раздался перезвонъ курантовъ — полно, мощно, звучно, — но не слышалось въ нихъ Тоби обычныхъ звуковъ ободренія, ни единаго!

— Это не прежніе колокола! — воскликнулъ старикъ, внимательно къ нимъ прислушиваясь. — Я не слышу ни одного моего любимаго звука! Да, почему бы это могло быть? Мнѣ также мало дѣла до грядущаго Новаго Года, какъ и до уходящаго. Мнѣ бы хотѣлось лишь умереть!

Колокола продолжали наполнять воздухъ своимъ гуломъ.

— Упраздните ихъ! Упраздните ихъ! — говорили они. — Доброе, старое время! Факты и цифры! Факты и цифры! Упраздните ихъ! Упраздните ихъ!

Наконецъ въ головѣ Тоби все перепуталось. Онъ сжалъ голову обѣими руками, какъ бы желая помѣшать ей расколоться. Это движеніе случилось весьма кстати, такъ какъ онъ почувствовалъ вь рукахъ письмо ольдермана и, вспомнивъ такимъ образомъ о данномъ ему порученіи, невольно зашагалъ своею обычною рысцою и скоро скрылся изъ виду.

II

Вторая четверть

Письмо, переданное Кьютомъ Тоби, было адресовано важному лицу, живущему въ аристократической, самой большей части города. Очевидно, это былъ самый обширный кварталъ Лондона, такъ какъ обыкновенно его называли «Свѣтъ».

Письмо это казалось Тоби тяжелѣе всякаго другого, какое онъ когда либо носилъ. И это происходило, очевидно, не вслѣдствіе того, что ольдерманъ запечаталъ его большою печатью, съ большимъ гербомъ на толстомъ слоѣ сургуча, а вслѣдствіе огромнаго вѣса того лица, которому оно предназначалось и того необъятнаго количества золота и серебра, о которомъ напоминало имя этого лица.

— Какая разница между ними и нами — думалъ Тоби во всей чистотѣ своей глубокой души, глядя на адресъ. — Имъ нужно только, соображаясь съ таблицами смертности, раздѣлить количество живыхъ черепахъ между порядочными господами, имѣющими возможность за нихъ заплатить и тогда каждый возьметъ себѣ свою долю. А намъ стыдно вырывать рубцы изъ чужого рта!

Изъ чувства уваженія къ столь знатному лицу, Тоби завернулъ письмо въ уголокъ своего передника.

— Его дѣти, — продолжалъ онъ (и влажная тучка затуманила ему глаза), его дочери… красивые молодые люди могутъ завоевывать ихъ сердца и жениться на нихъ; онѣ могутъ сдѣлаться счастливыми женами, счастливыми матерями. Онѣ, пожалуй, такъ же красивы, какъ мое сокровище М-э-…

Онъ не былъ въ силахъ произнести этого имени. Послѣдняя буква выросла въ его гортани до величины всего алфавита вмѣстѣ взятаго.

— Это ничего не значитъ, — подумалъ Тоби, — я все таки знаю, что я хотѣлъ сказать. Это все что мнѣ нужно.

И, подбодривъ себя этимъ размышленіемъ, онъ продолжалъ подвигаться своею обычною рысцою.

Въ этотъ день былъ сильнѣйшій морозъ; воздухъ былъ укрѣпляющій, чистый, прозрачный. Зимнее солнце мало грѣло, но радостно смотрѣло съ высоты небесъ на ледъ, отражая въ немъ свою красоту, но не имѣя силъ заставить его растаять. Въ другое время примѣръ бѣднаго зимняго солнца могъ бы послужить урокомъ для бѣднаго человѣка; но теперь Тоби было не до того. Это былъ одинъ изъ послѣднихъ дней года, года терпѣливо прошедшаго свой путь среди несправедливыхъ упрековъ и всевозможныхъ нападокъ и честно исполнившаго возложенную на него задачу. Онъ проработалъ весну, лѣто, осень и зиму и теперь склонилъ свою усталую голову, въ ожиданіи близкой смерти. Самъ по себѣ лишенный всякой надежды, желаній, активной радости, но служа предвѣстникомъ всяческаго счастья въ будущемъ, онъ молилъ на закатѣ своихъ дней вспомнить о его трудовыхъ дняхъ, о часахъ его страданій и дать ему умереть съ миромъ. Тротти могъ бы видѣть въ лицѣ уходящаго солнца аллегорію жизни бѣднаго человѣка, но ему было ужъ не до того. Но развѣ вы думаете, что одинъ только Тоби могъ примѣнить къ себѣ подобное сравненіе? Этотъ призывъ стараго года, взывающій къ общественному милосердію, заключавшій въ себѣ мольбу дать ему спокойно умереть, развѣ не есть постоянный призывъ, постоянная мольба, безрезультатно вырывающаяся изъ груди шестидесятилѣтнихъ рабочихъ всѣхъ странъ?

Улицы, по которымъ шелъ Тоби, были полны движенія; магазины весело блистали предпраздничною выставкою. Новый Годъ, какъ младенецъ-наслѣдникъ всего міра, ожидался привѣтствіями, подарками, пожеланіями радости. Для него были приготовлены и книги, и игрушки и всевозможныя ослѣпительныя драгоцѣнности, мечты о счастьѣ, наряды, всевозможныя изображенія съ цѣлью развлечь и занять его. Его судьба была представлена во множествѣ альманаховъ и сборниковъ; фазы луны, движеніе свѣтилъ, приливы и отливы — все было заранѣе предвидѣно для новаго года. Всѣ колебанія временъ года по днямъ и ночамъ были также точно вычислены, какъ статистическія данныя мистера Филера.

Новый Годъ! Новый Годъ! На старый годъ смотрѣли уже, какъ на покойника, и его достояніе распродавалось чуть не задаромъ, какъ рухлядь какого нибудь утонувшаго матроса продается на суднѣ. Съ модами прошедшаго года торопились раздѣлаться, даже въ убытокъ, не дожидаясь его послѣдняго издыханія. Его сокровища казались ничего не стоющими въ сравненіи съ богатствами нарождающагося наслѣдника!

Бѣдный Тоби также мало ожидалъ для себя отъ Новаго Года, какъ мало получилъ отъ стараго умирающаго года.

— Упразднимъ ихъ! Упразднимъ ихъ! Будемъ нагромождать факты на цифры и цифры на факты! Доброе старое время, доброе ушедшее время! Упразднимъ ихъ! Упразднимъ ихъ! — его походка выбивала какъ бы тактъ этимъ, звучавшимъ у него въ ушахъ словамъ и, кажется, была не въ силахъ замѣнить ихъ другими.

Такимъ аллюромъ добрался онъ, грустный и удрученный, до цѣли своего путешествія, до дома сэра Джозефа Боули, члена Парламента.

Швейцаръ отворилъ дверь. Но какой это былъ швейцаръ! Ужъ, конечно, не чета Тоби! Нѣчто совершенно противоположное! Между ними залегала вся та бездна, которая отдѣляетъ парадную ливрею отъ скромной бляхи посыльнаго.

Этотъ швейцаръ долженъ былъ перевести духъ, раньше чѣмъ произнести слово, такъ онъ запыхался, слишкомъ быстро вставъ съ своего кресла, не подумавъ о томъ, что предварительно ему надо оправиться. Этакій неосторожный! Онъ съ трудомъ овладѣлъ своимъ голосомъ, спустившимся очень низко подъ вліяніемъ сытнаго обѣда. Онъ грубо прошамкалъ: