Нарги. Социальная утопия

– Спасибо, Сергей Васильевич, у меня все хорошо.

Глава 4

Наргиза проснулась ночью от приглушенных рыданий, похожих на те, что однажды слышала в детстве, когда у верблюдицы забрали дитя и та всю ночь безумно кричала уже осипшим от отчаяния голосом. Сегодня, в последнюю неделю карантина, ее, как и других девушек, перевели на этаж ассимиляции. Мужчин к ним еще не допускали, но свидетелями половой кухни они уже стали. Этаж был разделен на так называемые гостевые отсеки толстыми полупрозрачными стеклами, за которыми не было видно деталей происходящего, но само происходящее читалось вполне определенно. Кушетка, душ, унитаз, стопка белоснежных полотенец на пластиковой тумбочке с личными вещами – вот, пожалуй, и все убранство комнаты, если не считать камер внутреннего наблюдения, которые гарантировали строгое соблюдение правил половой жизни в казенном доме. Каждый половой акт был визуализирован и документирован на случай претензий по его искусственному прерыванию охраной ведомства. Любая противоестественная сексуальная связь, а также рукоприкладство, даже в виде безобидных шлепков по ягодицам нерусских девушек, немедленно прерывалась многочисленными ледяными струями из сопл пожаротушения, вмонтированных в потолок. Система охлаждения воды была выполнена по приоритетному госзаказу на одном из машиностроительных заводов, который до времен Горбачева выпускал ракетные двигатели для оборонки. Ее температура всегда была плюс полтора градуса по Цельсию, что мгновенно остужало любой сексуальный пыл, но не причиняло вреда здоровью. Охлажденные до дрожи тела любовников устремлялись под теплый душ, где происходило их окончательное примирение, а за ним и немедленное продолжение ассимиляционного процесса, в то время как обслуживающий персонал из числа волонтеров просушивал небольшую комнату тепловыми пушками и проводил замену белья. Столь строгие меры безопасного секса предпринимались не только из соображений предупреждения разврата в государственном учреждения: здесь место для реализации гражданской позиции, а не половой распущенности, – но и, главным образом, для того, чтобы сперма потенциальных отцов направлялась исключительно в плодотворное русло женщины.

Пять недель карантина пролетели, как во сне, и каждый день был похож, как брат-близнец. В карантине ощущалась ежедневная забота о физическом и психическом здоровье подопечных, и все необходимые диагностические и лечебные мероприятия подкреплялись изрядной порцией развлечений в виде просмотров веселых фильмов, выступлений известных певцов и артистов эстрады, а также выездными спектаклями на сцене ведомства, в которых были заняты актеры самых популярных московских театров. Половая ассимиляция не исключала культурную. И великая культура русского народа должна была проникнуть в нерусских женщин также глубоко, как и сперма его лучших представителей. Девушек с этажей ассимиляции Наргиза встречала только вечером на пляже, где они нежили свои обнаженные тела в лучах искусственного ультрафиолета, пытаясь слить с загаром многочисленные следы от мужских пальцев, которыми были покрыты их бедра, голени, плечи, груди, а у некоторых их можно было обнаружить даже на передней поверхности шеи, и тогда им приходилось сильно запрокидывать голову, чтобы неестественное солнце добралось и до этих противоестественных отметин страсти.

Сиреневая ночная подсветка соседнего отсека выдавала силуэт соседки, которая, крепко обхватив подушку тоненькими ручками, слилась с ней в единое целое и по форме напоминала загнанную в угол мышку, чья гибель теперь была предрешена. Находясь в этой безысходности, девушка-мышка тихонько раскачивалась на кушетке, и ее рыдания, становясь все тише и тише, в итоге перешли в один прерывистый стон, близкий по своему ритму к колыбельной мелодии. Наргиза видела, как в течение дня к ней приходили разные мужчины: и плотные, и худые, и высокие, и не очень, но все они были, судя по ритму движений, примерно одного возраста, и у всех были короткие стрижки. Не вызывало никакого сомнения, что это были солдаты российской армии, как и было обещано Наргизе и Гаджи модератором из России. Было приятно, что этот русский человек не обманул их ни в чем, и теперь дело только за малым и великим одновременно: забеременеть и родить ребенка. Весь день девушка за стеклом, словно на экране, играла роль хрупкого деревца с тощими ветвями, которое гнулось почти до земли в разные стороны под могучим напором ненасытной силы молодого ветра. Для Наргизы было странным, что незнакомка длительно прилипала своими губами к губам солдат и на какое то время сдерживала их порыв. Как такое возможно – целовать нелюбимого человека, да еще и в губы? Понятно, девочки-подростки, которые могут целоваться в засос и спать, с кем попало. Они только экспериментируют, набираются опыта, тренируют свои чувства и готовят организм к встрече с большой любовью. Но замужняя женщина, женщина, сделавшая выбор на всю жизнь, должна быть верна ему, и тут дело скорее не в возможной измене любимому, а в измене собственным принципам, которые формируют жизненную позицию, и разрушение этой основы жизни заводит сознание человека в тупик. Так, думала Наргиза, и произошло с ее соседкой. Нельзя любить каждого русского мужчину, который ложится на тебя. Они – просто доноры спермы, биологические отцы, и не более. Солдаты, конечно, достойны уважения, потому что их гражданская позиция делает жизнь твоей семьи лучше, обеспечивает ей стабильность и уверенность в завтрашнем дне. Но уважение и любовь не идентичны. Любить надо своего единственного и реального отца своих детей, который примет тебя и их такими, как вы есть, и простит все, кроме того, что ты не сможешь простить себе сама. Стоны окончательно стихли, и тусклый свет слился с тишиной ночи. Три стеклянных экрана по периметру комнаты Наргизы не являли ничего, кроме статичных очертаний спящих девушек. Лишенная не по своей воле сна, Наргиза погрузилась в сновидения воспоминаний. Весь прошедший день, в буквальном смысле слова с утра до вечера, она оставалась пассивным участником происходящих вокруг нее событий. И хотя она не принимала в них физического участия, ее организм против воли реагировал на них весьма определенным образом. Как пассивный курильщик, чаще ребенок, страдает от неразумных взрослых, дымящих в его присутствии, так и женщина, часами наблюдая за чужими наслаждениями и почти ощущая их собственной кожей, требует в конце концов разрядки, и сама невозможность ее в насквозь просматриваемой комнате, конечно, – Наргиза была глубоко убеждена в этом, – наносит серьезный вред здоровью. Первое, еще неосознанное желание появилось рано. В одиннадцать лет она почувствовала нечто необычное, чем просто симпатия к учителю математики. Он появился в их школе в начале учебного года сразу после окончания столичного педагогического института. Крепкий, улыбчивый, с засученными по локоть рукавами цвета перезревшего хлопка, он с мелом в руке скорее походил на хирурга со скальпелем, чем на учителя, а его горящий взгляд выдавал желание действовать немедленно и решительно до полной победы над недугом. Уже после первого его урока Наргиза страшно испугалась от ощущения собственных мокрых трусов, девочка подумала, что месячные застали ее врасплох и промочили платье. Но, вбежав в туалетную кабинку, она не обнаружила и следов крови на своих действительно очень влажных трусах. Наспех просушив их туалетной бумажкой, Наргиза вернулась в класс и быстро забыла про странное происшествие. Но через день снова на уроке Расула Меджитовича с трусами повторилась та же история. Через месяц непонятных явлений в девочке поселился страх, как перед всем необъяснимым, и она решила сама во всем разобраться, так как стеснялась говорить об этом с мамой и подругами, и уж тем более не собиралась идти по этому поводу к школьному фельдшеру. Она строила разные фантастические догадки между собственными трусами и учителем математики, но они ей самой казались детским бредом. Однако какая-то связь теперь между ней и ним существует – она не сомневалась, и связь эта была совсем недетской, а вполне серьезной. В очередной раз, почувствовав странное напряжение внизу живота, как перед приходом женских дней, девочка отпросилась с урока труда и сразу после математики пошла домой. Бабушка, с которой она делила небольшую комнатку с наглухо зашторенными пестрой тканью окнами, дремала на скамеечке в палисаднике, обхватив деревянными иссушенными солнцем пальцами пластиковый стаканчик с семечками, и Наргиза, на цыпочках, предварительно освободившись от неудобных сандалий, проскользнула мимо нее в полуприкрытую дверь мазанки. В задумчивости девочка обхватила подушку и, повернувшись лицом к стене, улеглась на мягкий ковер, который застилал собой весь земляной пол комнатушки и, вместе с ее низким потолком, создавал иллюзию уютной норы, дарящей не только тепло, но и полную защищенность ее обитателям. Напряжение в животе стало отступать, веки отяжелели, и девочка увидела себя заблудившейся в пустыне, выбившейся из сил, лежащей на остывающем в лучах заката песке вне всякой надежды на спасение. Эта сцена в последнее время стала приходить к Наргизе перед сном почти каждую ночь, и в ней она могла полностью ощутить всю незащищенность и слабость своего женского начала, но все заканчивалось неизменно хорошо и красиво. Как только солнце зарывалось в песок, появлялся принц на белом коне или на верблюде в дорогой упряжи и вначале подносил горловину бурдюка с родниковой водой к ее сухим, потрескавшимся от боли отчаяния губам, а после сильными руками приподнимал над обездушенной зноем пустыней и бережно опускал на дорогое седло, а сам, взяв узды, шел рядом до самого рассвета, где на границе ночи и утра вырастал его дворец, и, войдя в него, принц вставал коленями на холодный белый мрамор перед Наргизой и просил ее стать хозяйкой дворца и его сердца. Вот и в этот раз ее усадили в седло боком по ходу движения, и перед глазами девочки открылся сказочный пейзаж: слияние меркнущего золота пустыни и черного бархата неба, на котором россыпью вспыхнули крупные алмазы, словно полные слез девичьи глаза. Принц показался ей знакомым, но не похожим на других из прошлых сновидений. Его лицо скрывалось за обилием роскоши головного убора и было едва различимо в полумраке, но твердые энергичные движения подчеркивали силу и молодость мужчины. У Наргизы возникло желание навсегда остаться во власти этой доброй силы нераскрывшимся бутоном мака, огонек которого необходимо питать любовью и оберегать от степных ветров жизни до самого ее горизонта. Верблюд, словно лодка на привязи, продолжал неторопливо раскачивать девичье тело, и от этого трение плотно сведенных ног отозвалось эхом реальности, вернув ощущение тепла, влажности и напряжения. Ритмичные движения девочки, преодолев границу грез, переместились из лодки на ковер, и Наргиза, приоткрыв глаза, перевернулась на спину. Она нерешительно направила руку к центру напряжения, при этом другой рукой задрав подол чрезмерно длинной юбки. Истонченная временем хлопчатобумажная ткань была немного влажной, и через нее легко прощупывались все детали скрываемого ею. Наргиза вновь закрыла глаза, и ее девичье тело, впитав умиротворение родной обители, окончательно рассталось с напряжением учебного дня. В этом полузабытье ей явился горящий взгляд Расула. Густой эфир его бархатного голоса, который теперь заполнял все вокруг и, казалось, вытеснял собою весь пыльный горячий воздух не оставлял дыханию никакого выбора и полностью заполнил легкие девочки, подобно наркотическому газу, окончательно введя ее в состояние наркоза, сорвал с сознания маску лицемерия и дал волю фантазиям. Она представила себя уже взрослой цветущей девушкой, невестой Расула, который был, как принц, во всем белом, и только все те же смуглые, по локоть обнаженные руки оставляли связь с реальностью. Пальцы ощутили прилив к ним горячей влаги, низ живота снова скрутило, и Наргиза невольно еще сильнее прижала руку к источнику непонятных ощущений, как бы сдерживая невиданную ранее силу, которая рвалась наружу. Образ принца, вопреки протестам сознания, стал более отчетливым, и губы его обрели сокрушающую разум притягательность. Поборов легкое сопротивление рассудка, Наргиза отдала свой поцелуй во власть жестких губ мужчины и прижалась к нему, ожидая крепких объятий. Сильные руки отозвались нежной взаимностью и дали ей возможность слиться в единое целое с любимым, теперь вне всякого сомнения, человеком. Восторг от нереальности происходящего окончательно сломил всякое нравственное сопротивление девочки, хватка собственных влажных пальцев уступила место призванным на помощь сильным пальцам любимого, и тот беспощадно стал защищать Наргизу от ее внутреннего недуга, с невероятной быстротой и силой теребя уже насквозь промокшую ткань, словно стирая скрипучее жало мела о школьную доску. Изогнувшись дугой, девочка жалобно вскрикнула и провалилась в глубокий сон, расставшись окончательно с напряжением последнего месяца. Противодействие непонятной ранее силе было найдено и, познав впервые страсть, Наргиза испытала не менее мощное лекарство от нее. В то время она была еще не знакома с любовью – прекрасным и неизлечимым состоянием.

Искусственный рассвет заполнял аквариумные отсеки ассимиляционного этажа. Девушки начали выползать из нагретых собственными телами простыней и, еще не проснувшись, плюхаться на унитазы, заполняя журчанием, плеском и другими звуками утро нового дня. Наргиза могла не вставать так рано – ей еще не нужно было готовиться к приему гостей, но долго спать на новом месте не хотелось, да и детские грезы окончательно развеялись, вернув ее в привычное состояние взрослой жизни. Синяя тень на правом стекле усиленно молилась своему богу, стоя на коленях перед воображаемым ликом святого. Движения молящейся были сдержанными, а поклоны неглубокими и медленными, что не только выдавало уже немолодой возраст женщины, но и накопившуюся усталость. Присмотревшись, Наргиза поняла, что та крестится.

Объятия ассимиляции предназначались не только мусульманкам, но и нерусским христианкам. Все прочие веры не стремились к жизни в России. Звуки дребезжащих тележек с подносами прервали утренний ритуал соседки. Волонтеры развозили завтрак. Молодые, улыбчивые, почти школьники, они приветливо желали доброго утра и продуктивного дня. В их глазах можно было прочитать и сочувствие и превосходство одновременно. Позволить сочувствие может только тот, кто доволен своей жизнью и уверен, что она намного лучше той, чьей он сочувствует. Да, волонтеры были из числа коренных жителей, и они могли бесплатно подчеркивать свое врожденное превосходство ежедневно и по нескольку раз в день. Где-то через час мужские тени стали проникать в отсеки. Тень немолодой соседки была практически сразу впечатана в кушетку атлетической тенью рослого коротко стриженного мужчины, который, как могло показаться несведущему, работал со спортивным снарядом, то используя его как упор для частых отжиманий, то, наоборот, выкладывал его себе на грудь и многократно подбрасывал одними мышцами таза, то, сгибая где-то посередине, сильно долбил по нему дятлом, упражняя тем самым мышцы пресса. Использовав снаряд по назначению, мужчина длинной мощной струей помочился в писсуар, расположенный в шаговой доступности от кушетки, и удалился в душ с пластиковой бутылкой березового сока – официального спонсора ассимиляционного движения в России. Соседка осталась лежать на боку лицом к Наргизе, закрыв его ладонями. Минут через десять тень, по пояс завернутая в полотенце, склонилась над ней и, прикоснувшись губами к голове женщины, что-то прошептала ей в самое ухо, затем распрямилась, широко расправив могучие плечи, и неспешно, победителем, покинула поле боя, практически нос к носу столкнувшись в дверях со следующим посетителем в красном махровом полотенце, пребывающем, судя по шуткам, которыми он обменивался с провожавшей его до двери девушкой из числа персонала ведомства, в прекрасном расположении духа. Войдя в комнату, весельчак заразительно расхохотался, похлопав высокий писсуар, и, повернувшись к приподнявшейся с постели женщине, задал ей какой-то длинный вопрос. После которого расхохотался еще сильнее и, сорвав с пояса красную ткань полотенца, стал дразниться им, видимо изображая тореадора. Соседка неподвижно наблюдала за происходящим, прикрывая простыней наготу своего только что использованного тела. Приблизившись к своей жертве на расстояние вытянутой руки, тореадор одним движением набросил скрученное полотенце ей на шею и притянул лицо женщины вплотную к своему паху. Почти в то же мгновение сработала система пожаротушения, но на какую-то долю секунды юноша оказался быстрее автоматики и увел свое проворное тело из-под града нравственности под синхронно включившийся душ с оранжевой подсветкой. Женщина с визгом вскочила на ноги и, тряся отвислой грудью, устремилась к своему обидчику. Теперь был понятен замысел юноши, и довольный собственной шуткой он от души гоготал под теплыми струями, звучно шлепая свою новую подружку по крупным ягодицам. Это было безопасно, системы охлаждающих сопл в тесной душевой кабинке не было. Наигравшись вдоволь, юноша уложил женщину на уже просушенный кафель и на глазах у заканчивающих уборку волонтеров выполнил свой гражданский долг. Наргиза, приоткрыв рот, не отрывала взгляда от стеклянного экрана, она так была потрясена происходящим, что даже забыла про других соседок. Хотя в их отсеках происходило практически то же самое, ибо природу человека невозможно разграничить отсеками. Человек по природе своей всегда остается человеком. На пороге соседки появилась совсем юная тень с жидким хвостиком на голове, узкими плечами и впалой грудью. Юноша что-то говорил совсем тихо и робко, не расставаясь с полотенцем. Женщина резко встала, обернулась в простыню и предложила присесть молодому человеку на кушетку. Потом сама села рядом и, переходя с тихого на громкий шепот и обратно, стала эмоционально жестикулировать, то вознося руки к небу, то тыча пальцем себе в живот. Наконец, она выговорилась до конца и, задрожав всем телом под натиском подавленных рыданий, уронила свою плачущую голову на грудь молодого человека. Юноша обнял ее обеими руками и нежно прижался, как к собственной матери, поцеловал женщину в волосы, в ушко и стал нашептывать какие-то, судя по интонации, ласковые слова. Женщина в ответ закивала, опустилась на колени перед юным мужчиной и погрузила свою голову в его промежность, плотно закрыв всю эту порочную конструкцию белой паранджой простыни, сорванной с измученного тела. Было понятно, что происходит под простыню, но камеры не могли это зафиксировать как факт, а значит, и невозможно было задействовать систему пожаротушения. Служба безопасности работала не по понятиям, а по фактам. Наргиза искренне подивилась тому, как этот еще совсем молодой мужчина смог найти нужные слова для затраханной, в прямом смысле слова, немолодой женщины, да еще и такие ласковые, что та ответила не только взаимностью на его призыв, но даже более того – сама стала инициатором любовного действия с ним. Такие мужчины, рассуждала Наргиза, которые могут понять и посочувствовать женщине в непростое для нее время и серьезно отнестись к своей важной роли в ее жизни, могут вызывать только симпатию. Это вызванное  уважением чувство вдруг переросло в знакомое с детства напряжение внизу живота. Понимая, что происходит, девушка, дабы не провоцировать себя, отвела взгляд от происходящего за стеклом. Но в это самое время до нее донеслись странные звуки: будто кто-то влажной тряпкой тщательно и с достаточным усилием протирал оконное стекло. Наргиза обратила взгляд в сторону происходящего и увидела, как медленно скользит вверх-вниз по стеклу потное тело девушки-мышки, некрупные ягодицы которой были распластаны до белизны, и сильный, высокий мужчина бережно и неспешно двигал ее перед собой. Его движения были основательными и негрубыми, и даже, пожалуй, сдерживающими порывы девушки, так как стоны последней были куда более частыми. Однако минут через семь сопротивление мужчины было подавлено желанием соседки, и амплитуда колебания ее тела значительно возросла. Поняв, что это может означать только одно, щеки Наргизы вспыхнули от смущения. Видимо, у этого великана все было пропорционально. Наргиза против воли крепко свела бедра и, не отрывая взгляда от скользящей попы, в ее темпе начала движения собственным тазом. Рука потянулась к горячей влаге трусов и привычным движением проскользнула под неплотно прилегающую к телу ткань. Пальцы сразу заняли нужную позицию, и образ мужа проник вместе с ними в только ему дозволенное место. Темп движений вырос, дыхание Наргизы стало прерывистым, близилась развязка. Но через мгновение все рухнуло, и, босая, мокрая, она оказалась на холодном полу, дрожа от пронизывающих ее насквозь ледяных струй. В надежде согреться, Наргиза бросилась в оранжевую подсветку душевой кабины, но и здесь ее ждал неприятный сюрприз: душ извергнул из своего стального горла мощную струю холодной воды. Девушка в растерянности замерла, не зная, куда бежать дальше, но в этот момент все прекратилось, и в комнату вошли представители администрации в желтой униформе и коротких фирменных сапогах из черной резины. Ее заботливо укутали в вынутое из термопакета большое желтое полотенце. Женщина лет тридцати, с ярко накрашенными губами на белом, лишенном морщин лице, холодно и внятно произнесла:

 – Вы, Наргиза, нарушили двадцать седьмой пункт, подписанного вами соглашения о пребывании в казенном государственном учреждении ассимиляции народов.

И достав из красной папки договор, где стояли подписи Гаджи и Наргизы, она зачитала его содержание: «…в казенном учреждении налагается строгий запрет на мастурбацию в любой ее форме, а также использование для целей получения сексуального удовлетворения различных подручных предметов».

– Если вы плохо читаете на русском языке, то надо было заблаговременно воспользоваться услугами нашей службы переводчиков. Это не поздно сделать и теперь.

И женщина, не дав опомниться Наргизе, по рации пригласила в комнату переводчика.

В комнату вошла толстушка азиатской внешности, заполнив небольшое пространство отсека. Наргиза вспыхнула от стыда, и жар моментально просушил ее мокрое белье.

– Не надо, спасибо, я читаю и говорю по-русски. Это больше не повторится.

– У нас нет оснований не доверять вам, Наргиза, и по-человечески нам даже импонирует ваша высокая сексуальная активность. Она вам еще очень и очень пригодится уже совсем скоро, но пока надо держать себя в руках, чтобы преждевременно не растратить этот дар. Начиная со следующей недели мы обеспечим хорошую пропускную способность вашему отсеку, и естественные потребности вашего организма войдут в полную гармонию с вашим желанием стать матерью русского ребенка. А сейчас мы поможем вам впредь избежать неприятностей, связанных с охлаждением вашего тела.

И женщина уступила место своему коллеге. Ровесник Гаджи, юноша с широким лицом и природным румянцем, достал из кармана пиджака флакончик с длинным металлическим носиком.

– Наргиза, – прямо глядя в ее опущенные веки, твердым голосом произнес он, – это лидокаин,  местный анестетик. Им я и мой напарник в смене будем обрабатывать ваши половые органы три раза в день. Он не снизит ваше сексуальное влечение, но сделает невозможным достижение самоудовлетворения.

– Спасибо вам, не надо, пожалуйста, я точно не буду больше делать это.

Женщина вновь взяла договор и зачитала громко и внятно: «Администрация казенного учреждения в целях предупреждения повторных актов мастурбации ассимилируемой женщиной обязана провести медикаментозную профилактику этих действий, используя для этих целей набор разрешенных местных анестетиков, после исключения у женщины аллергических реакций на них».

– Это наша обязанность, Наргиза, и она закреплена в договоре, подписанным вами и вашим супругом. Кроме того, у нас есть результаты ваших анализов, подтверждающие отсутствие аллергических реакций на лидокаин. Мы не имеем права не выполнять прописанные в договоре наши обязательства перед вами и вашим супругом.

Румяный юноша попросил Наргизу приспустить трусы ниже колен и даже помог ей развести в стороны густую прядь мокрых волос, обильно разбрызгав над обнаженной поверхностью лекарство, которое плотной жгучей волной накрыло детородные слизистые девушки.

– Завтра мой напарник перед обработкой тщательно вас здесь побреет. Он это делает просто виртуозно, удачного вам дня!

Наргиза видела, как в соседних отсеках прекратилось всякое движение, и глаза за стеклом устремились на нее, силясь, по-видимому, рассмотреть происшедший с ней конфуз. Через десять минут она сидела на сухой белоснежной простыни, поджав колени к груди, и тихо плакала.

Глава 5

С вечера мелкой поступью дождь барабанил по плацу. Рота суетливо выползала на утреннее построение. Неумытые, со слипшимися веками на заспанных лицах, бойцы выпускали редкие клубы горячего дыхания в сырой прохладный воздух, оправляли на ощупь форму и пытались притереться друг к другу плечами в плотные шеренги, чтобы максимально сохранить остатки тепла короткой ночи. Капитан Скворцов – рослый с воспаленными от бессонницы глазами и тяжелыми мешками под ними – казался лет на десять старше своего возраста. Его широкие прямоугольные скулы подчеркивали мужественность молодого лица, а ранняя седина придавала светлым, будто выцветшим на солнце волосам характерный оттенок. Про него рассказывали немного и вполголоса как о единственном выжившем из всего взвода, попавшего в засаду. Тот бой он выиграл, полностью уничтожив противника, но и не сохранил никого из своих бойцов. Рапортом отказался от представления к высокой награде и тогда же попросился на службу в учебную часть. Капитан не придирался к бойцам за неуставной внешний вид, всегда четко ставил задачу и подолгу разбирал ошибки в ее выполнении как перед строем, так и за ужином, наравне со всеми обсуждая боевые и гражданские проблемы. Он умел найти нужные слова для всех и для каждого, но все и каждый прекрасно осознавали цену этим словам и влиянию этого человека на их жизнь. Поговаривали, что он пришел за новым отрядом для себя, а значит, вполне возможно, и за их жизнями. Его спокойный, со слегка бархатным оттенком голос никогда не повышался до крика. Даже команды oтдавал он негромко, как бы только для своих. Месяц назад первое общение с новобранцами капитан начал с самого главного – со смысла боя и цены жизни в бою.

– Бойцы, друзья мои, нам с вами выпал жребий служить Родине вместе и в очень непростое для нее время. Мирная жизнь осталась на гражданке. Здесь война. И мы на самом рубеже двух жизней встретились с вами, для того чтобы военная жизнь не пересекалась с мирной, где в радости и спокойствии живут ваши друзья, девушки и родители. Да, и мои тоже. Моя задача подготовить вас к бою. Бой – главное событие любой войны, и вы пойдете туда за жизнями наших врагов. Больше там делать нечего. Они за вашими, а вы – за их. Побеждает выживший. Все просто. Побеждает тот, кто лучше подготовлен. Я говорю исключительно о психологической подготовке. Физическая не имеет решающего значения. Стреляют примерно все одинаково, но хладнокровные – точнее. Кому не страшно, тот стреляет с открытыми глазами и попадает в цель с первого раза. Возможность стрелять второй раз бывает не у каждого. Это не тир. Быстрый бег в бою бесполезен – пуля летит в десятки раз быстрее. Потери неизбежны. Это аксиома. Другое дело – цена потери. Если смерти не миновать, то и цена за нее должна быть не копеечной, а вполне адекватной результату боя. Свою жизнь надо ценить дорого и отдавать по цене трех-четырех противника. Завалил четверых в бою – милости просим в рай, нет – упирайся, дерись, уничтожай. Халявщиков в рай не берут. Бой – та же торговля. Продайте себя дорого. Наш противник – фанатик, смерти не боится. Он верит в прекрасную жизнь после смерти, и эта вера постоянно подкрепляется наркотиками. Для него границы реальности размыты, и враг может ощущать себя уже в другом мире, то есть после смерти, и поэтому он бесстрашен. Глупо бояться умереть, если уже умер. Такого человека с измененным восприятием реальности, да и мира в целом, психологически подавить невозможно. В этом огромное преимущество врага, но и уязвимость его одновременно. А уязвимость в том, что у него подавлен инстинкт самосохранения. Здорово подавлен, как у любого наркомана. В этом я вижу огромное наше преимущество в бою. В бою не высовываться без команды, дразнить и бить на поражение, когда мишень появится не менее чем на половину размера. То есть когда враг пойдет в атаку. Иногда, и вам придется подниматься в атаку по моей команде, но это делается только под постоянным прицельным огневом прикрытии ваших товарищей. Я научу как. Это несложно. И еще, над вашими трупами противник будет глумиться, отрежет уши, например. Так что постарайтесь не умирать и не оставлять погибших. Лучше сами отрежьте что-нибудь врагу. Вопросы есть?

Вопросов не было. Взвод стоял с широко открытыми глазами и молчал. Было страшно.

Алексей пошел в армию не по идейным соображениям, а скорее из-за протеста. Он слишком хорошо помнил отца, чтобы простить мать. Ему было тринадцать, переходный возраст с характерными для него проблемами только начинался, появились первые нотки протеста в голосе и поступках, но они так и не набрали силу, а, напротив, в один день закончились, как, казалось, раз и навсегда. Мать и раньше говорила, что он похож на отца, да и сам он видел это внешнее сходство, так как стал к тому времени обращать внимание на свое отражение в зеркале. Но однажды отец не пришел с работы, а утром позвонили из больницы и сообщили, что он умер от кровоизлияния в мозг. В утешение было сказано, что это произошло быстро и безболезненно для него. Лежащий в гробу был почти не похож на себя живого, но стоящий у его изголовья казался теперь его прижизненной копией. Алексей более походил на отца, чем лицо покойника. «Я должен быть, как он», – решил мальчик, и цель спрессовала время. Любовь к матери, забота о младшей сестре, которая часто простужалась, и с ней приходилось нянчиться и днем и ночью, читать книжки, рассказывать сказки и укачивать на руках, именно так, как это делал бы папа, – девочку лишать отцовской заботы никак было нельзя. И учиться, учиться и учиться без траты времени на детство, чтобы скорее возмужать и быть во всем окончательно похожим на него. Математика, к которой у него ранее не наблюдалось никаких способностей – Алексей был чистой воды гуманитарием, – теперь стала главным предметом его школьной жизни. Через два года ее въедливого изучения мальчик стал занимать призовые места на олимпиадах различного уровня, а еще через год ушел в экстернат и начал приносить деньги в семью, добытые недетским репетиторским трудом. Предмет он знал хорошо, а плату за свою работу брал вдвое меньше. К ученикам всегда приходил в синем папином галстуке, непременно в белой рубашке, хотя это было не очень практично, и в одних и тех же видавших виды любимых джинсах, которые ему подарила мать в день рождения отца, через два года после его смерти. Еще весной без всякого напряжения по итогам достижений и собеседования досрочно поступил на математический факультет известного вуза, где готовили, как и нужно было Алексею, программистов, и вечером того же дня отправился к новому ученику на первое занятие. Учеником оказалась ученица десятого класса, его сверстница. Как-то раньше ему все больше везло на парней – оболтусов шестых—восьмых классов, образованием которых родители решали вдруг заняться всерьез, но не очень дорого. Но и программа десятого класса не составляла проблем для Алексея. Проблема оказалась в другом, и совсем неожиданного плана. Он полюбил Дашу. С первой ее улыбки, а точнее несдержанного смеха, который последовал за гримасой удивления на еще прыщавом лице девушки, когда отец, по-дружески обняв ее за плечи, в полутемном коридоре хрущевки представил ей репетитора по алгебре. «Вот, Дашка, знакомься. Это Алексей Петрович, он поможет всем нам закончить без троек школу». Алексей тогда в смущении подтянул узел галстука плотнее к шее, но Дашкин папа твердо пожал ему руку и нарочито серьезным тоном уверил, что дочь его – смирное и послушное существо, но только очень смешливое, и если бы не этот маленький недостаток, то она бы скорее походила на зомби, а иметь в близких родственниках зомби никому не пожелаешь.

Комнатка Даши казалась заполненной вечным летом. И потолок и обои были разрисованы полевыми цветами, в букете преобладали ромашки. Да и сама девочка была проста, как ромашка, в своей неподдельной красоте, а взгляд ее наполнял помещение теплом июньского солнца. В этой теплой атмосфере смущение Алексея быстро растворилось, и ему захотелось сделать непременно что-то очень хорошее и значительное для Даши. Алексей понял почему: два часа в этой комнате возвратили его на время в атмосферу защищенного детства. Ему вспомнилась лесная полянка, вся в луговых цветах, на которой он, мальчишка лет девяти, играет с отцом в бадминтон, а мама стоит рядом и ведет счет. Все счастливы, и родители искренне радуются его успехам. И эта радость, сливаясь с густым ароматом цветов, плотно оседает в сознании ребенка и теперь, сидя совсем рядом с Дашей, он вдруг ощущает тот самый знакомый с детства запах, который невозможно спутать ни с каким другим. И немного смущенный взгляд девочки голубыми осколками неба окончательно ослепляет его разум. Даша сразу становится для него очень близким человеком. Она говорит немного, но ее улыбка и глаза светятся счастьем от гордости за Алексея. Так гордиться им могли бы только родители.

В конце занятий, Даша спросила:

– А у тебя есть страничка ВКонтакте?

– Нет, а зачем?

– Ну, так принято, у всех есть, и у меня тоже. Очень удобно. Сразу виден круг интересов человека, с кем он дружит, с кем встречается. Это своего рода ориентиры для других в гамме их отношений с тобою.

– То есть?

– Ну, если ты, например, встречаешься с девушкой и отобразил это на своей странице, то с ней больше никто встречаться не будет. Это что-то вроде кодекса чести. Я считаю, что это вклад в нравственность современного общества.

– Что же тут нравственного, если тебе нравится человек и ты ему не можешь об этом сказать только потому, что он нравится еще кому-то? Мне кажется, что молчание в этой ситуации является проявлением лжи, а ложь всегда более безнравственна, чем любые откровения.

Даша залилась задорным смехом.

– По твоей логике безнравственно все: и ложь, и правда, и молчание не всегда золото. Короче, грешен мир, как не крути.

– Как не крути.

Даша встала из-за стола, прошлась по комнате, опустилась на край дивана и, обхватив себя обеими руками, не поднимая глаз, тихо спросила:

– Тогда скажи по правде: я тебе хотя бы немного нравлюсь?

– Ну конечно. Я вижу в тебе способную ученицу, и мне нравится заниматься с тобою, – глядя в сторону, начал развивать тему Алексей. – Вообще, надо любить свою работу, а ты часть моего дела, у нас схожие цели – научить и научиться. Как врач сотрудничает с пациентом, чтобы победить болезнь, так и мы вместе добьем эту гребаную математику, даже если это ей не нравится. Вместе – мы сила.

– А как женщина я тебе нравлюсь?

– Как человек?

– Ага. Не как часть твоего дела, а как человек. Но не снежный человек, а человек-женщина.

– Чтобы понять нравится тебе человек или нет, надо его хорошо узнать. Посмотреть, как он проявит себя в решении различных задач, и т. д. и т. п. Но в нашей ситуации ты мне нравишься априори уже потому, что даешь мне возможность давать тебе знания, ты понимаешь то, что я тебе говорю. А это большое счастье и радость, когда тебя понимают. Любой человек, и человек-женщина в том числе, который дарит тебе радость понимания, не может не нравиться. Даша, ты мне нравишься. Однозначно нравишься.

– Спасибо, Леша. Ты очень добрый мальчик. Думаю, тебя ждет блестящая карьера политика или дипломата.

– Нет, я не гуманитарий. Программирование – цель моей карьеры.

– Леша, быть политиком – это чувствовать одно, а говорить только то, что надо. То есть лгать. Ты вроде против лжи? Осознание, нравится тебе человек или нет, относится к категории чувств, это интуитивно, из подсознания, как любовь или симпатия. Это не имеет объяснения. Это чувства. Они или есть, или их нет.

– Я понимаю…

– Еще скажи: «Мне очень жаль!»

– Ну, зачем ты так?

– А как не так? Прикинь, у меня на страничке ВКонтакте, там, где графа об отношениях, длинный и долгий прочерк, прочерк, ты не поверишь, в несколько лет! Я редкий вид, белая ворона. Надо мной посмеиваются, мне нечего рассказать подругам, да и подруг хороших, счастливых нет, разве что подруги по несчастью.

– В чем несчастье-то, Даша?

– Да в том, Леша, что нравлюсь я многим, а мне – никто. А кого любила, тот предал. Любил, но струсил, мамулю свою послушал. Та грязью меня поливала, а он был у меня первым и единственным до сих пор. Три года уже одна.

– А вместе вы сколько лет были?

– Лет? Нисколько. Месяц всего.

– Ясно.

– Дело не в том, сколько вместе, а в том, что после предательства боишься полюбить. Это страх. Я теперь смогу полюбить только сильного мужчину, который не предаст. Только как наперед узнать, силен он или слаб душой? Слепа любовь, слепая сука.

– Я не предаю. Люби меня. Не бойся.

– Сильно сказал.

– Как думаю, так и говорю. Я не политик.

– Ты мне симпатичен, и вижу, что я тебе тоже нравлюсь. Виват чувствам! Они есть. Но для любви еще чего-то не хватает. Я не влюблена пока.

– Сильного поступка не хватает. Мужского поступка. У тебя дверь закрывается на ключ?

– Зачем? – рассмеялась Даша. – Ты хочешь поцеловать меня и боишься, что войдет папа? Не бойся, мой мальчик, папа не войдет, пока не кончится футбол, и у тебя будет еще минимум минут пятнадцать, чтобы собраться духом.

– Я хочу другого, – спокойно и с достоинством произнес Алексей.

– Лешенька, ты что? Мне сейчас нельзя. Середина цикла – сразу залечу. – На лице девушки появилось искреннее удивление, и от этой непосредственности она стала окончательно желанной и любимой.

– Даша, а сила в том и состоит, чтобы это делать, когда нельзя, и отвечать за сделанное всю жизнь.

Немигающим взглядом Алексей зацепился за чуть расширенные зрачки девушки и еще неокрепшими руками легонько подтолкнул ее к себе. Даша сомкнула веки и, вспомнив свой давний полудетский опыт, максимально расслабилась, полностью и навсегда отдав себя во власть своего нового мужчины.

Дорога домой казалась целой вечностью, мысли тяготили, тяжелым казался и портфель, в котором конверт с тысячной купюрой был равносилен увесистому кирпичу. «И зачем я взял деньги за урок, надо было сказать, что полюбил вашу дочь и денег не возьму». Нечестно вышло, что теперь Даша подумает обо мне? Надо отдать их ей в следующий раз, пусть тратит на свое усмотрение. Невероятная история, думал Алексей, но я поступил, как мужчина. Отец бы на моем месте и в моем возрасте поступил бы так же. Мужчину характеризуют мужские поступки, отец всегда так говорил. Даша, конечно, само совершенство, и прожить с ней всю жизнь – огромное счастье. Но вот только любит ли она меня? Полюбит, куда ей деваться – она теперь будет ждать от меня ребенка, а как можно ждать ребенка  от нелюбимого человека? А если все же не полюбит, что тогда? Будет жить со мной ради ребенка, без любви? Ужас какой… Тогда она будет несчастна всю жизнь. Черт, я своим мужским поступком вообще не оставил ей выбора. Я был нечестен с ней, я воспользовался ее незащищенностью, уязвимостью, слепостью, наконец. Да, на моем месте мог оказаться каждый, любой негодяй мог создать ей в ее положении иллюзию любви. Человек был на грани отчаяния, но я не подтолкнул ее в пропасть, а сделал еще хуже – воспользовался ее беспомощным состоянием. Она теперь все это осознает и возненавидит меня. С другой стороны, взгляд ее выражал симпатию, хотя и от симпатии до ненависти путь не длиннее, чем от любви до ненависти. Де-юре ничего не произошло: она не младше шестнадцати и насилия не было. Де-факто, если я себя не обманываю, ей было хорошо со мной, а что касается рождения теперь, после случившегося, ребенка, то на семью я денег заработаю репетиторской работой. Придется работать много, чтобы и маме с сестрой моя семья не доставляла материальных проблем. Ну, так что, можно немного повысить тариф.

Так противоречивые соображения о теперь неминуемой женитьбе довели Алексея до дома, и родной подъезд, со следами старой мрачной краски на стенах, встретил его характерным запахом обосновавшегося в нем кошачьего семейства. Алексей в несколько прыжков взбежал на второй этаж, и черная кошка, подняв хвост, устремилась к нему, заискивающе глядя в глаза и дружелюбно мяукая, – она, конечно, не была голодна, но, живя в подъезде, считала необходимым здороваться с соседями. Странно, подумал Алексей, не все соседи знают друг друга в лицо и здороваться принято только при встрече в подъезде, – чуть сто метров в сторону от дома – и уже вроде и не знакомы. С кошкой другое дело: и на улице встретишь ее и улыбнешься, как близкой знакомой. Дверь в квартиру оказалась незапертой. Едва уловимый незнакомый запах ударил в нос, и в глаза бросился длинный кожаный плащ в аромате дорогого парфюма и табака. Но веселый смех Настюшки с кухни развеял тревогу. Мама с неестественной улыбкой на лице вышла ему навстречу.

– Привет, сыночек! Ты как раз к ужину! А у нас гости, коллега подвез меня до дома. Мой руки, и за стол!

Алексей в растерянности прошел на кухню. Сестренка, в обнимку с незнакомым плюшевым медвежонком, сидела на коленях незнакомого мужчины и от всей души хохотала, как будто тот ее щекотал.

– Лешка, привет, смотри, какого пузача мне мамин дядя подарил! – Спрыгнув на пол, Настя вместе с игрушкой бросилась в объятия брата.

Молодой мужчина искренне рассмеялся одними глазами через тонкие стекла очков в изящной оправе и, поднявшись во весь рост, твердо протянул руку Алексею:

– Денис.

На ощупь рука мужчины оказалась мягкой, а рукопожатие несильным, и это успокоило Алексея. Однако пиджак незнакомца висел на спинке стула как-то совсем по-хозяйски. Ему было лет тридцать или около того. Шапка густых седых волос, аккуратно уложенная в модную стрижку, не старила его. Бордовая рубашка, с расстегнутым до второй пуговицы воротом, обнажала гладкую, с бронзовым отливом грудь. Голос не вызывал отторжения, а холеное лицо скорее выглядело уставшим, а не подчеркнуто высокомерным, что не только не гармонировало со стилем его одежды, но и шло вразрез с внутренними ожиданиями Алексея.

– Ну, мне пора, – стал собираться гость, – мне еще дома ужинать и детям сказку перед сном читать.

– А сколько у тебя детей, дядя – сто или миллион? – сыграв недоумение на лице, спросила Настя. – Посиди еще с нами, поешь твой тортик.

– В другой раз, если пригласишь, непременно поем еще раз с вами вкусный тортик, а сейчас мне надо к своим девочкам ехать, у них без меня аппетит и сон пропадают.

– А сколько им лет, думаете, их в садике голодом морят? – не отставала Настя

– Им, Настюша, пять и пять лет – они близняшки: Лиза и Маша. В садике, думаю, они не голодают, но ужинать предпочитают в моей компании.

– Бедные голодные дети! Что же вы сидите? Езжайте к ним скорее! И в следующий раз приезжайте только с девочками. Мы играть будем. У меня кукол миллион!

– Денис Витальевич, спасибо, что подбросили. Будет возможность, непременно заезжайте.

– Непременно заеду, и непременно с тортиком, Надежда Сергеевна.

– Непременно с девочками! – не унималась Настя.

Мужчина, прощаясь в дверях, поймал все еще встревоженный взгляд юноши и, улыбнувшись ему, произнес:

– Тортики – моя слабость с детства, и «наполеон» занимает в ней самое слабое место. Настоятельно рекомендую в качестве гастрономического излишества.

– Спасибо, Денис Витальевич, но слабость нынче не в тренде, – сострил Алексей.

– Друг мой, каждый человек в чем-то и слаб, и пусть сладкое будет единственной слабостью в твоей жизни.

На другой день утром позвонила Даша и попросила встретить ее после школы. Пришлось перенести урок с восьмиклашкой, и ровно в три часа дня Алексей был на месте. Не защищенный домами школьный двор продувался со всех сторон еще холодным весенним ветром. С торца здания оживленно беседовали подростки, там была и Даша. Все курили. Среди прочих выделялся парень с сигарой, в бейсболке, короткой футболке и бриджах. Явно он боролся с холодом, и, приблизившись к ним, Алексей понял почему: вся левая голень подростка была татуирована замысловатым рисунком неясной восточной тематики. Бросив недокуренную сигарету на старый, словно изъеденный коррозией школьный асфальт, Даша быстрым шагом, не забывая при этом покачивать еще хрупкими бедрами, устремилась к Алексею и, обняв его, подставила губки, врезавшись напряженным взглядом в непонимающие глаза юноши, сквозь зубы процедила:

– Немедленно целуй!

Смех чуть не сорвался с уст Алексея, и оттого его губы камнем прикоснулись к Дашиным. Натянув улыбку и обернувшись к одноклассникам в пол-оборота, девушка помахала им рукой и выкрикнула «До завтра!».

– Ну, кажется все прошло на ура! Спасибо тебе огромное! Ты мог бы меня пару раз в неделю встречать из школы?

– Я мог бы тебя и провожать до школы.

– Нет, спасибо, это уже лишнее, и потом, я далеко не каждый день хожу в школу.

– Что, всего два раза в неделю? Даша, мне нетрудно тебя встречать каждый день. Только не прогуливай.

До самого дома Даши шли молча, сплетя пальцы рук. Алексею не хотелось говорить, было очень хорошо и молчать.

– Леша, пойдем ко мне, перекусим – я одна дома до вечера.

До еды так дело и не дошло. Жажда любви поборола чувство голода, и вчерашняя почти животная страсть уступила место вполне человеческим наслаждениям, ибо, как предполагали подростки, люди, в отличие от животных, занимаются сексом не только ради продолжения рода, но  главным образом для собственного удовольствия.