Плененная королева

Генрих, который тоже потел, смотрел вперед – перед ними расстилалась широкая долина Луары.

– Не хочешь искупаться? – спросил он. – Это немного остудит нас. Река у Шато-дю-Луар неглубока – здесь, рядом.

– Я не прочь, – устало ответил Жоффруа. – Думаю, наши люди тоже не станут возражать.

У Шато-дю-Луар они спешились и начали раздеваться. Их воины растянулись под деревьями прикорнуть в тени, другие отвязывали седельные мешки, чтобы напиться и перекусить. Один или двое скрылись среди деревьев, дабы облегчиться. Солнце выжигало и без того сухую траву, в которой стрекотал хор кузнечиков да метались туда-сюда ящерицы.

Жоффруа и Генрих, обнаженные, устремились к берегу и нырнули в реку, потом поплыли, делая мощные гребки в неторопливом потоке. Они смеялись, энергично брызгали друг в друга, затем принялись бороться в воде. Генрих с удивлением обнаружил, что мускулы отца тверды, как металл. Неплохо для тридцативосьмилетнего старика, решил он. Генрих скользнул взглядом по мощному естеству Жоффруа и впервые задумался о том, правду ли говорил ему отец: в самом ли деле тот познал Алиенору, а если познал, то сумел ли удовлетворить ее так же, как и он.

Оставив свои единоборства, они два раза сплавали на другой берег и обратно, потом выползли на сушу, где посидели некоторое время на солнце, чтобы просохнуть, прежде чем одеться.

– Нужно найти место, где переночевать, – сказал Жоффруа. – Пошлем вперед дозор. Мой замок Ле-Люд тут недалеко – в Сарте.

Удобно устроившись в крепости и дав задания смотрителю замка и его подчиненным, Жоффруа приказал принести еду. Он сел за стол вместе с сыном и своими воинами. Подняв серебряный кубок со сладким анжуйским вином, Жоффруа провозгласил тост за успешные действия Генриха в Англии.

– Моя победа неизбежна, – горячо сказал Генрих. Вино придало ему храбрости и самоуверенности.

Генрих заметил, что отец его раскраснелся, и приписал это жаре, хотя в каменной громаде замка было прохладнее, чем под открытым небом. Потом Жоффруа отказался от жареной дичи, сказав, что у него в такую погоду пропал аппетит. Чуть позднее Генрих, поглощая остатки своего обеда, впервые испытал беспокойство, когда отец отказался от предложенной ему вазы с фруктами, а потом вдруг ухватился за край стола, и его затрясло.

– Вы не заболели, отец? – взволнованно спросил Генрих. Насколько ему было известно, Жоффруа ни разу в жизни не хворал.

– Ерунда, лихорадка. Не стоит беспокоиться, сын мой. – Слова давались ему с трудом.

Генрих положил мозолистую ладонь на лоб Жоффруа – лоб горел.

– Не нужно было мне купаться в жару, – проговорил отец, пытаясь улыбнуться. – Наверно, простудился.

– Вам нужно лечь в постель, сир, – посоветовал Генрих.

– Да, я, пожалуй, лягу, – согласился Жоффруа.

Но стоило графу попытаться подняться на ноги, как он тяжело рухнул обратно на стул. Генрих подскочил к отцу с четырьмя воинами, и вместе они подняли больного по винтовой лестнице в спальню наверху, где Жоффруа распростерся на меховой подстилке, которой была укрыта деревянная кровать. Теперь его непрерывно трясло, тело горело, а пальцы были как лед.

– Напрасно он стал купаться, – сказал один из воинов.

Генрих сердито уставился на него:

– Разденьте его.

– Вы с ума сошли? – возмутился воин. – Его, наоборот, нужно укрыть.

– Отец и так весь горит. Ему нужно остыть, – возразил Генрих. – Снимите с него одежду.

Люди неохотно подчинились, оставив на Жоффруа, из соображений приличия, одни штаны.

– А теперь принесите таз с водой и тряпку.

Воины ушли, недовольно бормоча, что молодой сеньор спятил – он убьет графа, но, однако, подчинились.

Генрих обтер смоченной в воде губкой тело Жоффруа, делая это с сыновней готовностью и любовью. Он желал отцу поскорее поправиться.

– Вы полны сил, отец. Вы должны держаться!

Жоффруа безжизненно лежал на кровати, взгляд подернулся мутной поволокой. Он что-то бормотал, и Генрих нагнулся над отцом, прислушался. Большинство слов было неразборчиво, но он смог разобрать: «Не делай этого» и «Алиенора». Генрих помрачнел, поняв, о чем говорит отец, но все же предпочел сделать вид, что не понял. Это был всего лишь бред больного.

Стараясь не вслушиваться в отцовский бред, Генрих просидел у постели Жоффруа всю ночь, но лихорадка лишь усилилась. Чуть поодаль стояли на страже воины, покачивая головами при виде неправильного лечения. Но Генрих перенял эту мудрость у своего старого учителя мастера Мэтью из Лудена, очень сведущего человека, который многому его научил, когда Генрих был в Англии, в Бристоле. Мэтью преподал ему не какие-нибудь книжные, а самым настоящие практические знания. Эти необразованные воины не умели ничего подобного. Генрих знал, что его отец будет жить.

Но Жоффруа становилось не лучше, а хуже, и бульшую часть второй ночи Генрих провел, торгуясь с Господом. Если Господь пощадит отца, то он, Генрих, готов отказаться от Алиеноры. Он клялся в этом от чистого сердца, хотя представить не мог, как откажется от нее. Бог, казалось, послушал его, и, когда взошло солнце, Жоффруа открыл глаза – они теперь не смотрели безумным взглядом, и впервые с начала болезни граф заговорил разборчиво.

– Сын мой, – проговорил он. Лицо его, несмотря на загар, было бледно. – Поклянись мне, что если ты когда-нибудь станешь королем Англии, то передашь мои графства Анжу и Мен твоему брату Жоффруа.

– Отец! – воскликнул взбешенный Генрих, не любивший своих младших братьев и сестер. – Во-первых, ты не умираешь, а потому сейчас не время давать клятвы. А во-вторых, ты просишь меня отказаться от родового наследства. Я не могу это сделать, даже если ты потребуешь.

– Я умираю… – хриплым голосом сказал Жоффруа. – Чувствую, конец близок. И приказываю не предавать мое тело земле, пока ты не поклянешься сделать то, о чем я прошу.

– Но, отец, Анжу и Мен должны принадлежать мне по праву рождения, ведь я твой старший сын, – возразил Генрих.

– У тебя есть Нормандия, и если будет на то воля Божья, ты получишь и Англию, – слабеющим голосом проговорил Жоффруа. – Разве этого не достаточно? Неужели ты не можешь утешить умирающего отца?

– Нет! – твердым голосом произнес Генрих. – Извини. Я не могу это сделать. Твоя просьба несправедлива.

Жоффруа посмотрел на него печальным взором:

– Тогда хотя бы обещай, что не будешь добиваться союза с французской королевой. Я прошу об этом, заботясь только о твоей душе. С земными заботами я покончил.

– Я отказался от нее, – искренне сказал Генрих, зная, что, если отец умрет, он будет избавлен от обязанности выполнять это обещание. Ведь смерть отца будет означать, что Господь не выполнил Своих обязательств по сделке.

– Тогда я умираю спокойно, – прохрипел Жоффруа, чье дыхание становилось все короче.

– Отец, не умирай! – в панике вскричал Генрих, хватая Жоффруа за руки и пытаясь втереть тепло в холодные пальцы. Но вскоре в ужасе отпрянул – руки отца безжизненно упали, глаза остекленели. – Отец! Отец! – разразился шумными рыданиями Генрих.

Воины скорбно склонили головы, потому что граф был для них хорошим господином. Они опустились на колени у одра, отдавая дань уважения отошедшей душе. Ошеломленный Генрих несколько мгновений спустя присоединился к ним. Он не сразу понял, что теперь он не только герцог Нормандии, но и граф Анжу и Мена, владыка четвертой части Франции.

Стоя у завернутого в саван тела отца, которое лежало на смертном одре, Генрих сказал своим людям:

– Граф оставил нас, но я не могу отдать приказ похоронить его, потому что не желаю приносить клятву о лишении себя самого наследства.

– Но оставить тело вашего отца разлагаться на такой жаре будет оскорблением его памяти! – воскликнул смотритель замка, прекрасно понимая, что Генрих, известный непоседа, вскоре уедет, оставив тело лежать здесь, и ему, смотрителю, придется все решать самому.

– Вы должны похоронить его, сир, – заговорили воины. – И должны принести клятву, которую не принесли раньше. Вы не можете оставить его здесь, не предав земле. Он засмердит весь замок.

– Хорошо, – согласился Генрих, чуть не плача от злости. – Я обещаю отдать Анжу и Мен моему брату Жоффруа. Теперь вы довольны? А сейчас мы скачем в Ле-Ман, чтобы все подготовить к погребению отца в монастыре Сен-Жюльен.

Произнеся клятву, он подумал: «Какие бы обеты я ни приносил, я все равно закреплю свои права владения на Анжу и Мен, добьюсь покорности моих вассалов и только после этого буду думать об Англии и короне, которая по праву принадлежит мне. И я женюсь на Алиеноре – с одобрения короля Людовика или без него».

Глава 3

Париж, сентябрь 1151 года

– Людовик, ты должен выслушать меня, – начала вдруг Алиенора, когда они ужинали в ее покоях.

Слуги, подав жареного кролика, хлебные лепешки, фрукты и твердый сыр, оставили их вдвоем трапезничать в мерцании свечей.

Людовик повернул к жене голову со светлыми, коротко стриженными волосами. Он отрезал свои красивые длинные локоны в знак скорби после пожара в Витри. Глаза его светились печалью. Он понимал, что скоро потеряет Алиенору, эту красивую женщину, странным образом покорившую его сердце, но никогда – тело, и с опаской ждал того мгновения, когда она произнесет слова, которые сделают разрыв неизбежным.

– Мы с тобой давно знаем, что существуют серьезные сомнения по поводу законности нашего брака, – осторожно сказала Алиенора.

От исхода этого разговора зависело слишком многое, и королева изо всех сил старалась держать свою прирожденную импульсивность в узде, не позволяя ей погубить все.

Сердце Людовика сжалось. Алиенора так красива в своем украшенном драгоценностями синем платье, ее прекрасные волосы водопадом струятся по плечам. Он не мог поверить, что королева просит его отказаться от нее.

– Сам Папа Евгений благословил и освятил наш союз, когда мы были в Риме, – тихо отозвался король. – Ты разве забыла?

– Как я могу это забыть?

Все существо Алиеноры запротестовало при воспоминании: улыбающийся понтифик взывает к ним, просит отринуть все различия и противоречия, а потом – что было крайне стеснительно – отводит их в роскошную спальню с шелковым балдахином и резной кроватью и предлагает воспользоваться ею в полной мере. Так они и сделали с Божьей помощью, Людовик овладел Алиенорой на свой обычный манер – неловко и словно извиняясь. Следствием этого соития стала маленькая Алиса, которой теперь исполнился год. Но с тех пор Людовик не прикасался к жене. Алиенора нередко спрашивала себя, что бы сказали об этом французские бароны, которые обвиняли ее в неспособности родить королю наследника.

– Но люди великой мудрости придерживаются иного мнения, – осторожно сказала она и взяла гроздь винограда. – Например, аббат Бернар. И епископ Ланский. Бернар тверд в убеждении, что наш брак противозаконен. Он спрашивает, почему ты так придирчив в том, что касается кровного родства, когда речь идет о других, тогда как все знают, что мы находимся в пятиюродном родстве. Он хочет поговорить с тобой.

Людовик нахмурился, он приходил в ужас при одной мысли о том, что Бернар снова начнет мучить его. Король беспомощно посмотрел на Алиенору, перестал есть, не в силах больше проглотить ни кусочка.

– Неужели ты не видишь, Сам Господь демонстрирует нам Свое недовольство, – серьезно изрекла Алиенора. – Он не благословил нас рождением сына, наследника французского трона. Наши дочери не могут наследовать твое королевство. Ты знаешь это не хуже меня. Неужели ты готов пожертвовать своей бессмертной душой, оставаясь в этом браке?

– Нет, моя госпожа, больше я не могу противиться твоей воле, – печально произнес Людовик. – Кажется, я должен внять увещеваниям доброго аббата, хотя они и не совпадают с моими желаниями. – Слезинка скатилась по его щеке. – Ты когда-нибудь любила меня? – жалобным голосом спросил он.

– Именно из любви к тебе я и пекусь о твоей бессмертной душе, – сказала Алиенора, поздравляя себя с этим мгновенно пришедшим ей на ум ответом. – И о своей бессмертной душе я тоже пекусь. – Она подалась вперед. – Людовик, мы должны расстаться. Это неизбежно.

Король сидел на своем стуле с высокой спинкой и беззвучно плакал.

– Алиенора, ты всегда умела заставить меня сделать по-твоему, – наконец проговорил он. – Но ты подумала о том, чту наш развод будет означать для меня? Я потеряю Аквитанию, этот бриллиант во французской короне.

– Ты все равно не смог бы ее удержать, – напомнила она, отрезая ломтик сыра. – У тебя нет ни средств, ни ресурсов. А так ты будешь избавлен от лишней головной боли.

– Это справедливо, – нахмурившись, кивнул Людовик. – Управлять твоими буйными вассалами – дело неблагодарное. Но неужели ты считаешь, что тебе удастся сделать то, чего не смог я?

– Я их знаю, – ответила Алиенора. – А они знают и любят меня. Я их герцогиня. – Она осушила кубок с вином.

– Возможно, они разлюбят тебя, если ты станешь выступать против их воли в одной из их бесконечных свар.

– Это риск, который должен учитывать любой правитель, – отрезала Алиенора.

– Ты, конечно, снова выйдешь замуж, – вздохнул Людовик.

Он смотрел на королеву во всей ее плотской красоте, и мысль о том, что она станет принадлежать другому, была невыносима. Алиенора являлась его призом, его идеалом и – Людовик вынужден был это признать – его мукой. Она такая живая, такая сильная, а он… всего лишь жалкая пародия на короля и мужчину. Людовик ничего не мог с этим поделать: он боялся плотского греха, а потому не оправдал ожиданий Алиеноры в этом смысле, вот почему она и хочет свободы. Король не мог порицать ее жажду плотских наслаждений и даже простил Алиеноре увлечение – он отчаянно надеялся, что это было только увлечение, – ее дядей Раймундом Антиохийским во время Крестового похода. Последнее неизменно вызывало осуждение благочестивого аббата Бернара и старого наставника и советника Людовика, аббата Сугерия[9]. Если бы только Алиенора больше думала о вещах духовных, чем о телесных…

– Я все тщательно взвешу, прежде чем снова выходить замуж, – небрежным тоном произнесла она.

– Неужели ты всерьез помышляешь о том, чтобы в одиночку править Аквитанией? – спросил потрясенный Людовик. – Тебе понадобится защитник, сильный мужчина, который будет править от твоего имени. И хочу напомнить тебе, который будет предан мне и не злоупотребит своей властью.

«А это, – решил он, – все равно что просить луну с неба».

– Я думала об этом, – ровным голосом сказала Алиенора. – Но я никогда не принимаю поспешных решений. Надо учесть интересы всех сторон.

Наступило неловкое молчание. Алиенора в ожидании затаила дыхание.

– Что ж, тогда мне не остается ничего другого, как удовлетворить твое желание, – сдался Людовик, а королева попыталась напустить на себя подобающе горестный вид.

– Жаль, что у нас нет другого выхода. – Она мягко положила ладонь на его руку.

– Ты и представить себе не можешь, как бы мне хотелось, чтобы все сложилось иначе, – ответил ее муж, убирая руку и отодвигая от себя тарелку, – вид недоеденного мяса в густой подливке вызывал у него тошноту. – Об одном хочу попросить тебя ради моей мужской и королевской гордости.

– Да? – настороженно спросила Алиенора.

– Позволь мне самому инициировать развод. Чтобы никто не мог сказать, что французского короля бросила жена.

– Я согласна, – ответила она, проглотив возражение: «Какая я тебе жена?» Не имело смысла осложнять разговор ненужной пикировкой. Алиенора получила то, чего хотела.

– И еще, – продолжал Людовик. – Насколько я понимаю, ты подумала о наших дочерях.

Алиенора и в самом деле подумала о них. Две хорошенькие девочки со светлыми кудряшками и большими голубыми глазами. Каждый раз, глядя на Марию или Алису, она удивлялась: неужели это плоть от плоти ее. Алиенора, конечно, любила их, но была вынуждена делать это на расстоянии. И девочки никогда, казалось, не питали к ней особой любви. Будучи дочерьми Франции, они с самого рождения были поручены толпе нянек и служанок, королева редко видела своих дочек и не участвовала в их каждодневной жизни. Девочки были гораздо ближе Томазине, их воспитательнице, чем собственной матери. Потому Алиенора и ее дети не ощущали силы связывающих их родственных уз.

Но случались драгоценные моменты, когда дочки обвивали руками шею матери, прижимались головками к ее щекам, а она рассказывала им истории про фей и демонов или пела песни юга, которые помнила с детства, но это случалось редко. И конечно, так было к лучшему, потому что в один прекрасный день эти девочки навсегда покинут Францию, став женами знатных сеньоров или принцев. Таковы правила, и Алиенора с самого начала знала, что не стоит прикипать к детям сердцем, ведь после отъезда девочек она, возможно, не увидит их больше никогда.

И все же Алиенора надеялась, что до неизбежного расставания ей удастся еще не раз пережить прекрасные моменты душевной близости со своими дочерьми.

– Да, я много думала об этом, – сказала она. – Разве могло быть иначе? Мария и Алиса – плоть от плоти моей, они очень дороги мне. Как ты смотришь на то, чтобы я забрала их с собой в Аквитанию, а потом, когда ты найдешь для них подходящих супругов, отправила назад?

– Алиенора, – нахмурился Людовик, – ты не забыла, что Мария и Алиса – французские принцессы? Их место здесь, во Франции, рядом со мной, их отцом и королем. Мои бароны никогда не согласятся на то, чтобы я отпустил девочек с тобой.

Алиенора побледнела:

– Людовик, ведь Алисе всего год, а Марии – шесть лет. Я их мать.

– Ты должна была подумать об этом, когда настаивала на расторжении нашего брака, – с укоризной ответил Людовик.

– Я думала об этом. Думала постоянно! Разве я виновата в том, что мы с тобой слишком близкая родня? Людовик, умоляю тебя…

– Разве мало того, что я лишаюсь любимой жены? Ты хочешь еще лишить меня и моих детей. Я говорю тебе, Алиенора, ни один двор христианского мира не позволил бы тебе стать их опекуном. И к тому же расставание с ними убьет меня. – В глазах Людовика появились слезы, но не только мысль о дочерях была тому виною.

– Значит, ты хочешь лишить их матери? – не уступала Алиенора.

– У них вскоре появится мачеха. Ты ведь сама сказала, что я должен жениться. И все будут ждать от меня именно этого. Франции нужен наследник.

– Я понимаю это, но они ведь и мои дети! – воскликнула Алиенора. – Не лишай их матери, умоляю тебя!

– Алиенора, дело тут вовсе не в близком кровном родстве, – печально ответил Людовик. – Ты хочешь получить свободу. Я давно знаю это. Так кто здесь лишает дочерей матери?

– Господь свидетель, я не хотела этого! – зарыдала она, упав на колени. – Конечно, ты любишь наших девочек.