Помоги проекту - поделись книгой:
В качестве яркой иллюстрации этого М. Е. Губонин приводит следующий факт: когда митрополит Сергий (Страгородский) сообщал в письме от 14 декабря 1925 г. о своем вступлении в исполнение обязанностей Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, он «не знал, кто именно из архиереев в то время управлял Московской епархией»[59].
В Соловецком лагере кроме И. В. Попова находились в заключении деятели, которые, как и он (а может быть, вместе с ним), продолжали дело составления списков архиереев. Таким деятелем был Леонид Дмитриевич Аксенов. Земляк Патриарха Тихона (родился в г. Торопце), знавший его с детства, юрист по образованию, он был весьма влиятельным лицом в высших церковных сферах.
В 1903–1910 гг. служил помощником обер-секретаря Сената. В 1917 г. работал в Синодальной типографии, был членом ревизионной комиссии Александро-Невской лавры. О его включенности в церковную жизнь говорит тот факт, что летом 1917 г. Леонид Дмитриевич участвовал в работе Всероссийского съезда ученого монашества, причем был единственным членом съезда от мирян по разрешению председателя комиссии при Святейшем Синоде по делам монашества[60].
Л. А. Аксенов был членом Священного Собора Православной Российской Церкви 1917–1918 гг. Арестован в 1924 г. и отправлен в Соловецкий лагерь особого назначения. В те годы в Соловецком лагере были сосредоточены десятки епископов, что дало Леониду Дмитриевичу возможность собрать немало ценных сведений о положении иерархов и епархий. В его следственном деле 1937 г. имеются показания архиепископа Питирима (Крылова) о том, что «еще в 1924–1926 гг. Аксенов, отбывая наказание в Соловецких лагерях, допрашивал почти каждого вновь прибывшего туда служителя религиозного культа с целью установления как причины заключения в лагерь, так и положения церковных дел на местах»[61]. Митрополит Мануил (Лемешевский) упоминает о составлении Л. Д. Аксеновым в Соловецком лагере каталога архиереев[62].
Это подтверждается и М. Е. Губониным, который в списке источников своего труда «Современники о Святейшем Патриархе Тихоне» указал следующий документ: «Алфавитный список иерархов Православной Российской Церкви, пребывающих в пределах СССР (Проверен по 13? – 26.8.1927 года). – Аксенов Л. Д. Рукопись»[63].
К вышесказанному можно добавить, что при аресте несколько лет спустя, в 1935 г., у И. В. Попова были изъяты письма, среди которых были и полученные из «заграницы»[64], что говорит о его личных связях с эмигрировавшими деятелями.
Контакты Святейшего Патриарха Тихона с Патриархами и церковными деятелями за рубежом
Первые послания Патриарха Тихона за границу связаны с его избранием на Патриарший престол и интронизацией. Это были послания Главам Православных Церквей. В первые месяцы после избрания и происшедшей почти одновременно Октябрьской революции Святейший Патриарх Тихон постарался вступить в письменное общение с возглавителями других Православных Церквей. В связи с интронизацией 21 ноября / 4 декабря 1917 г. Святейший Патриарх отправил «Окружное послание Восточным Патриархам и митрополитам – главам автокефальных Церквей о восстановлении Патриаршества в Православной Русской Церкви и своем избрании в Патриарха Московского и всея России»[65]. Известно, что в том же 1917 г. им было отослано послание Иерусалимскому Патриарху Дамиану[66].
Восточные Патриархи особыми грамотами приветствовали восстановление в России патриаршества и самого Святейшего Патриарха Тихона.
15 (28) мая 1918 г. Патриарх Тихон посылает послание Константинопольскому Патриарху Герману V о гонениях, воздвигнутых на Церковь в России[67]. Патриарх Тихон сообщил о гибели митрополита Владимира Киевского, протоиерея Петра Скипетрова, убитого в Александро-Невской лавре, других священнослужителей, писал о лишении Церкви прав собственности, изгнании преподавания закона Божиего из школ и других проявлениях начавшегося гонения. «В неисповедимых судьбах Господних ныне приспело время опять пострадать Российской Церкви», – пишет он и просит молитв Константинопольской Церкви.
21 января 1919 г. Патриарх Тихон вновь обратился к Патриарху Константинопольскому Герману V[68]. Его побудило к написанию послания поручение Священного Собора Православной Российской Церкви обсудить с Константинопольским Патриархом календарные вопросы, которые рассматривались на заседании Собора 27 января 1918 г. Соединенное заседание отделов «О богослужении» и «О правовом положении Церкви в государстве» постановило, что Церковь пока должна пользоваться в своем обиходе старым стилем[69]. По словам Святейшего Патриарха Тихона, «вследствие затруднительности в то время заграничных сношений»[70] ответ получен не был.
Следующее известное нам послание к Вселенской Патриархии датировано 12 марта 1922 г. Оно было опубликовано в газете «Церковные ведомости» и адресовано Местоблюстителю Престола Вселенского Патриарха Высокопреосвященнейшему Николаю, митрополиту Кесарийскому, хотя с 25 ноября 1921 г. на Вселенский Патриарший престол уже вступил Патриарх Мелетий IV (Метаксакис). Эта грамота касалась автокефалистского самосвятского движения на Украине. Изложив историю движения, целью которого было «посеять вражду между Великороссами и Малоруссами (Украинцами), внушить последним, что Москва – исконный их враг, и привести их к разрыву всякой церковно-религиозной связи, чтобы облегчить пути инославной пропаганды в Украину», Патриарх писал: «Затрудняясь по обстоятельствам настоящего нашего положения сноситься с прочими Патриархами Восточными, смиренно просим осведомить относительно церковных нестроений на Украине Блаженнейших Патриархов Александрийского Фотия, Антиохийского Григория и Иерусалимского Дамиана и да изрекут они вместе с Вами слово осуждения новому раскольническому движению на Украине и кощунственной иерархии ея»[71].
Однако вместо поддержки Русской Церкви в ее скорбях Вселенская Патриархия сделала все, чтобы усугубить тяжкое положение Церкви-сестры[72]. В мае – июне 1923 г. Константинопольским Патриархом Мелетием IV был созван «Всеправославный конгресс», на котором отсутствовали уполномоченные от Александрийского, Антиохийского, Иерусалимского и Всероссийского Патриархатов. Важнейшими решениями совещания были: о календарной реформе, втором браке священников и диаконов, другие неканонические нововведения. Восточные Церкви – Александрийская, Антиохийская и Иерусалимская – отвергли постановления совещания как не соответствующие преданию и учению Святой Церкви.
Прискорбное совпадение решений Константинопольского Патриархата с новшествами обновленцев давало последним большие козыри и еще не раз осложняло течение церковной жизни в России. Под давлением начальника 6-го отделения СО ГПУ-ОГПУ Е. А. Тучкова святитель Тихон согласился на введение григорианского календаря в Русской Церкви. На новый стиль предполагалось перейти с 15 октября 1923 г.
Тем временем до Святейшего Патриарха Тихона дошли сведения об отрицательном отношении ряда Православных Церквей к переходу на новый календарь. Это обстоятельство, а также протест церковного народа дали основание Святейшему, воспользовавшись задержкой в обнародовании послания, 8 ноября 1923 г. сделать распоряжение о приостановлении введения григорианского календаря в церковное употребление[73].
В июне 1924 г. Патриарх Тихон отправил послание Патриарху Константинопольскому Григорию VII. Это послание касалось выписок из протоколов заседаний Священного Константинопольского Синода, переданных Святейшему Патриарху Тихону представителем Константинопольского Патриархата архимандритом Василием (Димопуло), где говорилось о намерении Вселенского Патриарха послать в Россию особую миссию, уполномоченную изучать положение дел в связи с происходящими разделениями и действовать в пределах определенных инструкций[74]. Главным пунктом инструкции явилось пожелание, чтобы Всероссийский Патриарх «ради единения расколовшихся и ради паствы пожертвовал Собою, немедленно удалившись от управления Церковью, как подобает истинному и любвеобильному пастырю, пекущемуся о спасении многих, и чтобы одновременно упразднилось Патриаршество, как родившееся во всецело ненормальных обстоятельствах…»[75].
Патриарх Тихон выразил недоумение тем, что без предварительных сношений с ним в нарушение канонов было произведено это вмешательство во внутреннюю жизнь автокефальной Русской Церкви, что грозило углублением смуты и раскола в жизни многострадальной Русской Церкви[76]. Патриарх Григорий VII не ответил, в ноябре 1924 г. он скончался.
Что касается Патриарха Антиохийского Григория IV, который возглавлял Антиохийскую Церковь с 1906 г. и в 1913 г. по приглашению Государя прибыл в Россию на романовские торжества, он оставался другом Русской Православной Церкви и в годы испытаний. Осенью 1921 г. архиепископ Евлогий (Георгиевский) переслал Патриарху Тихону письмо Патриарха Антиохийского Григория IV относительно устройства арабской церкви в Америке[77]. По словам архиепископа Евлогия, это была уже вторая попытка Антиохийского Патриарха установить связь с Патриархом Тихоном.
М. Е. Губонин указывает, что Святейший Патриарх Тихон в феврале 1922 г. направил Святейшему Григорию ответное послание[78]. Не позднее 22 марта 1922 г. оно было переслано архиепископу Евлогию, который передал его митрополиту Антонию (Храповицкому) для пересылки Патриарху Антиохийскому[79]. В нем Святейший Патриарх Тихон сообщал об отправке в Америку «для упорядочения церковной жизни» митрополита Евлогия, это поручение, как известно, не осуществилось.
Позиция Антиохийского Патриарха по отношению к Патриарху Тихону и обновленческому расколу ярко выразилась после кончины Святейшего Тихона, в послании Патриарха Григория IV от 9 сентября 1925 г., где он писал, что признает только ту Церковь в России, которая возглавлялась Святейшим Патриархом Тихоном и которая всегда отличалась «искреннейшей преданностью и верностью Св. Православной вере», всех же отступников от известных основных начал Св. Православной Церкви и веры Патриарх Григорий IV предавал анафеме как «действующих бесовским духом испорченного мира сего»[80].
В 1922–1923 гг. Святейшему Патриарху Тихону удалось обменяться письмами с новоизбранным Сербским Патриархом Димитрием[81].
28 августа 1921 г. Патриарх Сербский и архиепископ Белградский Димитрий направил Святейшему Патриарху Тихону известительное послание о своем избрании на Патриарший Престол Сербской Православной Церкви и подробно описал обстоятельства его интронизации. Послание увидело свет на страницах газеты «Церковные ведомости»[82]. Машинописная копия этого послания обнаружена в следственном деле Патриарха Тихона. Это послание было передано митрополитом Антонием (Храповицким) Святейшему Патриарху Тихону через архиепископа Рижского Иоанна (Поммера), которому митрополит Антоний писал:
«Ваше Высокопреосвященство, Достолюбезный Собрат и Владыка. Не откажите в большом одолжении – перешлите нашему Свят[ейшему] Патриарху Мирную грамоту Патриарха Сербского с верной оказией»[83].
Грамота была переслана Патриарху с настоятелем Жировицкого монастыря в Гродненской епархии архимандритом Тихоном (Шараповым).
16 марта 1922 г. последовала ответная грамота Святейшего Патриарха Тихона с приветствием Святейшего Димитрия и благодарностью за прием русских архиереев-беженцев. Патриарх Тихон писал:
«Сердце наше тем более исполнено чувства радости и благодарности Вашему Блаженству, что Мы живо сознаем все то добро, какое сделано и делается Вами по отношению к русским изгнанникам – епископам, клирикам и мирянам, которые, силою обстоятельств оказавшись за пределами своей родины, нашли себе радушие и приют в пределах Сербской патриархии. Да воздаст Господь сторицею Вам за сие благодеяние. Да будут благословенны дни Вашего Патриаршества»[84].
Копия послания хранится в архиве Архиерейского Синода[85], она опубликована в «Церковных ведомостях»[86].
Патриарх Димитрий 20 августа 1923 г. написал ответ на это послание, который остался нам неизвестен.
В послании Патриарха Тихона Святейшему Димитрию от 14 ноября 1923 г.[87] изложены события, происходящие в жизни Русской Православной Церкви: смута, произведенная обновленцами, их лжесобор, на котором они пытались отстранить Святейшего Патриарха от власти[88]. В этом послании Патриарх касался «Всеправославного Конгресса», созванного в мае-июне 1923 г. Константинопольским Патриархом Мелетием IV, на котором были приняты решения о календарной реформе и о втором браке священников и диаконов.
Патриарх писал:
«Дошли до нас известия о тех суждениях по разным церковным вопросам, которые были на Константинопольском Православном Конгрессе, хотя мы непосредственно никакого сообщения от Вселенского Патриарха не получали. Постановление об исправлении церковного времясчисления принципиально приняли и мы, после тщательного рассмотрения сего вопроса с нашими епископами, и по сему предмету обращаемся к верующим с особым посланием, при сем прилагаемым. Но так как послание это по не зависящим от нас обстоятельствам крайне запоздало выходом из печати, то приходится обязательное введение нового времясчисления с 1-го октября отложить временно, тем более что ныне стало известно нам, что Православные Церкви Востока отложили введение нового стиля в церковное употребление. В согласии с Востоком день Св. Пасхи мы будем в следующем году праздновать 14/27 апреля».
21 июня 1923 г. Сербский Патриарх Димитрий уведомил Константинопольского Патриарха Мелетия, что решение «Всеправославного конгресса» о календарных реформах может быть принято только при условии, что оно будет введено одновременно во всех Православных Церквах. Патриарху Тихону стало известно и послание Патриарха Александрийского Фотия на имя Святейшего Патриарха Антиохийского Григория от 23 июня 1923 г., где Александрийский Патриарх писал, что считает рассмотрение вопроса о календаре и других подобных «несвоевременным, абсурдным, бесцельным»[89]. Это послание попало в следственное дело Н. Б. Кирьянова, где хранились и другие документы, известные Патриарху Тихону, такие, например, как списки архиереев.
Патриарх коснулся и тех нововведений, обсуждавшихся на Константинопольском «Всеправославном конгрессе», которые нарушают апостольские правила. Он писал: «Когда к нам обращаются второбрачные клирики или женатые на вдовах, появившиеся при самочинном церковном управлении и прельстившиеся постановлением незаконного Собора 1923 г., мы всех таковых запрещаем в служении, пока этот вопрос не будет разрешен всею Православною Церковью»[90].
В Архиерейский Синод Русской Православной Церкви за границей данное послание попало в числе нескольких других документов, на них имеются рукописные номера. В сопроводительном письме к данным документам говорилось о присылке следующих пяти документов:
1) послание Патриарха Тихона к Патриарху Димитрию;
2) послание от 15 июля 1923 г. по поводу вступления Патриарха Тихона в управление Церковью после освобождения из заключения;
3) послание о введении нового стиля с припиской о приостановлении приведения в исполнение этого распоряжения;
4) «каноническое послание епископов, оставшихся верными Патриарху и не принимавших участия в нашей церковной смуте»;
5) письмо архиепископа Тверского Серафима, архиепископа Илариона и архиепископа Уральского Тихона к обновленческому синоду[91].
В деле № 263 обнаружены первый, второй и пятый документы. Третий документ в деле отсутствует, но он стал известен и введен в научный оборот[92]. Документ под № 4[93] до сих пор нам не встречался, хотя факт написания такого послания крайне интересен. Возможно, о нем писал Патриарх Тихон в письме к Константинопольскому Патриарху Григорию, говоря о голосе верного Православию и Церкви епископата, который, «получив разрешение на собрание, еще в июле 1923 г. соборным голосом осудил обновленцев, как схизматиков, а ко мне обратился с просьбой стать снова во главе Русской Православной Церкви и быть ее кормчим до того момента, когда Господу Богу угодно будет даровать мир Церкви голосом Всероссийского Поместного Собора и засвидетельствовать перед всем миром нашу правду»[94].
В анонимном сопроводительном письме к пакету документов говорилось:
«Каноническое послание подписано 25-ю епископами, но вследствие стеснений, которым подвергается Православная Церковь, и поддержки, оказываемой правительством мятежным епископам и священникам, оно до сих пор не могло быть опубликовано во всеобщее сведение. При попытке его огласить епископы, давшие под ним свою подпись, были бы немедленно арестованы. Поэтому послание распространяется только в рукописи и без подписей, подлинник же хранится в надежном месте. Лицо, у которого оно хранится, должно было сообщить имена Архиереев, подписавших этот документ, пишущему эти строки для передачи Вашему Святейшеству, но не могло этого сделать, потому что на днях было арестовано и заключено в тюрьму. Ввиду этого не представляется возможным в настоящую минуту поставить на копии этого документа ни даты, ни подписей»[95].
Сопроводительное послание датировано 8/21 ноября 1923 г.
Указанные документы поступили для ознакомления в Архиерейский Синод от Святейшего Патриарха Сербского Димитрия, о чем была сделана запись № 38 в журнале Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей от 17 (30) декабря 1924 г., а к нему они попали от неких московских церковных деятелей. В вышеприведенном сопроводительном письме говорится: «В настоящее время в Москве идут повальные обыски и массовые аресты, цель которых – напасть на след заграничных сношений. Из этого, Ваше Святейшество, изволите усмотреть, с какой опасностью сопряжена переписка, подобная настоящей, для лиц, принимающих в ней участие. Поэтому для нас было бы очень важно, чтобы о получении Вашим Святейшеством письма от Патриарха Тихона не появилось сообщения в печати, особенно в русских газетах, издаваемых эмигрантами. Но мы просили бы Ваше Святейшество осведомить обо всем сообщаемом как сербских, так и русских архиереев, проживающих в Сербии»[96].
Из вышеизложенного следует, что хотя и с большими трудностями и задержками, но все же осуществлялась связь Святейшего Патриарха с главами других Православных Церквей, прорывающая информационную блокаду и дающая ему моральную поддержку, хотя в некоторых случаях (это касается Константинопольского Патриархата) подобные контакты усугубляли и без того тяжелое положение Святейшего Патриарха Российской Церкви.
Материалы о положении Русской Церкви в архиве Архиерейского Синода РПЦЗ и на страницах газеты «Церковные ведомости» в первой половине 1920-х гг.
Корреспонденции из России широко использовались редакцией газеты «Церковные ведомости» – органа Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей. Газета издавалась в г. Сремские Карловцы (Королевство сербов, хорватов и словенцев) с 1922 г., с 1925 г.; ее редактором был секретарь Архиерейского Синода Е. Махароблидзе, который обычно писал редакционные вступления к материалам о церковной жизни в Советской России. Обзорные статьи часто имели подзаголовки, например «По официальным сообщениям, актам и письмам».
Начиная с первых номеров издания на его страницах помещаются материалы о положении Церкви в оставленной стране – документы, послания, обзоры. Так, в номере от 15 (28) апреля 1922 г. опубликовано послание Святейшего Патриарха Тихона к архипастырям и пастырям Православной Российской Церкви, от 4 (17) ноября 1921 г. о недопущении искажения богослужебных чинопоследований. В следующих номерах опубликована приветственная грамота Патриарху Сербскому Димитрию[97], ответная грамота Сербского Патриарха[98] и другие послания Святейшего Патриарха Тихона.
В газете отражена кампания в защиту Патриарха с призывом осудить самочинные сборища вышедших из послушания Святейшему Патриарху – украинских самосвятов и обновленцев. В № 3–4 опубликовано послание Временного Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за границей – Святейшим Патриархам Восточным, главам Автокефальных Православных Церквей, Православным архиереям, всему священному клиру и всем православным христианам с просьбой оказать поддержку Патриарху Тихону. В № 9–10 напечатана грамота Святейшего Григория IV, Патриарха Антиохийского, в поддержку Патриарха Тихона и архиепископа Автокефальной Церкви Кипрской на имя митрополита Антония с уверением в преданности канонам и обычаям Православной Церкви. И далее регулярно публикуются в газете сообщения об акциях в поддержку Патриарха Тихона.
Достаточно часто печатаются статьи о положении Святейшего Патриарха и Православной Церкви в России.
К 1924 г. сношения с заграницей стали еще более затруднительными. Органы власти к этому времени приложили максимум усилий, для того чтобы взять под контроль всю переписку Патриарха с зарубежными деятелями Церкви.
«Трудно наше положение при отсутствии руководящих указаний от Св. Патриарха Тихона, оттуда ничего не слышно, – точно из могилы», – писал митрополит Евлогий архиепископу Иоанну (Поммеру)[99]. Однако сведения о церковных событиях в России продолжали поступать за границу.
Свидетельство этому письмо, написанное, скорее всего, очень известным церковным деятелем. Письмо обнаружено в архиве Джорданвилльской Свято-Троицкой духовной семинарии. В конце документа машинописью приписано: «Из письма С. май 1924 г.». Возможно, мы никогда бы не узнали имя корреспондента, если бы кто-то не раскрыл своей рукой сокращение: «Самарина». Это письмо было послано вместе со списками архиереев, о которых говорилось выше[100].
Александр Дмитриевич Самарин в 1915 г. был обер-прокурором Святейшего Синода. Его кандидатура была выдвинута на Московском съезде епархиального духовенства и мирян на Московскую митрополичью кафедру группой делегатов-мирян во главе с М. А. Новоселовым при участии Н. Д. Кузнецова, князя Е. Н. Трубецкого, С. Н. Булгакова. Выдвижение мирянина на архиерейскую кафедру было событием беспрецедентным, другим кандидатом был архиепископ Тихон (Беллавин), будущий Патриарх, которого и избрали. На Соборе 1917–1918 гг. А. Д. Самарин исполнял должность товарища Председателя Священного Собора. Возглавлял правление Совета объединенных приходов г. Москвы. А. Д. Самарин был очень влиятельным, авторитетным и стойким церковным деятелем, который, как и архиепископ Феодор, ревностно следил за контактами Патриарха с властями, беспокоясь, не будет ли допущен опасный для Церкви компромисс.
М. Е. Губонин включил в свой сборник «Современники о Святейшем Патриархе Тихоне» рассказ Г. И. Червякова «Самарин в Донском монастыре», где говорилось:
«Передавали, что А. Д. Самарин, в обществе другого, такого же, как он сам, бывшего высокопоставленного лица, в 1923 г., по освобождении Святейшего из заключения, будучи весьма чувствительно затронутым известным заявлением Патриарха на имя Верховного Суда РСФСР, об изменении ему меры пресечения и проч., решил лично проверить подлинность этого, опубликованного в мировой печати документа, к которому весьма многие и у нас, а особенно за границей, отнеслись как к самой явной фальшивке. С этой целью они направились в Донской монастырь. <…> …Явившись в Донской на аудиенцию к Святейшему и убедившись из его недвусмысленных слов в том, что заявление действительно написано им лично, хотя, конечно, не без согласования с кем следует (да и странно, если бы было иначе!), – “высокие” визитеры демонстративно удалились, бросив на прощание следующую фразу: “Тогда этот визит наш – последний и, простите, мы больше не будем впредь тревожить Ваше Святейшество”.
В ответ Святейший Патриарх будто бы ничего не ответил и лишь слегка пожал плечами, разведя руки: вам, мол, виднее!»[101]
Автор письма, о котором говорилось выше, с большим сожалением упоминает о заявлении Патриарха о лояльности, однако вместе с тем он отмечает, что власти не смогли уронить авторитет Патриарха, несмотря на все их усилия.
«Противостоять ГПУ может только Патриарх, – пишет автор, – потому какая-то сила явным образом охраняет его, и над ним при всем своем желании не решаются учинить явного насилия»[102].
Самарин считал, что «Патриарх, к сожалению, легко обнаруживал слабость воли, легко поддаваясь влиянию окружающих». «Я не сомневаюсь, – писал он, – что им не руководит малодушный страх за свою личную безопасность, но ему постоянно ставят в вину бесчисленные аресты, ссылки и расстрелы духовенства, и он невольно останавливается перед новыми жертвами, так как во всех случаях сопротивления Синода намерениям ГПУ месть поражает не Патриарха, а кого-нибудь из его ближайших сотрудников, обвиняемого в противосоветском влиянии на ход церковных дел»[103].
О роли Самарина в церковной жизни Москвы говорится в обвинительном заключении по его делу (арестован 30 ноября 1925 г.): «а) поставив целью сохранение церкви в качестве активной к[онтр]революционной организации, он с 1917 г. все время старался держать церковь под властью и влиянием лиц, принадлежащих черносотенной группировке, в которой Самарин играл руководящую роль. б) Руководил антисоветской работой Патриарха Тихона до раскаяния последнего перед соввластью, давая линию и тон во всех важнейших вопросах, как, например, во время изъятия церковных ценностей, а после изменения Тихоном политики по отношению к соввласти, выдвинул и сорганизовал черносотенное ядро, так называемый “Даниловский синод”, при помощи которого постоянно оказывал давление на Тихона, заставляя поворотить его на старую дорогу. в) Руководил деятельностью им возглавляемой черносотенной группировки в гор. Сергиево-Посаде, состоящей из бывших людей, проводя в жизнь решения и постановления последней. г) Подчинил себе гр-на Полянского Петра Федоровича (митрополита Петра), так называемого Патриаршего Местоблюстителя, руководил работой последнего, корректируя и утверждая даже письменные распоряжения Петра, сносясь с ним через посредствующих лиц и отдав его под контроль черносотенного даниловского синода»[104].
О деятелях «даниловского» направления так отзывались сотрудники ОГПУ:
«Небольшое ядро из бывших людей и черносотенцев <…> вскоре стало играть руководящую и направляющую роль в церкви. Во всех моментах обострения отношений между церковью и соввластью оно принимало непосредственное участие, переходя на роль черносотенной оппозиции тотчас же, как только эта острота утрачивалась.
Это ядро, в которое входили А. Д. Самарин, Саблер, Истомин, Мансуров, Новоселов, Кузнецов и другие, выделяло из своей среды лиц, которым и поручало в важных случаях ту или иную ответственную работу»[105].
Судя по содержанию письма Самарина, оно было не единственным, написанным с целью осветить церковные события определенного временного отрезка, так как автор обещает прислать следующую записку с просьбой «использовать ее в смысле оглашения в возможно широкой степени»[106].
Письмо начиналось словами: «Я попытаюсь в краткой форме обнять все существенное из пережитого Русской Церковью, начиная с освобождения Патриарха». Самарин подчеркивает влияние органов власти на церковную жизнь в стране. Он пишет: «…всякий, пошедший на малейшее соглашение с ГПУ, становится через несколько времени его полным рабом»[107]. Автор считает, что эта участь постигла и патриаршее управление. Это произошло путем внедрения в патриаршее управление лиц, согласившихся сотрудничать с ОГПУ. Автор называет архиепископа Тверского Серафима (Александрова) и профессора Московской духовной академии прот. В. П. Виноградова. «Вся Москва убеждена, что эти два лица являются тайными агентами ГПУ и проводниками всех его замыслов в Патриаршем управлении. Их близость с Тучковым, главным следователем по церковным делам в ГПУ, их постоянные визиты к Тучкову и таинственные совещания с ним, их поведение в Патриаршем управлении подтверждают это», – пишет автор письма[108].
Далее в письме говорится о попытках ОГПУ опутать Патриарха и поколебать его авторитет публичным покаянием, рассказывается об основных моментах этого противостояния: арест 25-ти верных епископов и священников, организация Патриаршего Синода, затруднения в его работе – невозможность оглашения решений, постоянное присутствие начальника 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ Е. А. Тучкова на этих заседаниях. Далее повествуется о попытках обновленческого синода войти в сношения с Патриаршим Синодом с целью отправить Святейшего на покой, принуждение перейти на новый календарный стиль в Церкви, переговоры с лидером «Живой церкви» Красницким и провал замыслов Тучкова относительно введения Красницкого в органы высшей церковной власти.
А. Д. Самарин касается проблемы сношения с церковной эмиграцией:
«Об управлении заграничными церквами и говорить нечего. Патриарх окружен шпионами, и каждое его движение известно в ГПУ. Сношение его с миром, лежащим по ту сторону границы, невозможно. Каждый официальный акт, посылаемый туда, не может укрыться от правительства, и тогда возникает вопрос о способах его передачи за границу. Если Патриарх послал его частным образом, его обвиняют в незаконных заграничных сношениях, если он обращается к представителю правительства с просьбой о пересылке бумаг, ему или отказывают в этом, или, согласившись, в действительности их не передают. Из-за подтверждения назначения митр[ополита] Платона управляющим американскою церковью была целая буря, в результате которой Патриарх вынужден был его уволить, но, так как ему не позволили назначить другого, то официального извещения об этом в Америку не послано…»
Вместе с тем ознакомлению эмиграции с церковными делами в России Самарин придавал важнейшее значение. В 1923 г. он выслал митрополиту Евлогию большое количество сообщений с просьбой разослать их всем представителям инославных церквей и широко огласить их в русской и заграничной печати. С процитированной запиской Самарин также просил ознакомить митрополита Евлогия и кроме того огласить ее во французских и английских газетах.
Самарин указывал в конце своего письма: «Прилагаю при этом сообщение о положении заключенных и сосланных епископов и их списки. В изложении пришлось отказаться от всех конкретных подробностей, т. к. это может очень отягчить положение потерпевших»[109].
Другим подтверждением связи эмигрантского духовенства с Россией является неотправленное, по-видимому, письмо архиепископа Серафима (Лукьянова) митрополиту Антонию (Храповицкому) от 17 февраля 1925 г.[110] Архиепископ Серафим пишет, что ему удалось получить точные сведения о церковных делах в России, которые не могут быть оглашены в печати. Это предостережение понятно, авторы сведений сообщают об ослаблении – физическом и моральном – Патриарха Тихона. Они пишут, что против его распоряжений часто восстают архиереи открыто, и тогда он отменяет свои решения.
Корреспондент, на которого ссылается в письме архиепископ Серафим (или, как думает протоиерей Николай Артемов, несколько корреспондентов или собеседников), – горячий приверженец архиепископа Феодора (Поздеевского), которого считает более твердым и принципиальным защитником церковных интересов, чем сам Патриарх Тихон[111]. В письме епископа Серафима сообщается, что в Москве скопилось 60 архиереев, протест которых сыграл большую роль в деле о новом стиле, о включении Красницкого в церковное управление и принятии в церковное общение отпавшего в обновленческий раскол митрополита Сергия (Страгородского). Особенно автор письма отмечает роль архиепископа Феодора (Поздеевского) в отстаивании чистоты православия, его авторитет, прекрасное совершение богослужения. Касается автор корреспонденции и деятельности зарубежных церковных деятелей: «Очень недовольны в России, – передает архиепископ Серафим, – политическими выступлениями Карловацкого Собора, считают, что теперь иерархи должны отмежеваться от всяких политических деяний, так как все это ставят в вину Патриарху»[112].
Далее автор сообщает о ссыльных на Соловках, положении дел в Петрограде, введении нового календарного стиля и пр. От себя архиепископ Серафим добавляет: «За верность и точность сведений ручаться не могу»[113]. «Из сообщений о русской Церкви видно, что в смысле управления там невообразимый хаос – на одной кафедре числится по два или три архиерея. При освобождении и очищении России получится такая масса архиереев, что их некуда будет девать – на каждую епархию придется по 6–7 епископов епархиальных и викарных вместе. Многим из нас придется просто снова заделаться приходскими настоятелями»[114]. Эта фраза хорошо характеризует психологию беженского духовенства, которое, как и большинство эмигрантов, верило в более или менее скорое освобождение России от большевиков и, естественно, беспокоилось за свою судьбу в освобожденной России.
Протоиерей Николай Артемов предполагает, что это письмо – плод личной встречи со священнослужителем или даже несколькими лицами, активными в церковной сфере[115].
Итак, из вышеизложенного следует, что по крайней мере до осени 1925 г. Архиерейский Синод РПЦЗ в Сремских Карловцах прямо или опосредованно получал информацию, исходящую из круга деятелей, близких Даниловскому монастырю и его настоятелю архиепископу Феодору (Поздеевскому). Позиция лиц, сообщивших сведения, в целом отражает настроения церковных деятелей, также близких к так называемому «Даниловскому синоду», который играл роль оппозиции справа; «его сторонники, – по словам М. Е. Губонина, – были во много раз более ярыми “тихоновцами”, чем сам Патриарх Тихон…»[116].
В архиве Архиерейского Синода содержатся выдержки из писем архиепископа Феодора (Поздеевского), архимандрита Симеона (Холмогорова), сообщающие о положении архиереев, живущих в Даниловом монастыре и находящихся в других местах, выборка писем от братии Московского подворья Валаамского монастыря за 1922 г. В письмах дается описание изъятия ценностей на подворье и деятельности живоцерковников. К ним примыкают выписки от корреспондентов из Москвы и Петербурга. К выпискам приложен очерк под названием «Раскол Церкви» – обращение епископа Антонина (Грановского) и других обновленцев по поводу голода и созыва Поместного Собора «для суда над виновником церковной разрухи» (имеется в виду Патриарх Тихон и верное ему духовенство).
Часто письма из России в Сремские Карловцы пересылал архиепископ Анастасий (Грибановский). В рассматриваемый период (1924–1935) он возглавлял Русскую Миссию в Палестине. В 1923 г. архиепископ Анастасий присутствовал на так называемом «Всеправославном Конгрессе», созванном Патриархом Мелетием в Константинополе, в качестве представителя Русской Церкви, где возвысил свой голос против неканонических нововведений. «Вследствие последовавшего затем неблагоприятного поворота в отношениях Вселенского Патриаршего Престола к Русской Церкви и Патриарху Тихону, имя которого Константинопольский Патриарх… запретил возносить в русских приходах в Константинополе, и запрещения сноситься с Русским Архиерейским Синодом за границей, архиепископ Анастасий после Пасхи 1924 г. вынужден был покинуть Царьград и выехать через Францию в Болгарию, где принимал участие в освящении Александро-Невского Собора в Софии, а потом переехал в Югославию для участия в очередном Архиерейском Соборе. По поручению последнего он отправился в Иерусалим в качестве наблюдающего над делами Русской Духовной Миссии в Иерусалиме. Посетив предварительно Лондон, для переговоров с представителями английского правительства, имевшего мандат на управление Палестиной, он прибыл в Св. Землю в декабре 1924 г. и оставался здесь в течение 10 лет, выезжая ежегодно в Сремские Карловцы на Архиерейский Собор, а также иногда в Сирию для посещения Патриарха Григория VII [вероятно, IV. –
Среди документов, относящихся к периоду начала и середины 1920-х гг., присутствует уже упоминавшийся список архиереев, составленный Н. В. Нумеровым. Возможно, что он был и автором кратких сводок о положении церковных дел в архиве Архиерейского Синода РПЦЗ.
Списки архиереев, посланные вместе с письмом Самарина, были опубликованы в газете «Церковные ведомости»[118].
Выступления газеты «Церковные ведомости» и, в первую очередь, председателя заграничного Архиерейского Синода митрополита Антония (Храповицкого) по поводу положения Церкви в Советской России не прошли не замеченными для советских властей. По их указанию члены Священного Синода архиепископы Серафим (Александров) и Тихон (Оболенский) 1 октября 1923 г. направили на имя Патриарха Тихона письмо, в котором напоминали Святейшему о том, что неоднократно уже оповещали его относительно выступлений в печати митрополита Антония. Они писали: «Владыка Антоний часто говорит как бы от имени и всего Русского народа и от имени всей пр[авославной] Рус[ской] церкви, тогда как ни Русский народ, ни вся пр[авославная] Церковь не уполномочивала его говорить и писать от имени их. В одной из своих статей, помещенной в № 13–14 от 1–15 VII 1923 г., м[итрополит] Антоний пишет, что вся “гражданская власть в России состоит из 85 % христоненавистников иудеев и лучше сказать безбожников”[119], часто в статьях говорится “о нечестивых большевиках”, кои именуются “палачами русского народа”[120]. В одной из статей м[итрополит], говоря о Вашем святейшестве, пишет, что Вы “только внешним образом примирились с Советской властью”[121], т. е. неискренне…»[122]
Архиепископы Серафим (Александров) и Тихон (Оболенский) выражали опасения, что материалы «Церковных ведомостей» могут дать властям повод смотреть косо на православных епископов в России и поэтому предлагали «осудить подобные выступления председателя этого Синода…».
Они писали: «Власть может указать снова на Ваши сношения с заграничными Епископами, ибо помещено письмо Ваше; на одно из таких посланий ссылается между прочим в послании и м[итрополит] Антоний, как к председателю Архиерейского Синода, и Хрисостом, митрополит Афинский. Надо заявить, что такого послания, как и вообще писем за границу, Вы, по освобождении, не писали…»[123]
Авторы послания, как предполагает А. А. Кострюков, имели в виду опубликованную в «Церковных ведомостях» грамоту Патриарха Тихона всем Архипастырям, Пастырям и всему российскому народу от 6 декабря 1922 г. [ст. ст.], в которой анафематствуется обновленческое ВЦУ[124]. Этот документ, хотя и попал на страницы «Церковных ведомостей», не был предназначен для передачи за границу. М. Е. Губонин вообще считал грамоту подложной[125], хотя это утверждение можно подвергнуть сомнению. Судя по остальным корреспонденциям, редакция использовала относительно надежные каналы связи. Однако для категорического вывода о подлинности послания у нас нет достаточных доказательств.
Архиепископ Афинский Хрисостом, упомянутый архиепископами Серафимом и Тихоном, писал: «С большим вниманием мы прочитали письмо Вашего Высокопреосвященства, которое препроводило грамоту Святейшего Патриарха Тихона, касающуюся анафемы против русских клириков, предавших православную веру созданием так называемой “Живой церкви” и созывом Московского лже-собора»[126].
Как основательно считает ряд исследователей, послание архиепископов – членов Синода было отражением давления ОГПУ на Патриарха и имело следствием появление указа Патриарха Тихона и Священного Синода № 106 от 10 ноября 1923 г.[127] о том, что «Карловацкий Синод не имеет права высказываться от имени Русской Церкви и выступать с заявлениями, направленными на дискредитацию большевистской власти»[128], а также о подложности писем, опубликованных от имени Патриарха Тихона после его освобождения.
Иногда важнейшие документы доходили до зарубежных иерархов кружными путями. Так, указ № 362 от 7 (20) ноября 1920 г., который послужил впоследствии для обоснования создания Архиерейского Синода РПЦЗ вместо упраздненного Патриархом Тихоном Временного Высшего Церковного управления, был переслан в Архиерейский Синод с Дальнего Востока[129]. Об этом свидетельствует переписка, сохранившаяся в архиве Архиерейского Синода. В протоколе Временного Высшего Церковного Управления за границей от 4 (17) 1922 г. говорилось:
«Слушали: препровожденную Начальником Российск[ой] Дух[овной] миссии Архиепископом Иннокентием[130] копию постановления Свят[ейшего] Патриарха, Священного Синода и Высшего Церк[овного] Совета Правосл[авной] Российской Церкви от ноября 1920 г. за № 362, следующего содержания: «По благословению…[131] <…> Копия подписана Дионисием, Епископом Челябинским и Троицким»[132]. Постановление № 362 было решено послать всем преосвященным российских заграничных епархий, начальнику Российской духовной Миссии в Японии и др.».
Копия постановления была получена архиепископом Харбинским Мелетием (Заборовским), об этом свидетельствует запрос из Архиерейского Синода архиепископу Мелетию, где указывалось, что «постановление это стало известно от пок[ойного] Митрополита Иннокентия, приславшего копию с копии, полученной архиепископом Иннокентием от Преосвященного Дионисия»[133].
Сремские Карловцы с тревогой и болью следили за развертыванием событий в Русской Церкви; пользуясь корреспонденциями, разными путями пересылаемыми из России, пытались обобщать и анализировать полученные сведения на страницах своих изданий, главным образом «Церковных ведомостей». Многое из вышеприведенных фактов заставляет предположить, что основными корреспондентами были московские церковные деятели, в основном миряне, близкие архиепископу Феодору (Поздеевскому) и, более широко, так называемому «Даниловскому синоду». К числу этих подвижников принадлежит крупный церковный деятель А. Д. Самарин. Относительно других имен можно строить предположения. Факты говорят в пользу того, что эта деятельность была не личной инициативой отдельных лиц, а, судя по ее непрерывности и серьезности, продуманной работой, которой, как будет показано далее, ее организаторы и исполнители придавали большое значение.
Переписка Святейшего Патриарха Тихона с русским зарубежным духовенством
Русская эмиграция на протяжении десятилетий была для Советов средоточием и источником опасности, хранителем и рассадником монархических и буржуазных идей, антисоветских программ и конкретных планов свержения «большевицкой» власти. Поэтому органы ОГПУ особенно интересовались контактами Патриарха Тихона с эмигрировавшим духовенством.
На допросах в 1922 г. Патриарха Тихона спрашивали, получал ли он письма из-за границы от беглого православного духовенства, когда и кем пересылались эти письма, давал ли Патриарх ответы на них и через кого[134]. Патриарх отвечал, что он был в переписке с митрополитом Антонием (Храповицким), митрополитом Евлогием (Георгиевским), архиепископом Анастасием (Грибановским) и другими, причем, как говорил Патриарх, до него доходили не все письма. Корреспонденцию он получал через иностранные миссии: Латвийскую, Эстонскую, Финляндскую, Польскую, иногда Чехословацкую. Письма обычно приносили чиновники или курьеры миссий. В пересылке активное участие принимали архиепископ Финляндский Серафим (Лукьянов) и епископ Рижский Иоанн (Поммер).
Как говорилось в обвинительном заключении по делу Патриарха Тихона, следствием было установлено, что в пакеты, содержащие в себе официальную переписку с заграничными церквами по деловым вопросам церковного управления, «вкладывались собственноручные письма б[ывшего] патриарха»[135].
ОГПУ стало известно содержание многих писем к Патриарху, хранящихся в его личном архиве. Следователям они дали «богатый» материал для фабрикации обвинительного заключения. Начало переписки относится к 1918 г., когда линия фронта отделила Украину от Центральной России, последние письма датируются 1922 г.
В 1918 г. Патриарх, озабоченный ситуацией на Украине, послал А. Д. Самарина с письмом к митрополиту Антонию. А. Д. Самарин был арестован на станции Брянск. По поводу его ареста и изъятого письма Патриарх Тихон вынужден был направить письмо в СНК, где писал, что поручил Самарину передать митрополиту Антонию его и Всероссийского Собора «взгляды по тогдашнему злободневному вопросу об автокефалии Украинской Церкви». Патриарх подчеркивал, что «поручение, данное Самарину, ничего политического, тем более контрреволюционного в себе не заключает», и просит Совет народных комиссаров снять этот пункт из обвинения, предъявленного А. Д. Самарину[136].
Связь с заграничными церковными деятелями делала вину Патриарха перед советской властью в глазах органов ОГПУ еще более тяжкой. В «Обвинительном заключении по делу гр. Беллавина и др.» говорилось, что «между Тихоном-Беллавиным и вождями зарубежной контрреволюции установилась с первых дней Октябрьской революции тесная и непрерывная связь, не прекращающаяся, в сущности говоря, ни в один из периодов борьбы белых против Красной Республики»[137].
В следственное дело Патриарха Тихона попало несколько его подлинных писем к митрополиту Антонию (Храповицкому) 1918 г., по-видимому перехваченных властями[138], и копии писем митрополита Антония 1921 г., скорее всего перлюстрированных в ОГПУ[139].
С 1921 г. Патриарх переписывался и с митрополитом Евлогием (Георгиевским). В фонде митрополита Евлогия (Р-5919) в ГА РФ хранятся пять подлинных писем Патриарха Тихона[140]. Часть писем митрополита Евлогия в машинописных копиях оказалась в следственном деле Патриарха Тихона[141]. Они охватывают период с 1921 по 1922 г.
Большую роль в передаче документов Патриарху Тихону и от него зарубежному духовенству сыграл архимандрит Жировицкого монастыря Тихон (Шарапов), впоследствии епископ. Архимандрит Тихон был неутомимым и бесстрашным защитником православия в польских землях. В 1918 г. о. Тихона, тогда еще иеромонаха, назначают в г. Здолбуново, где он организует православное братство и начинает издавать журнал «Православие». Журнал вскоре был закрыт петлюровцами, а о. Тихон арестован вместе с архимандритом Виталием (Максименко) и вывезен в униатский монастырь в местечке Бучач. Здесь они присоединились к находившимся в заключении митрополиту Антонию (Храповицкому), архиепископу Евлогию (Георгиевскому) и епископу Никодиму (Кроткову). После освобождения о. Тихон остался на территории Польши в Здолбунове, где основал Здолбуновское Богородичное братство с целью защиты православия от притеснений со стороны поляков и оказания помощи раненым солдатам и беженцам из России.
Поделиться книгой: