Помоги проекту - поделись книгой:
И протягивал руку.
Если я все же подходил, отец пытался поймать меня.
Это было плохо. Если ловил, то обычно до боли притискивал к себе, обдавал вонью перегара, царапал колючей щекой, хлюпал носом и твердил: «Я тебя люблю, сынок».
Как правило, через несколько секунд мне удавалось вырваться, – если хватка слабела или отец тянулся налить себе еще хереса.
– Вернись, сынок! – всхлипывал отец, но я убегал к себе в комнату.
Иногда мы ссорились, и тогда отец порол меня ремнем. Если рядом оказывалась мать, она пыталась спасти меня от порки. Может быть, принимала огонь на себя. Я не помню.
Иногда я прятался у себя в комнате и думал, будто спасся.
Но отец возникал на пороге.
Я прятал лицо в подушку, но видел, как его тень заслоняет свет, падавший из коридора, и чуял его запах. Потом слышал, как отец снимает ремень, и надеялся, что как следует укрылся несколькими одеялами.
Шлеп! Ремень обрушивался на меня.
Отец старался ударить меня побольнее. Мне тогда казалось, что он очень силен, но на самом деле он был просто пьяным, физически распустившимся учителем. Иначе, наверно, он бы забил меня до смерти.
Иногда я плакал, иногда лежал тихо. Зависело от тяжести побоев. Я думал о ноже, который дедушка подарил мне на Рождество. Настоящая золингеновская сталь, лезвие восемь дюймов длиной. Острый. Можно спрятать нож под одеялом, а потом улучить мгновение, развернуться и всадить в отца клинок по самую рукоятку. Прямо в брюхо. Но я боялся. А если промажу? А если ударю, но не насмерть? Я насмотрелся в кино – там люди, которых пыряли ножами, продолжали наступать на противника. Если не ударить насмерть сразу, тогда отец точно меня убьет.
Поэтому я так и не решился пырнуть его ножом. Но думал об этом много ночей.
В конце концов отец надевал ремень обратно, подтягивал брюки и уходил.
Днем я отводил душу – сидел во дворе и колошматил по игрушечным грузовикам брата булыжниками. Со всей силы. Самыми крупными, какие мог найти. Больше я ничего не мог поделать.
Как-то вечером отец вместо меня подозвал брата.
– П’ди сюда, Кр’c, – заплетающимся языком сказал он.
Брат был слишком мал и потому полностью доверял взрослым. Глупый мальчишка. Он послушно приблизился, отец ухватил его и посади к себе на колени.
Картина была мирная и безобидная: безмозглый малыш с улыбкой сидит на коленях у папочки. Так они просидели минуты три, и ничего не происходило. Я уже немного расслабился. Сопелка улыбался. И тут папочка протянул руку и погасил сигарету. Ткнул ее прямо в лоб Сопелке. Брат завопил, начал вырываться и брыкаться. Сейчас, сорок лет спустя, описывая этот эпизод, я не могу вспомнить, удалось ли ему удрать.
После этого мы, как собака, получившая пинок, держались от отца подальше и были настороже. Но ни за что бы не признались в этом посторонним. Когда тебя унижают, оскорбляют, бьют, травят – это унизительно, и вдвойне унизительно, когда такому обращению подвергаешься дома. Лишь сейчас, много лет спустя, я собрался с духом, чтобы рассказать об этом на страницах своей книги.
И тем не менее, несмотря на домашнюю обстановку, по каким-то необъяснимым причинам, я в ту пору хорошо учился, – лучше, чем когда-либо раньше или чем мне удавалось впоследствии. Когда я окончил шестой класс, нашему классу присудили семь призов за выдающиеся достижения в учебе. Шесть из них завоевал я. Я привык к отцовским предсказаниям: «Кончится тем, что ты пойдешь работать на автозаправку». Но на торжественном вечере в школе отец сказал: «Сынок, я горжусь твоими достижениями». Правда, когда мы вернулись домой, он опять засел один в кухне с бутылкой хереса, и к девяти вечера его отцовская гордость давно испарилась.
Никто из моих тогдашних школьных учителей и понятия не имел, что мои родители ежедневно устраивают дома свары. Громкие, безобразные свары. Отец начал сдавать физически – он буквально разваливался. Сначала он заболел псориазом: его обсыпало отвратительными белесыми струпами по всему телу. Я думал, нет ничего омерзительнее сигарет, но псориазная короста оказалась противнее. Чешуйки все время шелушились и осыпались и забивали весь сток в ванне. Отец оставлял за собой белесый след осыпавшихся чешуек – по всему дому. Чешуйки были на полу, на коврах, у него на одежде. Больше всего их скапливалось в его ванной и постели, поэтому от них я старался держаться подальше.
Матери приходилось стирать отцовскую одежду отдельно, потому что если она попадала в стирку вместе с моей, то на мою прилипали эти мерзкие белесые струпья и я отказывался ее надевать. Выполоскать их удавалось лишь с третьего-четвертого раза.
Но отец вел себя так, что я ему даже не сочувствовал.
Кроме псориаза, у отца начался еще и артрит. Колени у него подгибались, пошли боли. Последовали уколы кортизона и прочего. В тридцать пять лет он превращался в развалину. Тогда никто не понимал, почему, или, во всяком случае, не объяснял. Но я-то знал причины. Отец был неимоверно несчастен. И он, и мать пришли к неудачному браку, прожив каждый несчастное детство, а я теперь пожинал плоды.
Отца с его пьянством и болезнями уже было бы более чем достаточно для одной семьи, но сдавать начала и мать. К этому времени она уже скатывалась в пучину безумия, которое в конечном итоге приведет ее в палату для буйнопомешанных, в Нортхемптонской государственной психиатрической клинике. У нее начались видения – ей мерещились черти, люди, призраки… Никогда нельзя было сказать точно, кого она сейчас видит перед собой. Она показывала то на лампы, то на потолок, то в углы, и спрашивала: «Ты их видишь?» Но я никого ни разу не видел.
Она часто говорила ужасные вещи. Я так основательно постарался их забыть, что теперь не могу повторить – не помню. Мои воспоминания о тех годах похожи на вспышки резкого, слепящего света – как будто отдельные эпизоды выхвачены стробоскопом или фотовспышкой. Они невыносимы, их больно воскрешать перед внутренним взором.
Родители сводили с ума друг друга и едва не свели с ума меня. К счастью, синдром Аспергера изолировал меня от худших проявлений их безумия, а потом я уже достаточно подрос и бежал из дому.
Мать часто говаривала: «Джон Элдер, твой отец умен и очень опасен. Ему удается обхитрить врачей, так что им его не раскусить – он ловко притворяется нормальным. Я боюсь, что он попытается нас убить. Нам надо найти убежище, уехать от него и прятаться, пока врачи не приведут его в порядок».
Долгое время я верил матери. Брат был младше, и потому верил еще дольше меня. Но теперь я знаю правду. Эти обещания тоже были безумием и обманом. Оба они, отец и мать, сходили с ума и стали очень коварными.
К тому времени, когда мне исполнилось тринадцать, а брату – пять, мать отыскала для меня доктора Финча, о котором мой брат рассказывает в своих мемуарах «Бег с ножницами». Помню, как мы впервые отправились к нему на прием втроем. Я шел к врачу с опаской, потому что мать уже довольно давно гоняла меня по разным психотерапевтам, игровым группам и консультантам, пытаясь выяснить, что же со мной не так. И ни один из врачей не помог. Но даже тогда я отчетливо видел, что именно у нас неправильно.
– Родители у нас с тобой неправильные Микроб, родители! – делился я с братом. – Я наблюдал за родителями своих друзей. Они не такие, как наши.
Микроб, конечно, разницы не понимал – он был еще слишком маленький.
Родители частенько поручали мне присмотреть за Микробом, когда уходили из дома. Но в этот раз к врачу мы пошли втроем – отец, мать и я. Поэтому я успел переговорить с братом перед выходом.
– Микроб, мы сейчас пойдем к психиатру – тебя обсуждать. Я с тобой остаться не могу, потому что я там тоже нужен, меня будут спрашивать, как с тобой поступить. Поэтому мы сейчас прикуем тебя к батарее – так надежнее, и с тобой ничего не случится до нашего возвращения.
– Джон Элдер! – одернула меня мать. – Прекрати пугать Криса. С ним посидит няня.
Мы оставили Микроба дома с няней и отправились к психиатру. Он принимал в одном из тех старых конторских зданий, которые выстроились вдоль главной улицы Нортхэмптона. Мы поднялись на третий этаж на древнем лифте – таком, который похож на открытую клетку, – и очутились в просторной приемной, заставленной мебелью с истертой обивкой. За школьной партой у стены сидела какая-то девочка; она оказалась докторской дочкой. Кабинет доктора Финча помещался за старой деревянной дверью, но вместо таблички была просто надпись, травленая по матовому стеклу, совсем как в кабинете сыщика – я такие видел в кино. Шипел паровой обогреватель, и я чувствовал его запах. Окна, похоже, никогда не отпирали и не мыли. Пахло старым ковром и усталыми посетителями.
Доктор пошел нам навстречу. Или, может, мы двинулись навстречу ему.
– Добрый день, я доктор Финч! – пробасил он.
Доктор Финч оказался пожилым, полным, с белоснежной шевелюрой. Говорил он с едва заметным иностранным акцентом. Судя по всему, мать с отцом уже у него бывали, и отец успел рассказать об этих посещениях дедушке.
– Берегись этого доктора Финча, – предупредил меня дед, когда я накануне позвонил и сказал ему, куда меня ведут. – Я навел о нем кое-какие справки.
Зачем деду было наводить справки про доктора Финча, я не постигал.
– Его вышвырнули из Кингспорта в штате Теннесси, изгнали из города с позором, – объяснил дед.
Про изгнание из города я читал в книжках по истории.
– А его вымазали дегтем и вываляли в пуху? – спросил я. Такая расправа, судя по книжкам, частенько входила в ритуал изгнания с позором. Исполняла ее разъяренная толпа.
– Не знаю. Просто держи ушки на макушке.
Вот я и держался настороже с доктором Финчем – с первой же минуты.
Мать, отец, а затем я по очереди заходили к нему в кабинет, а потом мы вошли туда уже втроем. Не помню, о чем мы толковали в то первое посещение, но потом стали посещать его регулярно. Доктор Финч высказал два пункта, которые изменили мою жизнь. Первый: я имею право называть родителей любыми прозвищами. Второй: отец не имеет права меня бить. И, в отличие от советов и инструкций всех предыдущих психиатров, на сей раз наставления сработали. Отец больше ни разу не поднял на меня руку. За это я всегда буду благодарен доктору Финчу, хотя впоследствии он и повел себя по-чудацки.
– Джон изобрел для вас два новых прозвания, – объявил доктор Финч моим родителям после того, как я поговорил с ним с глазу на глаз. – Я его в этом поощрял, чтобы у него была свобода самовыражения. Джон? – он повернулся ко мне.
– Я решил звать тебя Рабыней, – сказал я матери. – А тебя – Тупицей, – сообщил я отцу.
– Хорошо, Джон Элдер, – ответила мать. Она была готова на все, лишь бы я был в хорошем расположении духа.
– Мне это совсем не по душе, – возразил отец.
– Что ж, придется вам уважать выбор Джона, – ответил доктор Финч.
Может, доктор Финч тогда и не знал, что такое синдром Аспергера, но он был первый, кто поддержал и одобрил мою собственную систему имен-прозвищ.
– И, что бы он ни сказал, вы не должны поднимать на него руку, – обратился доктор Финч к отцу. Мать меня никогда не била. И с того самого дня отец тоже перестал меня бить.
Мы начали регулярно ходить к доктору Финчу на прием – Рабыня, Тупица и я. Еще они ходили к нему на прием отдельно, без меня. Микроб был поначалу слишком мал, чтобы ходить с нами на психотерапию, и мать не восприняла мою идею приковывать Микроба к нефтяной цистерне в подвале, пока нас нет дома, поэтому с братом вызвалась сидеть миссис Штоц, бабушка моего одноклассника.
Постепенно мы поближе познакомились с семьей доктора Финча, и они нас вроде как взяли под крыло и стали опекать. Я сдружился с его дочкой Хоуп и еще одним пациентом, Нилом Букменом. Доктор Финч, вне всякого сомнения, был из чудаков чудак. Он жил в просторном и старом викторианском доме в центре города, и у него всегда клубилась целая толпа друзей и пациентов. Они на него только что не молились. Это благоговение меня как-то смущало и казалось подозрительным, но, поскольку доктор Финч кое-чего добился для меня, я решил – пусть благоговеют.
Дедушка в каждом очередном разговоре советовал, чтобы я держал ушки на макушке насчет доктора Финча. В городе о нем много судачили. Но доктор Финч был первым психотерапевтом, благодаря которому я получил хоть что-то хорошее, и поначалу он и впрямь мне очень помогал. Жаль, что несколько лет спустя все пошло прахом.
Глава 7
Прост в сборке
До того, как мне исполнилось тринадцать, я интересовался минералами и камнями, динозаврами, планетами, кораблями, танками, бульдозерами и самолетами. Но на тринадцатилетие я получил нечто новое: электронный набор!
Родители подарили мне так называемый компьютерный набор «Радиомашина» – в него входили сорок два предмета, в том числе три транзистора, три диска и счетчик. Все это в черной пластиковой коробке. Прост в сборке. Батарейки в комплект не входят.
В 1960-е годы слово «компьютер» имело совсем иное значение, чем сейчас. Мой новый «компьютер», по сути дела, представлял собой электронную логарифмическую линейку – если кто помнит, что такое логарифмическая линейка. Пользовались им так: нужно было повернуть два левых диска, чтобы стрелки на них указывали на те два числа, которые вы хотите помножить. Затем нужно было поворачивать третий диск, пока счетчик не покажет ноль. Потом вы смотрели на третий диск и на нем видели результат умножения.
Но прежде чем начать крутить диски, нужно было собрать компьютер. У меня в распоряжении были резисторы, транзисторы, потенциометры, ячейка для батареек и счетчик.
– Ну и как его собрать? – спросил я.
– Не знаю, сынок. А в инструкции что написано?
– В инструкции написано «Прост в сборке», не знаю, что это. Нужны плоскогубцы, кусачки для проводов, паяльник, канифольный припой.
– Припой у нас есть – водопровод чинить, – ответил отец, который иногда мнил себя рукастым хозяином.
– В инструкции сказано – канифольный припой. Тот, который используется для починки водопровода, – там соль соляной кислоты, не годится – он испортит компьютер.
В своей ночной ипостаси отец мог мгновенно слететь с катушек, накинуться, накричать, поколотить. Но сейчас он был в дневной ипостаси – и вполне мил. Обычно днем он не говорил мне гадостей и охотно помогал мне с разными затеями вроде этой, компьютерной.
Ох, и повозился же я с этим компьютером! Внутри у него было не больше двадцати деталей, а остальные из «сорока двух» – это были металлические контактные полоски, клеммы, винты, диски и сам пластиковый корпус. Казалось бы, куда уж проще, но я провозился недели две, переставляя и комбинируя детали, прежде чем прибор наконец заработал.
Родители накупили мне разных книг, которые, как они надеялись, будут подспорьем: «Основы электроники», «101 электронный прибор». Любимой моей стало «Руководство для начинающего радиолюбителя» – эту книгу посоветовал продавец в радиомагазине. Я прочел все руководства от корки до корки и постепенно понял, как собрать компьютер. Попутно я выучился паять и разобрался, для чего предназначены различные электронные детали и как они работают. Резисторы, транзисторы, диоды – теперь все это были не отвлеченные понятия, а конкретные детали. Я был горд достигнутым и готов к новым трудам.
Поэтому я решил записаться на уроки электроники. «Может, там я буду хорошо успевать», – подумал я. В шестом классе я был отличником, но на следующий год успеваемость съехала. А электроника – это звучало куда привлекательнее биологии, немецкого или физкультуры.
Штука была в том, что электронику преподавали только старшеклассникам, а я еще учился в средней школе. Поэтому пришлось пройти нечто вроде собеседования с учителем.
– Как формулируется закон Ома? – спросил мистер Грей.
– Сила тока в участке цепи прямо пропорциональна напряжению на концах этого проводника и обратно пропорциональна его сопротивлению. – И я написал формулу.
Последовало еще штук двадцать простеньких вопросов, и я был принят. В любом случае, я и так уже знал больше, чем предлагали учебники по основам электроники. Кабинет мистера Грэя располагался в подсобке, битком набитой электронными лампами, резисторами, конденсаторами, проводами и прочими сокровищами. Я осматривался как зачарованный. Мистер Грей считал, что я уже знаю достаточно, чтобы пропустить «Электронику-1» и перейти экстерном на второй уровень, но я настолько погрузился в материал, что закончил и второй уровень за какие-то две недели. Тогда я принялся за разведку в университете и изучал что мог самостоятельно.
Мать предложила мне обратиться к некоему профессору Эдвардсу – это был муж ее подруги. Профессор Эдвардс преподавал в Массачусетском университете электротехнику, и он открыл мне целый новый мир, причем буквально – впустил меня в лаборатории Восточного Электротехнического корпуса и даже в новенький компьютерный исследовательский центр – там, в просторной комнате с кондиционированным воздухом, красовалась компьютерная система «Контрол Дата 3800».
В электротехнических лабораториях я стал кем-то вроде «сына полка». Чуть ли не каждый день я приходил туда после уроков, а по вечерам и по ночам упорно учил электротехнику самостоятельно, дома.
Теперь я смотрел на домашние телевизоры и радиоприемники с хищным интересом. Они все равно уже порядком устарели, и у меня руки чесались разобрать их по винтикам и выяснить, как они работают. Я решил, что родители просто обязаны отдать мне всю имеющуюся дома электротехнику, вот прямо сейчас.
– Ладно, так уж и быть, возьми старый радиоприемник «Зенит», но новый не смей трогать! – услышал я в ответ.
Постепенно родители сдались. Сначала они поднесли мне несколько радиоприемников. Затем последовал старый телевизор. У меня скапливалось все больше разных деталей, и я раскладывал их у себя на комоде и на общем обеденном столе.
– А ну-ка, живо убрал эти железяки с кухонного стола!
– Ой! Что это за металлическая колючка? Я ногу поранила! Опять радиодеталь?
Жалобы звучали все чаще, наконец, отцовское терпение лопнуло, и он решил взять дело в свои руки. К счастью, решил он это днем – вот если бы вечером, то просто выбросил бы все мои сокровища в мусорный бак, и дело с концом. А днем обошлось. Отец просто спросил:
– Сынок, а может, мы тебе выделим уголок в подвале, будет мастерская?
Звучало заманчиво.
В подвале, среди прочего, хранилась старая дверь, просто прислоненная к стене. Отец приделал к ней ножки – и я получил собственный верстак!
Вскоре я стал все свободное время проводить в подвале. Теперь я уже не разбирал разные приборы по винтикам, а, наоборот, собирал новые из имеющихся деталей. Для начала я собирал самые простые приборы. От некоторых, например, радиоприемников, была какая-то польза. Другие были бесполезными, но интересными. Например, я выяснил, что можно припаять проводки к конденсатору и заряжать его. И на несколько минут, пока зарядка не разряжалась, у меня в распоряжении был мощный электрошокер.
Я попробовал шокер на собаке, но она убежала и спряталась. Нет, так неинтересно. Тогда я решил попробовать шокер на младшем брате. Я зарядил конденсатор так, чтобы разряд получился чувствительным, но не смертельным, – зарядил при помощи источника питания, который недавно выковырял из старого телевизора «Зенит».
– Эй, поди сюда! – подозвал я брата. – Сейчас будем играть в игру «Бац по Микробу». – Я соорудил на лице дружелюбную улыбку, а шокер спрятал за спину, чтобы не спугнуть Микроба. Прятал я его осторожно – а то еще двину электротоком самого себя или посторонний предмет, и шокер разрядится, и сюрприза не выйдет.
– Что за игра? – настороженно спросил брат.
Прежде чем он успел сбежать, я шагнул вперед и ткнул в него шокером. Брат подпрыгнул. Очень даже высоко подпрыгнул. Иногда он давал мне сдачи, но на этот раз просто улизнул. Удар током оказался для него полной неожиданностью, к тому же Микроб понятия не имел, что у меня в запасе всего один разряд, вот и счел за лучшее сбежать. Лишь несколько лет спустя я наберусь опыта и сноровки, чтобы соорудить многозарядный анти-Микробный шокер.
Брат помчался жаловаться:
– Мама, мама, Джон Элдер стукнул меня бацом по Микробу!
Вскоре я перешел к экспериментам посложнее. Но тут меня поджидало препятствие. Дело в том, что в университетских учебниках по электротехнике то, как работают разные приборы, объяснялось с помощью формул, а я не понимал математику, не понимал уравнения. В голове у меня хранилось некое количество школьных уравнений, и я мог их воспроизвести, но они не имели ни малейшего отношения к этим электротехническим. Казалось, я думал на совершенно ином языке. Со страниц университетского учебника на меня смотрела формула, записанная незнакомыми символами, и она обозначала волну. Когда я видел волну перед мысленным взором, она у меня ассоциировалась с конкретным звуком. Если как следует сосредоточиться, я мог практически слышать волны. Но никаких значков. Я не понимал, как соотносятся волны и формулы. Пока что не понимал. Вскоре, счастью, настал день, когда мой интерес к электротехнике пересекся с интересом к музыке.
Впервые я заинтересовался музыкой еще пятиклассником. Я попытался освоить валторну, но безуспешно. Через несколько лет, гостя в Джорджии, я увидел, как мой кузен Боб учится играть на гитаре, и решил, что буду играть на бас-гитаре. Бабушка отвезла меня в музыкальный магазин неподалеку от Атланты, и там мне показали четырехструнную. Кстати, на Юге гитару называют «гита-а-ара», этак с растяжечкой. И скрипку – «скри-и-ипка».
– Вот тебе бас-гита-а-ара, сынок, – сказал продавец.
– А вы можете на ней сыграть? – спросила бабушка у продавца. Тот подключил гитару к усилителю, сыграл несколько музыкальных фраз, и протянул инструмент мне. Я понятия не имел, как играют на гитаре, но тронул струну, и глубокий сильный звук отозвался у меня в груди. Я был очарован. Через полчаса, после множества уговоров, мы с бабушкой сложили в багажник ее серебристого «кадиллака»: саму бас-гитару, усилитель марки «Фендер», микрофон, провода и пачку нот. И поехали домой.
Все лето я учился играть на бас-гитаре – и по нотам, и снимая на слух мелодии, которые слышал по радио. Я очень старался, но все равно играл чудовищно плохо. Я научился слышать музыку мысленно. Я научился нотной грамоте. Но перевести ноты или музыку из головы в движения пальцев по струнам у меня не получалось, и из-под моих пальцев вырывались корявые, неуклюжие звуки – такие же, как я сам.
Я жадно рассматривал усилитель. «Фендер» был одной из известнейших марок музыкального оборудования в мире, но все-таки, подумал я, нет пределов совершенству – так, может, усилитель можно как-то еще усовершенствовать? А если разобрать его и собрать заново, кое-что доделав и переделав? Раз уж у меня не получается играть на бас-гитаре, может, получится усовершенствовать усилители?
Поделиться книгой: