Голос Незримого. Том 2

Любовь Столица

Голос Незримого. Том 2

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

СКАЗКИ И ПОЭМЫ

СКАЗКА О НЕЖНОЙ КНЯЖНЕ И О КНЯЖИЧЕ СНЕГУРЕ

Золотое было время,Было царство, жило племя,И тем царством, не гневясь,Седокудрый правил князь.Правил мудро, не сурово,Хоть и дряхлый, хоть и вдовый,И была в него точь-в-точьМолодая княжья дочь.Волос долог, голос сладок,Брови – выгнутее радуг,А душой ко всем нежнаРаспрекрасная княжна.Куличи печет так вкусно,Вышивает так искусно:Города глядят со блюд,В пяльцах розаны цветут!А начнет в своей светлицеКласть поклоны да молиться,Обратив на образаЛучезарные глаза —И не знать тогда народуНи войны, ни недороду,И не сеять, не сажать —Только рожь златую жать.Все ее за то любили,На пирах здоровье пилиИ решили: по отцеЕй сиять в его венце.Князь же, дочь свою лелея,Повелел всегда быть с неюТрем из девиц-златошвей,Трем из стариц-ворожей.Быть посменно, неотлучно,Делать всё, что им сподручно,Чтоб, помилуй Бог, княжнаНе случилася скушна.День-деньской, сидя сутулоУ серебряного стула,Песни девушки поют,Платья новые ей шьют.Долго за полночь старушки,Став у шелковой подушки,Старый сказывают сказ,Отгоняют вражий сглаз.А княжна едва их слышит,А княжна живет, чуть дышит —Так нежна, уж так нежна,Распрекрасная княжна!В голубом она саяне,Ножки в розовом сафьяне,Белый жемчуг – по глаза,На перстах же – бирюза.Заболтали здесь и там уж:– Ох, княжне пора бы замуж!А не то ее душаХоть для рая хороша. —Князь прослышал, бровь насупилИ, созвав, как сов из дупел,Пучеглазых умных свах,Речь повел о женихах.Но княжна, о том проведав,От чаев и от обедовОтказалась – прилеглаИ на три дня обмерла.А как стала просыпаться,Князь о том не заикатьсяПред иконой дал обетИ понес ей сам обед.Долго ль жили они миромДруг со дружкою и с миром,Только зимнею поройАлой позднею зарейПожелалось раз девицам,Как лазоревым синицам,Навестить беленый сад —Серебреный виноград.Там княжна, как пух летаяВ опашне из горностая,Стала снежный шар катать,Пышный, нежный ей под стать.Тут подружки подсобили,Брали, ставили, лепили —И явился средь полянЧудный, белый истукан.Он в серебряном кафтане,С алым поясом на стане,В левом ухе – маргерит,В сапожках алмаз горит.На него дивились ели,Звезды синие глазели,Месяц выбрался за лесИ на дерево залез.А девицы застыдились,Рукавами заслонились.Не пугалась лишь княжна:Перед идолом онаПодняла вдруг покрывалоИ его поцеловала,Розовея, как фата,Прямо в бледные уста.Диво дивное тут сталось —Проступила в снеге алость,И из уст от девьих чарПолетел вдруг легкий пар!Вмиг Снегур весь встрепенулся,Потянулся, улыбнулся,Трижды сладостно зевнулИ на Божий свет взглянул.Был тот взор звезды искристей,Меда ярого игристей,На княжну одну он пал —И навек причаровал.А когда подружки в кучеУбегли тропой скрипучей,Прошептавши: – Чур нас, чур! —Залюбился с ней Снегур.Целовал ее он нежно,Обнимал ее прилежно,И, покорна, как жена,Залюбилась с ним княжна.Вдруг затмились звезды тучей:Мчится по небу летучий,Белый северный медведьИ давай рычать, реветь!А на нем во тьме буранаВедьма лютая Морана,Не щадя костлявых рук,Плеткой хлещет всё вокруг.Пошатнулись в страхе ели,Месяц смотрит еле-еле,И влюбленных среди негЗасыпает тяжкий снег.Обняла Снегура ведьма:– Ну, лети скорей, медведь мой! —Зверю стиснула бокаИ умчалась в облака.И лежит одна в сугробе,Как в парчой обитом гробе,Бездыханна, холоднаРаспрекрасная княжна.Там ее по алой шалиСлуги княжие сыскалиИ, поникнув головой,Понесли к отцу домой.Князь, упав на руки рынды,От печали плакал инда,Вырвал прядь седых кудрейИ сокликал лекарей.У постели те сидели,От раздумия седелиИ при свете звезд и зорьВыгоняли злую хворь.Пошептали, попоили, —И, подвластна вещей силе,В день, когда пришла весна,Оживела и княжна.Вновь пошла она к приходу,Показалася народу,Грошик кинула слепцу,Приласкалася к отцу,Одарила девок, нянек, —Кика, лента, яблок, пряник —Было каждой, что кому,По заслуге и уму.Но тоска княжну томила:– Где-то княжич? Где-то милый?На чужой он стороне,Он не помнит обо мне. —И точилась в сердце рана.Вот однажды, вставши рано,За ключи княжна взяласьИ в дорогу собралась.Облеклась она с опаскойСиней крашеной запаской,Повязалася тайкомАлым ситцевым платком,Прокралась пчелы невиднейМимо юных гордых гриднейИ, не узнана никем,В поле канула затем.Вот идет она по полю.Вкруг: цветов пахучих вволю —Золотые любисткиРазвивают лепестки.Как ступить она не знает —Всё цветок нога сминает.И к земле, душой нежна,Нагибалася княжнаИ просила, и молила,И, целуя, говорила:– Ох, земля, моя земля!Ест печаль меня, как тля,А твои цветы прекрасны,Как один, желты и красны.Ты прости, земля моя,Приминаю луг твой я! —Глядь-поглядь: пред ней землянка,Возле женщинка-смуглянка,Меж руками колос трет,Зернь за пазуху кладет.– Здравствуй, милая девица!Рада я к тебе явиться,Чтоб за ласковость ко мнеНаградить тебя вполне.Дам тебе я розан алый,Не простой, а небывалый,Что без корня, да растет,Что без дождика цветет.Он вовеки не завянетИ повсюду пахнуть станет,У тебя ль, краса, в руке,На окне иль на венке. —Подала цветок и скрылась —Словно в землю провалилась.Поклонилась вновь княжна,Вновь пустилась в путь она,А на дар нет-нет да взглянет:Розан – день и два – не вянет!Вот княжна идет к реке.Берега вокруг в песке.Льются струйки водяные,Серебристо-голубые.Как тут быть ей? Нет пути!Брод не трудно бы найти,Да ступить она не смеет —Возмутить струю жалеет.И к реке, душой нежна,Наклонялася княжнаИ просила, и молила,Умываясь, говорила:– Ох, река, моя река!Пьет меня, как змей, тоска,А твои струи все чисты,Голубы и серебристы.Ты прости, река моя,Возмущаю плес твой я! —Глядь-поглядь: пред нею хатка,Подле женщинка-косматкаПод рукой ракушку бьет,Жемчуг за ворот кладет.– Здравствуй, милая девица!Рада я к тебе явиться,Чтоб за ласковость ко мнеНаградить тебя вдвойне.Ты о слове не жалей-ка:Тростниковою жалейкойОтдарю я за простой —Самогудной, не простой.Хорошо она играет,Всех за сердце забираетИ выводит тонко трель,Как не выведет сам Лель. —Подала свирель и скрылась —Словно в воду опустилась.Поклонилась вновь княжна,Вновь пустилась в путь она,А на дар не надивится:Всё свирель поет, как птица!Вот идет она к горе.Небеса кругом в заре.Розовы лучи сияют,На тропу ковер бросают.А тропа пряма, вольна…Что же стала вдруг княжна?Где ступить она крушится —Затенить лучи страшится.И к заре, душой нежна,Обращалася княжнаИ просила, и молила,Угреваясь, говорила:– Ох, заря, моя заря!Жжет любовь мне сердце зря.А твои лучи приятны,Розовы, белы, закатны.Ты прости, заря моя,Затеняю свет твой я! —Глядь: пред ней шатер устланный,Рядом девушка-светланаЛарчик на руку берет,В полу яхонты кладет.– Здравствуй, милая девица!Рада я к тебе явиться,Чтоб за ласковость ко мнеОтплатить тебе втройне.Вот возьми себе в наградуЗолоченую лампаду.То – диковинка, мой свет,И другой такой уж нет.Для нее не надо масла,Никогда она не гаслаИ не сгаснет никогда,Полыхая, как звезда. —Подала ночник и скрылась —Словно в тучу схоронилась.Поклонилась вновь княжна,Вновь пустилась в путь она,Лишь порой, дивясь, приметит:Всё лампада тихо светит!Долго ль шла княжна вперед,Может день, а может год —Только шла всё дале, дале,Впереди ж синели дали.Наконец уж, как забор,Встал пред нею черный бор.А в бору том чудный терем —Счету нет оконцам, дверям!На воротах пара сов,Охраняет змей засов,На дверях – рога всё бычьи,На оконцах – клювы птичьи,В крыше – тьма вороньих гнезд,А над вышкой – конский хвост.Вкруг – ни просек, ни прогалин,Белым снегом бор завален,И не тает снег тот век,Не живет тут человек.Но княжна идет без труса,Снег метет косою русой.Смотрит: свесился сучок,На сучке том старичок —Борода белей куделиОбвивает сосны, ели.Бьет она пред ним челом,Дарит словом, как рублем:– Здравствуй многие ты лета!Чье, скажи, подворье это? —Захихикал старый дедИ прошамкал ей в ответ:– Проживает здесь Морана,Дочь могучего Бурана,Муженек ее Снегур,С ними – я, снеговый чур.Ох, красавица! Ох, девка!Коль не шутка, не издевка —Понапрасну не храбрись,А скорей домой вернись. —Слышать то княжна не хочет:Он ей с другом встречу прочит!Подступила к воротам, —Змей шипит и свищет там,И трезвонит в колокольца,И в златые вьется кольца,Чтоб княжну не пропустить —Побольнее укусить.Но жалейка заиграла,Змея сном заколдовала.А княжна, отняв затвор,Пробралась меж тем во двор.Из дупла гнилой осиныВдруг поднялся рой осиный,Закружился, зажужжал —И уж копит яд у жал,И серебряной иголкойНоровит воткнуться колко,Чтоб княжну не пропустить —Побольнее укусить.Зацвела тут роза ало,Ос дремой зачаровала.А княжна меж тем смелейДобралась и до сеней.Тьма вокруг нее густая,Черных нетопырей стаяВдруг из всех углов спешитИ летает, и пищит —Тащит медными когтями,Ловит черными сетями,Чтоб княжну не пропустить —Побольнее укусить.Но лампада засветила,Гадов сном заворожила.Входит в горницу княжна.Там – Снегурова жена,Неулыба и неряха,Непечея и непряха,Как медведица, ревет —Колыбельную поет.У нее в ушах сосульки,Перед ней четыре люльки:В каждой люльке спит урод —Песьи уши, щучий рот.Белым снегом лавка крыта,Скатерть инеем расшита,Сундуки все изо льда,В окнах изморозь-слюда.Вот Морана с пересмешкойГоворит княжне: – Не мешкай!Здесь ты, сказывай, зачем?А не то тебя я съем. —Мало ей княжна сказала,Только розан показала,Посулясь отдать его,Коли мужа своегоПустит та на час обедаК ней для ласковой беседы.И Морана, льстясь на цвет,«Да» – ей молвила в ответ.А сама потом к супругу,Чтоб не вспомнил он подругу,С поцелуем в очи льнет:Стали очи – синий лед.Вот дружки в палате низкой,Золотая с щами миска,Ряд серебряных сулей,Груда сладких кренделей…Освещает тускло солнцеСквозь узорное оконцеТемно-синий сарафанДа серебряный кафтан.То княжна перед СнегуромСинеоким, белокурым,Блюдо с лебедем несет,Мед душистый в кубок льет.Но Снегур, к ее обиде,Ест и пьет, княжны не видя.И задумалась княжна,Подошла к нему онаИ сказала: – Милый княже!Али я теперь не та же?Лик мой розов и румян,Как и прежде, без румян.Глянь, прекрасней стал он даже!И любовь моя всё та же. —Понапрасну час идет —Друг ее не признает.К ведьме вновь княжна явиласьИ жалейкою хвалилась,Обещаясь подарить,Если час один побытьРазрешит с ней мужу в бане,Ту жалейку ей, Моране.И Морана ей в ответ«Да» – промолвила, не «нет».А сама потом к супругу,Чтоб не вспомнил он подругу,С поцелуем в губы льнет:Стали губы – алый лед.Вот дружки – в горячей бане.Кипяток в сребреном чане,Вырезной полок горой,Веник свежий и сырой…Озаряет вечер алыйСквозь пушистое мочалоСтан девичий – побелей,Молодецкий – посмуглей.То княжна стоит пред милымИ духмяным моет мылом,И из шайки золотойОбдает его водой.Но Снегур, ее не чуя,Лишь становится под струи.И смутилася княжна,Обняла его онаИ сказала: – Милый друже!Али сделалась я хуже?Грудь по-прежнему полнаБез сорочки изо льна.Тронь, еще уж стала туже!И любовь храню я ту же. —Понапрасну час идет —Друг ее не признает.К ведьме вновь княжна входилаИ лампадою дивила,Побожась расстаться с ней,Коль одну из всех ночейС мужем та поспать дозволит,А потом, пускай, заколет.И Морана, льстясь на свет,«Да» – ей молвила в ответ.А сама потом к супругу,Чтоб не вспомнил он подругу,С поцелуем в перси льнет:Стали перси – белый лед.Вот дружки – в опочивальне.У стены тесовой дальнейКипарисная кровать,Вверх лебяжьих думок пять…Озаряет месяц белыйСквозь завес поголубелыйТемный снятый сарафан,Светлый скинутый кафтан.То княжна пооправлялаПарчевые одеяла,Взбила пышный пуховик —И Снегур там с ней поник,Но лежит, не обнимая,Сном своим подругу мая.И заплакала княжна.Прилегла к нему онаИ сказала: – Милый! милый!Пробудись, проснись, помилуй!Я дала последний дар.Не сниму с тебя я чарИ твоей не стану милой —Утром ждет меня могила. —Полилась ее слезаПо лицу, как бирюза,Перси белые кропила,Лед студеный растопилаИ прожгла до сердца вдруг —И очнулся милый друг!Целовал княжну он нежно,Обнимал ее прилежно,За любовь благодарилИ с улыбкой говорил:– Спал я долгие, знать, веки…Но теперь раскрылись веки. —Не напрасно ночь идет —Друг подругу признает.Пробудившися поране,Молвил так Снегур Моране:– Ты жена моя была,Но меня ты продалаЗа цветок, что пахнул сладко,За свирель да за лампадку.А теперь моя жена —Распрекрасная княжна,Что давно меня любила,За любовь свою купила.С ней я еду в ихний край,Ты же, глупая, прощай!Да покуда не позвали,Посиди с детьми в подвале,Не твори ты людям ков! —И замкнул на сто замков.Как Морана разорется,А за нею все уродцы:– Розан тот, что был так ал,В кадь заброшен – он завял!Замолчала та жалейка —Вон лежит уж под скамейкой!А лампадка та чадит…Так обманывать ей стыд! —Рассердилась баба злая,А Снегур, коней седлая,Взял цветные удила,А княжна дары взяла.Вмиг они на коней селиИ, быстрее карусели,Из страны всегдашних вьюгПонеслись к себе, на юг.Распустился розан алый,И жалейка заиграла,И лампадка вдруг зажглась,Лишь сокрылся бор из глаз.Вот уж речка голубаяПоздоровалася, бая.Вот и алая заряПоклонилася, горя.Вот и поле золотоеПочеломкалось травою —И в хоромах, наконец,Обнимает их отец.Прежде сделали венчанье,После пир да столованье,Весь народ кричал ура,Пил от утра до утра.До ночи плясали девкиИ вели свои запевки.Я была там, мед пила,Да в рукав лишь залила.1913Москва

ПЕСНЬ О ЗОЛОТОЙ ОЛОНЕ

Глава I

Там, где ныне лишь обрывыДа курган один безвестный,Прежде жил народ чудесный,Жили сказочные дивы —Племя жен мужепохожих,Что супругов знали многих,Племя жен могучих, строгих,Рыжекосых, златокожих.От синеющих озерийДо синеющих полесийЗаселенные их весиПростирались в кругозоре.А главнейшая селитьбаВ стенах с башнею дозорнойВстала на берег озерный —Не дойти к ней, не доплыть бы!Управляла же тем царством,Тем огромным королевством —Материнством, женством, девством —С добротою, не с коварствомДочь богини лунной ПленыБлагосклонная Олона,Чье священным мнилось лоно,Чья краса слыла нетленной.Трижды десять зим неполныхПрожила она на светеИ была как полдень в лете,Как пред осенью подсолнух!Женщин всех она свершенней, —Молодая, золотая,С плеч по пяты залитаяБлеском кос и украшений.Нет цены цепям, бряцалам,Медным, бронзовым, янтарным!Волоса же лучезарнымУпадают покрывалом.А собой она, Олона,Что сама богиня Плена:Тело белое, как пена,Лик, как яблок, округленный…А глаза у ней, Олоны,Хоть смеются, а печальны,Как зеленый вьюн венчальный,Как хрусталь для стрел зеленый…Круг десятый водят годы,Год царит она десятыйСредь малиновой палаты,Где лазоревые своды.Девять лет она пред всемиШла в поход и из похода,Чтяся матерью народа,Проносяся в ясном шлеме.Девять лет она над всемиВыясняла суть закона,Золотой зовясь Олоной,Сидя в тонкой диадеме.И, как это надлежалоПо дивейским их обычьям,По уставам и приличьям,Много в брак она вступала.Первым мужем был ей Згара.Не рождалось дива выше! —Мускулистый, важный, рыжий,Плоть, что бронза, – от загара.Был простой он, добрый ратай,Но она блюлася в страхе,Словно хищной росомахи, —Бороды его косматой.Много Плена лиц явила —И Олона изменилась:Объявила Згаре милостьИ другого полюбила.Стал вторым ей мужем Уго.Не рождалось краше дива!Гордый, стройный, с черной гривой,Плоть, что кость, бледна, упруга.Был гончар он ловкий, скорый,Но она влеклася снова,Как от коршуна лихого,От его ночного взора.Плена много лиц явила —И она рассталась с Угом:Наградила по заслугамИ другого полюбила.Стал ей третьим мужем Славий.Это див родился истый!Русый, гибкий, голосистый,Плоть бела, что воск в расплаве.Был гусляр он хитрый, льстивый,Но она опять бежала,Как от змейки тонкожалой,От его улыбки лживой.Много Плена лиц явила —И Олона – не опалой —Всё же Славия услала,О любви же позабыла.И пошел уж год четвертый,Как живет Олона девой,Без стыда, боязни, гнева,Одиноко, тихо, твердо.Лишь одной полна печали,Лишь одной полна кручины:Что на память ей мужчиныНичего не завещали.От тяжелых их объятийИ веселых их ласканийНет у ней – не камней, тканей, —А кудрявого дитяти!Дал ей дочку рыжий Згара,Что была б потом царицей.Полюбилась Огневице —Не спасли великой чарой…Дал сынка ей Уго черный.Полюбил его Водяник, —Сторожили много нянек,А исчез в воде озерной…Белый Славий дал уродца —И его тотчас убили,Закопали в чернобыли,Как всегда у них ведется…Так грустила раз Олона,Выйдя в створчатые сени…Мреял вечер предвесенний,Городище было сонно.Ниже – озеро ЛейялаСерой раковиной стыло,Жемчуг розовый таило,Вдаль Олону увлекало.Дальше – горы ЗагадулиВ мягком дыме лиловели,В легкой дреме соловелиИ Олону вдаль тянули.Подошла она тут к дверце,Словно горленка воркуя:«Ах, не вем, чего хочу я!Наскучались разум, сердце…Что мне платинные пряжки,Бирюзовые запястья?По свое пойду я счастье,Позабуду долг свой тяжкий.О, Лазурницы Большие —Город милый мой, родимый!Будь богами боронимый!Ворочуся из тиши я…»И взяла вооруженьяТолько нож свой испещренный,Только обруч серебреныйИ взяла из украшенья —Облеклась рядиной длиннойИ ушла, легко ступая,Златокосая, босая,Вдаль тропиною долинной.

Глава II

Много раз уже ОлонаПокидала дивье племя,Укрываяся на времяВ глубине лесной, зеленой,И жила там тихо тайно,Жизнью чудной, жизнью думнойНад Лейялой светлой, шумнойВ темной хижине надсвайной.Там лечила раны битвы,Раны сердца там лечила,Для людей копила силыИ несла богам молитвы.И теперь – лишь только рдело,И ронялся бисер росный,Начинала искус постный —Размышляла и не ела.А когда опять алело,И низался жемчуг звездный,То кончала искус слезный —Сладко грезила и пела…А кругом весна стояла:Почка розовая бухла,Голубая хвоя жухла —Стало влажно, вражно, тало…Расширялися заливы,Топи, заводи, трясины,И шепталися осины,Ольхи, вязы, вербы, ивы.А кругом весна стояла:Принялась гнездиться птица,Зверь же бросил уж ютиться —Стало звучно, кучно, шало…Всюду стаями тянулиЦапли, лебеди, касатки,Стадом шли – быки и матки —Лоси, туры и козули.А кругом весна стояла:Мошка реяла с игрою,Рыба плавала с икрою —Смутно, древно, томно стало…На лугу плясали в кругеМотыли, шмели и пчелы,Под водой водили колоЩуки, стерляди, белуги.И пошла бродить Олона,Улыбаясь и печалясь,И чудесны показалисьЕй лесные эти склоны.Последила путь лебяжий,Отыскала след медвежий.Занимался ветер свежийЗолотых волосьев пряжей.Шла с холма – и ноги мокли,Шла на холм – и ноги сохли…Что там: щур, звериный чох ли?Муравейник, теремок ли?Уж, ложася на обрывы,Солнце ярко полыхало,Словно облик ярый, алый —Облик божича Зоривы!И подеялось с Олоной:Стала вправду золотою,Задышала с быстротою,Завздыхала вдруг влюбленноИ в закат лесной весеннийЧерез ветки заревыеПомолилася впервыеСолнцебогу, а не Плене.В миг тот ветки расплелисяОт прыжка большого зверя, —И, к добыче путь свой меря,Глаз сверкнул зеленый рысий!И увидела ОлонаСмерть лихую недалече,Но готовилась ко встрече,Нож сжимая испещренный…То не птаха засвистала,Не запрыгала то белка,Чья-то яшмовая стрелкаВ глаз смарагдовый попала!И тотчас же к шкуре красной,В белых сумерках сияя,С диких яблонь цвет ссыпая,Подошел стрелец прекрасный.Был он юный, златолицый,В нежной радужной раскраске,Кудри смольные – в повязке,Карий взор, как у орлицы!Тонкий, легкий, крепкий, смуглый,Стан блистал червонней слитка,И вилась златая ниткаПо груди его округлой.И мерещится Олоне,Что идет к ней сам Зорива,Перед ним она пугливоВ земном падает поклоне.Шепчет: «Кто ты? кто? помилуй!»«Видишь ты Стрельца-Медуна, —Как домры глубокой струны,Прозвучал ей голос милый. —Я ж кого, скажи мне, вижу?»Отвечала: «Я – Олона».И у малого услонаТут сошлись они поближе.Сели рядом и сиделиС задушевностью во взоре,В простодушном разговореО своем земном уделе.Рассказала ЗолотаяВсё под птичьи переливы:Как живут на взгорьях дивы,Вера, правда их какая.Рассказала, что творитсяТам, где женское начало,Об одном лишь умолчала:Что сама она – царица.И поведал ей ПрекрасныйВсё под рокот соловьиный:Как живут в лесах русины,Как у них мужи лишь властны.А потом они умолкли,Странной грустью обаянны,И повили их туманыВ серебристый лен ли, шелк ли…Меж трепещущих осинокУж звезда Чигирь синела.Вдалеке свирелью смелойЗвал глухарь на поединок.И припал Медун к ОлонеГоловою на колени,Лепеча слова молений,Целовал ее ладони…И Олона позабыла,Что они – не однолетки —К лику в розовой расцветкеЛик, любуясь, преклонила…В том виной Зоривы стрелыИль виной в том Плены иглы,Только в них любовь прониклаИ, в сердцах застряв, горела!

Глава III

Правду молвлено ведуном,Что ведет богиня-РекаЖизнь слепую человекаИ Олоны жизнь с Медуном.В страшный час судьба свела их, —И они остались вместе,Словно птички на нашесте,В тихой хижине на сваях.Он носил к жилищу хворост,А она – сосуд с водою,Но была она вдовою,Был и он, как раньше, холост.Подарил он мех ей ланий,А она ему – олений, —И на них они в час лениСпали врозь, боясь желаний.Ибо так себе сказалаМногомудрая Олона:Мне ль ему годиться в жены?Предо мной он – мальчик малый.Но ее нередко грезыНесказанные точили,Как жучки, что вдруг ожили,Белоснежный ствол березы.И его порой глодалоНепонятное хотенье,Словно вешнее растеньеГорностай заголодалый.Уж они не шли в обнимку,А присев, не целовались,Лишь глядели, припечалясь,В зеленеющую дымку.И Олона к царской мыслиВозвращалася всё чаще,Видя вьющиеся чащи,Вспоминая что-то, числя,Наконец она открыла:«Отдыхала я уж долго,И теперь во имя долгаЯ прощусь с тобой, о милый!»И померк в очах МедунаДень весенний, день веселый,Полился берилл тяжелыйПо щеке румяной, юной.Он шепнул: «Пойду с тобою,О, с тобою, милой, вечно…»Лук поправил свой заплечныйИ пошел одной тропою.Сзади маревели дали,Зеленели Загадули,Ветры ласковые дули,Их вернуть и не гадали!Только озеро ЛейялаСеребром в ложбине плыло,В рог свой выгнутый трубило —Вновь к себе их узывало.Но они без остановкиПуть свершали некороткий.Их равнялися походки,Походили их сноровки.Были к вечеру у града.И Медун над гладью воднойВдруг увидел круг народныйИ подумал: «Вече? рада?»Но сказала тут Олона:«Это – игрище святое,Это гульбище большое,Ибо нынче День Зеленый,Праздник почек развиванья,А иначе дев поятья.Отомкнут их всех объятья,Распечатают лобзанья».И пошла вперед с усмешкой —Величавее павлинов,Косы яркие раскинувНад пестреющей мережкой.А у берега, как стены,Поднялись густые лозы,Встали белые березыРощи солнечной священной.И божественные птицы —Лебедины-снеговые,Выгнув ласковые выи,Гоготали возле жрицы.Им она бросала зерна,Бормоча свои заклятья,Девы ж дивки, скинув платье,Шли гуськом к воде озерной.В воду каждая полезлаС причитаньем, плачем, визгом…Окропила жрица брызгомВсем им груди, чрева, чресла,Друг за другом их покрылаБьющей крылицей лебяжьей.«Станьте, станьте станом глаже,Полнтесь женскою вы силой!»А когда на берег вышли,Взяли юноши их с бою,Повлекли, обняв, с собоюПо траве, в кусты, камыш ли…Белы, трепетны и тощи,Словно рыбы, бились девы,Стихнув, скрылись вправо, влево.Тишь прошла священной рощей…Только жрица молодаяВ черных космах, с ликом мрачным,В ней бродила, новобрачнымИз травы вьюны свивая.Призвала ее Олона:«Слава Плене! Здравствуй, Руя!Как живешь? Молясь, волхвуя?»Та согнулась в три поклона,А сама, смеясь ехидно,Подает уже по вьюнуЕй, Олоне и Медуну,Знак им делая бесстыдный.Потемнела вся царица,Как богиня в новолунье,И упала ниц ведунья —Вверх глаза поднять боится.Вдруг смягчилась Золотая:«В этот день и в этой рощеДождалась моей ты прощи.Но такая не всегда я.Подыми же лик свой бледный!Видишь этого русина?Я беру его за сына,Стол дарю ему наследный!»В этот миг молодоженыПо извилистым тропинамШли к светлеющим стволинам,Чтоб предстать пред лик Олоны.Темнокудры, белокуры,Юныш-див с юницей-дивой.Вид супругов – горделивый,А супруг – слегка понурый.Но во всех очах услада,В каждой поступи утома.Ах, Олоне всё знакомо!«Дай, богиня, всем им чадо!»Улыбнулась робким, хилым,Покумиться посулиласьИ тихонько удалиласьСо своим Медуном милым.Кликнул лебедь вслед, горюя,В серебристом переплеске,А в зеленом перелескеИх следила, злобясь, Руя.Но они не замечали —Шли, сердцами вновь смутяся,От любви ли все светяся,От вечернего луча ли…

Глава IV

Сноп тридцатый жнут заходы,День живет Медун тридцатыйСредь малиновой палаты,Где лазоревые своды.Всё он время при Олоне,При улыбчивой царице —Ходит следом иль садитсяВ ножках снега убеленней.Поутру они с ним двоеПосещают непременноМеднотынный двор военный,Где ученье боевое.Там, на стрельбище широком,Черепа торчат, как тиры,И зияют глаз их дырыВ небе розовом высоком.В них-то камни, копья, стрелыДивки юные бросают, —Груди девии сияют,Наги, потны, загорелы.Впереди, гневна, как кречет,Рудокудрая, литая,Воевода Волотая,Их уча, свой дротик мечет.Иногда и ЗолотаяВдруг спускала лук с уменьем, —И глядела с восхищеньемРать девичья молодая.На Медуна ж не глядела,Словно был он враг презренный!Он же был стрелец отменный,Верный глаз имел и смелый…После, днем, они с ОлонойПосещают, как потребно,Сребротынный двор судебный,Где идут дела закона.Там, над солнечным помостом,Встал навес с дубовым билом —Сень голубкам белокрылымИ сорокам белохвостым.А под ним, стары и чинны,Дивки в кожаных рубахах,В оловянных тусклых бляхах,Разбирают громко вины.Выше всех их, наблюдая,Чтоб они не обманулись,Бдит судья большая Юлис,Беловласая, худая.Иногда и ЗолотаяСуд судила с разуменьем, —И внимала с восхищеньемРада женская седая.О Медуне ж, как ребенке,Лишь шепталась удивленно.Он же был русин смышленый,Ум имел живой и тонкий…Ввечеру они с царицейПосещают неизменноДвор при храмине священной,Где служенье Плене длится.Там, на требище огромномЛьется кровь тельца иль птицы.Солнцем идол золотится,Многогрудый, с ликом темным.Подле, в ладанках, в холстине,Дивки, девы-вековухи,Величавы, бледны, сухи,Стройно молятся богине.Посредине жрица РуяОвевает белый камень,Сберегает алый пламень,Бормоча, скача – чаруя.Иногда и ЗолотаяВыступала с чарым пеньем, —И склонялась с восхищеньемСвита девья пожилая.А к Медуну, как к мужчине,Относилася брезгливо.Он же юныш был стыдливый,Плоть имел ягнят невинней…Кроме этих попеченийО житье-бытье народномЧасом шли они свободнымЧрез дворцовые ступениВ царский двор золототынный,Где телицам белорогим,Кобылицам белоногимСтойлищ ряд построен длинный.Там, в хранилище закрытомСвет сияет переливный, —Спят в кубышках тины, гривны,С изумрудом, с маргеритом.И лежат во тьме подполийХолст беленый, холст суровый,Серебристый мех бобровый,Золотистый мех соболий.И живут при том богатстве,Стерегут его почетноБез другой нужды работной,Меж собою в дружном братстве,Ото всех в великой славеТри Олониных супруга,Три былых любимых другаДивы – Згара, Уго, Славий.Хлеб едят духмяный, сдобный,Пьют медвяные напитки —Есть всего у них в избытке,Но они грустны и злобны.Ибо, если уж любилаКраткий миг кого Олона,Любит тот неутоленно,И умрет любовь с могилой!Но теперь, когда МедунаВдруг приблизила царица,Стал в их жилах гнев струитьсяМолний злей, сильней падуна.Раз зашла во двор ОлонаЗа цветным своим нарядом,И Медун держался рядом,Бледен бледностью влюбленной.Три ключарника-супругаПред царицей собралися:Подал Згара плащ ей лисий,Ткань лазоревую Уго,Славий тонкие застежкиС желтоватым камнем лунным, —И заметился МедуномГлаз ревнивых взгляд сторожкий.За царицею красивойВышел он, о них гадая,И сказал ей: «Золотая!Кто – те три угрюмых дива?»И ответила Олона:«Мне они мужьями были.Их уста мои любили,Осчастливливало лоно».И добавила с причудой,Рот свой нежный усмехая:«Хороши взяла меха я,Платья выбрала не худо».Той же ночью, жаркой, краткой,Занемог стрелец прекрасныйБолью сладостною, страстной,Знойной, юной лихорадкой.Видел милое он тело,Тело, белое, как пена…А безжалостная ПленаНа бессонный лик глядела.

Глава V

Всё идет своей чредою,Как по верному гаданью:За любовной скачет даньюБог Зорива со стрелою.Дни Медуна непокойны,Дни Олонины тревожны,И глядят они на ножны,Хоть и слуху нет про войны.Стали тягостней, корочеНеизбежные их встречи,Стали спорчивее речиИ разгарчивее очи.Но она же миловалаКудри черные украдкой,Целовал тайком он сладкоКрай цветного покрывала…А кругом гуляло лето,Сыто желтым, пряным злаком,Пьяно красным, сонным маком,В голубой тростник одето.Стало в пущах больше ягод,Синих, розовых и черных,А в жилищах приозерных —И веселостей, и тягот.Стало вод прозрачных меньше:Наводнили их купавки.Стали шалы, словно мавки,Толпы вольных дивьих женщин!И Олона изменилась —Наряжалась, притиралась,Прогнала из черт усталость,А из поступи – унылость.На заре в опочивальнеУж гостила дружка Йинка,Вся кругла, как жемчужинка,С ликом зернышка овальней.Приносила ворох хмеляИ указывала на лес, —И взволнованно смеялись,И застенчиво краснели.На закате же в светлицеУж гостила бабка Ула,Как валун большой, сутула,А лицом темней землицы.Приносила уйму зелийИ указывала на лес, —И таинственно шептались,И угадчиво немели.Вот однажды, с белой башни,Где злаченые перила,В ширь Олона взор вперила,Молвя с грустью невсегдашней:«О, Медун, заутра бойсяОставлять мои палаты!В заповедный бор заклятыйДаже в самый жар не кройся!»И добавила Олона:«Будет пляс там дикий, шумный,Лошадиный скок безумный,Ибо завтра – День Червленый, —Праздник меда собиранья,А иначе – жен владенья,Всех юнцов возьмут под теньюИх хотенья, их игранья».И пошла уж от МедунаГорных ласточек невинней,Вся в белеющей новинеПод косой золоторунной.А заутра встал Медун уж,Полон думою ревнивой:«Иль, русин, я хуже дива?Или я, Медун, не юныш?»И в полдневный зной несносныйВ бор пошел он заповедный,Где, как рать, громадны, медны,Вмиг его обстали сосны.Средь алеющей поляныНикли ульи, пусты, сладки,Вкруг легли сотов остаткиИ с пахучим медом жбаны.И Медун прилег на корни,Опаленный, истомленный,Прелесть белую ОлоныВспоминая всё упорней.Вдруг по смольной, вольной далиПонеслося ржанье с гиком, —И к нему в веселье дикомЖены конные помчали.Гнулись к огненным кобылам,Огневые вили гривыИ вопили: «В честь ЗоривыТы ожги, ожги нас пылом!»На телах – одежд обрывки,А на лицах всех – личины,Чтоб не ведали мужчины,Кто – они, лихие дивки!И божественные мухи —Медуницы золотыеВ космы их вплелись густыеИль серьгой висели в ухе.Сзади – юноши, все пеши,Как рабы, все окруженны,Еле шли, изнеможенны,Словно их замучил леший.Дружно женщины сомкнулисьПред встревоженным МедуномИ за ним, прекрасным, юным,Сотней рук уж потянулись.Но глядел он исподлобья,Он отталкивал те руки, —И взялись они за луки,Ухватилися за копья.Не страшась, лишь негодуя,Крикнул он: «Не быть полону!Я люблю одну ОлонуЯ хочу лишь Золотую!С ней любовь моя и гибель!»Под удар чело склонилось…Но орда снялась и скрылась,Саранче ль подобно, рыбе ль…Лишь жена полунагая,В кудрях, солнышка рыжее,Вдруг к его прильнула шее,Содрогаясь и вздыхая.Бился юныш разгневленныйВ тех кудрях, как в лисьих лапах,Но узнал знакомый запах,Тонкий, томный дух Олоны!И, мужчиной став мгновенно,Потянулся он всем телом,Словно пламя, загорелымК телу белому, как пена.А она, личину сдвинувС ослепительного лика,Издала три долгих кликаЗаунывней лебединов!А потом, светла, как утро,Другу счастье подарила,Тайну сладкую открыла,Целомудренно и мудро…Возле бор седой и хмарныйВ завитом качался хмеле,Все деревья пламенели,Тек смолистый сок янтарный.Дальше – озеро ЛейялаКовш вздымало бирюзовый,Влагой полнило медовой, —Их, сияя, поздравляло.И сказал Медун счастливо:«О, любимая! Взгляни-ка, —Даль красна, как земляника.Как сегодня всё красиво!»И сказала та блаженно:«О, любимый! Посмотри-ка, —Высь синя, как голубика.Всё сегодня несравненно!»И в выси смеялась Плена,Хохотал в дали Зорива,Ибо знали, что красиво,Что сегодня несравненно.

Глава VI

Кто считает, сколько бусинВ дорогой, дареной нитке?Сколько капелек в напитке,Если сладок он и вкусен?Так они – Медун с ОлонойДней счастливых не считали,Но себя друг другу далиИ любили неуклонно.Лишь одно она уж знала:Это – друг ее последний.Он: всей жизни долголетнейДля его любови мало!Жили оба в отдаленье,В упоенье и усладе,Позабыв совсем о раде,О войне и о правленье.Жили вместе, как супруги,Так прожить хотели веки…Да сердились человеки,Уж завидовали други.Раз придумала царицаНа повозке золоченой,Хлыст подняв разгоряченный,Вместе с милым прокатиться.В путевой одежде белойК запряженным коням вышлаИ, сама поправив дышло,Рядом с другом полетела.Утром розовым, прохладнымВился, длился путь приятныйТо равниной необъятной,То нагорьем неоглядным.Иногда из чащ ковыльныхВылетал к ним чибис тонкийИ ширял наперегонки,И скрывался в тучах пыльных.Наконец, устали кони, —И они присели в негеПод кленовые побегиНа пологом росном склоне.Был то край уединенный,Жили тут лишь трясогузки, —И Медун уж пояс узкийСнял, играючи, с Олоны.И она улыбке яройУж сдалась со мглой во взорах.Но вблизи раздался шорох,И явился рыжий Згара.Нес корзину он с плодами,Солнца больше и червленей,И, подав ее Олоне,Молвил робкими устами:«Ты возьми мой дар плодовый —Он работой тяжкой добыт,Но умерь мой горький ропот,Полюби меня ты снова!»И ответила царица:«Разве любишься за сласти?Разве есть возврат для страсти?Что прошло, не повторится!»И уехала со смехом.А вослед по росам раннимЗгара брел, до крови ранимТем былого счастья эхом.После вздумала царицаНа ладье посеребренной,Вскинув парус окрыленный,Вместе с милым поноситься.Вышла на берег ЛейялыВ платье темном, без запястий,И, сама собравши снасти,Рядом с другом в ширь помчала.В вечер ветреный, румяныйСтлался, длился путь прекрасныйТо по глади синей, ясной,То по ряби бурной, рдяной.Иногда между осокойВыплывал бобер к ним бойкийИ показывал постройки,И скрывался вновь глубоко.Наконец они усталиИ на берег мягкий, мглистый,На песок жемчужный, чистый,С детской радостью сбежали.Это час был затемненный,Лишь стрекозы их видали, —И Медун ремень сандалийРазвязал уж у Олоны.И она к груди упругойУж прижалася в волненье…Но послышалось хрустенье,И явился черный Уго.Нес он чашу глины белойВ красках тонких и узорных,Лучше всех купав озерных,И сказал Олоне смело:«Вот прими мой дар готовый —Создал труд его искусный,Но обрадуй взгляд мой грустный,Полюби меня ты снова!»И ответила царица:«Разве любишься за вещи?Разве зов судьбы не вещий?Что прошло, не повторится!»И уехала со смехом.А вослед прибрежным краемУго шел, до слез терзаемТем былого счастья эхом.А потом еще царицаВместе с милым захотелаС высочайшей вышки белойНа просторы подивиться.В золотой княжой хламидеШла она вдоль лестниц длинных,Взяв сама всех яств долинных,И взглянула, кверху выйдя.Ночью лунною, зеленойОткрывался вид чудесныйНа высокий свод небесныйИ на край широкий, сонный…Из-за облаков пороюК ним неслась звезда большая,И сверкала, потешая,И скрывалась, небо роя…А как только утомились,На ковер цветной, пушистый,Возле утвари душистой,В полусне они склонились.Был покой то удаленный,Здесь лишь кот мурлыкал, медля, —И Медун златые петлиОтстегнул уж у Олоны.И она в любовном правеУж к устам младым припала…Но пронесся шелест малый,И явился белый Славий.Нес он гусли со струнами,Волн светлей и полнозвонней,И, приблизившись к Олоне,Молвил тихими словами:«О тебе с хвалой медовойЯ сложил свои былины.Разгони ж мои морщины,Полюби меня ты снова!»И ответила царица:«Разве любишься за песни?Разве есть меня известней?Что прошло, не повторится!»И откинулась со смехом.А по лестницам скрипучимСлавий брел, до боли мучимТем чужого счастья эхом.Не боясь беды, измены,Обнялись Медун с Олоной,Окропленной, убеленнойМолоком лучистым Плены.Только озеро ЛейялаЗыбью черною ходило,Змей серебряных плодило, —Их о зле предупреждало.

Глава VII

Нету времени лукавей,Чем часы глубокой ночи!Тщетно в них смыкали очиДивы – Згара, Уго, Славий.И сошлись во тьме безлуннойНа дворе золототынномВ свете призрачном лучинномС гневной молвью про Медуна.Тут воскликнул Згара рыжий:«Ах, когда б я не был дивом,То в бою бы пал ретивомТот, кого я ненавижу!»Проронил тут Уго черный:«Ах, когда б я не был дивом,Став от сглаза шелудивым,Впал в опалу б он позорно!»И шепнул тут Славий белый:«Я ж не буду вовсе дивом,Коль в моем навете лживомНе погибнет он всецело!»И открыл он злые мысли,Рассказал свои им козни.Зашумело в ночи позднейОт речей его, от крыс ли…Розовили после зориГрад-Лазурницы Большие,Но пошли в нем дни иныеВ сплетне, плутне и раздоре.Полюбилась что-то ЗгареВоевода Волотая.Смотрит он часами, тая,Ей во взор, как сумрак, карий.Чистит ей вооруженье —Шлем, куяк и наголенник —И покорно, словно пленник,Повторяет все движенья.И повадился вдруг УгоБыть с судьею старшей Юлис.Днями гнется он, сутулясь,К голове, седой, как вьюга.Учит он ее реченьяО царе, народе, смерде,Как преступник, ждущий смерти,Внемлет ей без возраженья.И зачем-то начал СлавийЗнаться с главной жрицей Руей.К пальцам бледным, словно струи,Никнет он, ее лишь славя.Верит всем ее гаданьямПо животным, звездам, пеплу.Как больная, что ослепла,Ждет вещаний с содроганьем.А меж тем они все троеВ час закатный, в час рассветный,Хлопотали незаметно,Для Медуна яму роя.Он же был веселья полон,Розов, бодр от стоп до шеи.Жил, в любви лишь хорошея,Ибо дни близ милой вел он!И еще свежей, моложеСтала мудрая царица,Но не знала, что творится,Ибо нравилось ей ложе…А кругом в шальном кочевьеОсень мчалася победноИ стрелою меткой, меднойОбагряла все деревья.Налились и заалелиНа рябинах горьких грозды,И лесных орехов гнездаПорудели и поспели.В городище ж спели разомВсе напасти и тревоги.Помогать не стали боги,Потеряли люди разум.Ожидался год голодный,Надвигались вражьи вои,Что же самое плохое —Дивки сделались неплодны.Сколько было пар веселых!Да от чьих-нибудь заклятийНет от Плены благодати,Нет меж женами тяжелых…И однажды, в полдень знойный,В миг, когда так тихо было,Раздались удары в било,Вески, резки, беспокойны.И Олона побледнела,Как при вести о несчастье,Но в великом самовластьеСлабость сердца одолела.Поцелуем голубинымС милым юнышем простиласьИ поспешно очутиласьНа дворе серебротынном.Там толклась толпа народа,Там гудела буйно рада,Безначальной воле рада,Миговой пьяна свободой.На помост взошла царица:«Мир да лад, о дивья рада!Что тебе, великой, надо?Полевать? Молиться? Биться?»И чего-то выжидая,Стихло вдруг людское море.А вперед, темна от горя,Вышла с речью Волотая:«Ты слюбилася с русином.Как во тьме живешь волшебной.Племя ж то для нас враждебноИ грозит уже вблизи нам!»Снова море человечьеЗашумело, в страхе горбясь,А вперед, желта от скорби,С тихой Юлис вышла речью:«Ты в любви ума лишилась,И даришь свой стол мужчине.Уж мужья смелеют ныне,Наша воля сокрушилась!»Снова стихло, что-то чуя,Море женщин справа, слева.А вперед, черна от гнева,Вышла с громкой речью Руя:«Ты побрачилась с бездетным.Служишь Плене неугодно.Вся страна уже бесплодна.В том супруг твой даст ответ нам!Грех ты свой тогда замолишь,Если в жертву дашь Медуна.Он – красивый, чистый, юный.Нужно нам его, его лишь!»Завопила рада: «Мати!Помоги отвесть беду намИ пожалуй нас МедуномЗавтра к празднику зачатий!»Содрогнулася ОлонаИ не вдруг уразумела,Стала вся, как холм из мела,Огляделась изумленно…Увидала под ногамиГород милый свой, любимый,Уж теперь не боронимыйНи царицей, ни богами.Тихо молвила: «О дети!Рвите сердце мне на части!Чтоб укрыть вас от несчастий,Дам я лучшее на свете…»И пошла в свои хоромы,И шаталася, идучи.Бог Зорива скрылся в тучи,Бог Ратгаст готовил громы.

Глава VIII

Хорошо вражду залить быЗолотой водою грозной!На беду уж было поздно —Взволновалась вся селитьба.Тщетно били камни градин,Напрягались луки радуг:Всё велик был непорядок,Крик и гомон был громаден.Хоть окончилася рада,Продолжалось оживленье —Ибо шли приготовленьяДля кровавого обряда.Лишь на башне древней, белой,Тихо смертью возвещенной,Льнет к хламиде позлащеннойПлащ мужской поголубелый.Ах, идет там расставанье!Говор там идет грустящий,Словно бисер шелестящий,Словно зегзиц кукованье.Вопрошает так Олона:«Как могло всё это статься?Ты – милей мне сына, братца,Ты – мой жданный и молённый!»А Медун ей отвечает:«Не горюй: так, видно, надо.Лишь разлука горче яда.Смерть меня не удручает».Вопрошает вновь Олона:«Без тебя как жить я стану?К неживому кинусь стануИ сама умру без стона».А Медун ей отвечает:«Не печалься: будем вместе.Как жених, явлюсь к невесте.У русинов каждый чает».Вопрошает вновь Олона:«Как же будет то возможно?Не томи надеждой ложной!Ты погибнешь, умерщвленный».А Медун ей отвечает:«Не грусти: уж я на тризнеВозвращуся к новой жизни.В этом жрец нас поучает».И открыл, что жил, не веряВ Плену, Реку и Ратгаста —Проклиная втайне частоВсех богов их, злых, как звери!И что есть один лишь правыйБог, подобный их Зориве,Но добрей, мудрей, красивей,Синеглазый, русоглавый.Показал ей знак нагрудный, —Перекрещенный, злаченый,И, обнявшися с Олоной,Замер в думчивости чудной.Ниже – озеро ЛейялаЗолотым венком свивалось,Алой лентою вязалось, —Их красою утешало.Дальше горы ЗагадулиВ пышных купах багрянели,В желтых клубах пламенели, —И Олону ввысь тянули.Встала вдруг она, прямяся,Светлым оком в небе канув:«Будет верить в истуканов,Что стоят на крови, мясе!Твой же Бог золотосердныйИ моим да будет богом.Дай мне знак его залогомНашей брачности бессмертной!»Встал Медун: «Тебе дарю я,Что не дал бы иноверцу…»И прижал ее он к сердцу,Подарил ей крест, целуя.Так на вышке белобревнойВсю ту ночь Медун с ОлонойПротаилися влюбленно,Прошепталися любовно.А пред солнечным восходомРаздались внизу блеянья,Восклицанья и бряцаньяС плясовым тяжелым ходом.И сказала тут Олона:«Собрался народ зарано,Ибо нынче День Багряный,Не Зеленый! Не Червленый!Праздник плода сбереганья,Материнского зачатья.Ах! должна тебя отдать я…Ах! убьет тебя закланье…»И пошла за милым, вояДольних иволог несчастней,Вся в суровеющем краснеПод косою огневою.А внизу – в народном шумеЖрицы кликали, кружилисьИ кинжалами язвились,Полны яростных безумий.На плечах зияли раны,А в перстах гремели бубны.Вслед, серебряны и крупны,Шли священные бараны.Их вели, как полагалось,Дивьи маленькие дети,Но, глядя на раны эти,Там и сям дитя пугалось.И влеклись, безмерно горды,Плач их грудью утишая,Взгляд серьгою утешая,Матерей нарядных орды.Впереди, страшна собою,В исступлении пророча,Новым ужасом мороча,Мчалась Руя пред толпою…И Медуна вдруг схватила,Повлекла на холм пологий,Где стояли кругом боги,Облиты зарею с тыла,Обвила она веревкойЮных рук резные кисти,Юный стан, луча златистей,Повалила навзничь ловкоИ над жертвою прекраснойЗанесла с улыбкой лютойНож, луною изогнутый,Что мгновенно стала красной…Всё дивейство ниц упалоИ лежало оробело,А из шеи белой, белой,Ток сочился алый, алый…Из-за серых, бурых взгорийУж спешил стрелец небесный,Но кружил во мгле окрестнойЖенский клекот: «Горе! Горе!»И толпа вдруг увидала,Содрогаясь, отбегая,Что Олона ЗолотаяВдруг серебряною стала.Застонал тут, каясь, Згара:«Что мне в том, что он погублен?Он Олоной не разлюблен…Охлажденье – злей нет кары!»Взвыл, отчаиваясь, Уго:«Что мне в том, что стал он тленен?Для нее он неизменен…Ревность – хуже нет недуга!»Но, грозясь, хихикнул Славий:«Уж теперь не будут вместе.Нет утехи слаще мести!»И кружился пса вертлявей.А меж тем с пустого жрищаТруп Медуна тихо взялиИ на снежном покрывалеУносили в городище.Выси все поголубели,Веси розовыми стали,Травы ж никли, повядали,Птицы вились, но не пели.И заплакал сам ЗориваРазливной росой соленойНад серебряной Олоной,Над Олоной несчастливой.

Глава IX

Кто прожить желает мудро,Пусть во всем благое видит!Облак тает – солнце выйдет,Звезды гаснут – встанет утро!Сгиб Медун-Стрелец Прекрасный,Вот лежит он нем, недвижен,Но с Олоной больше сближенСилой вечности всевластной.Дни идут – он спит глубоко,К ней на ложе вознесенный,А она, и в ночь бессонна,Не спускает с друга ока.При вторых и третьих певняхВсё Олона над Медуном,С ликом белым, вечно-юным,В серебристых косах древних.Обняла его, прильнула:«Приходи за мной, о милый!»И пугливы, и унылы,Ей внимают Йинка с Улой.Сжег закат костер четвертый,День лежит Медун уж пятыйСредь малиновой палаты,Молодой, прекрасный, мертвый.И явились с нежным пеньемВсе дивейские невестыПроводить его до места,Что избралось погребеньем.В вечер лунный и туманный,Шли они с ветвями ивыВширь, где все почили дивы,Вдаль, где круглые курганы.А придя на возвышенье,Над костром неопаленнымПоложили прах с поклоном,Лук его и украшенье.Привели коня МедунаВ вороненой лучшей сбруе,И столпились возле Руи,Белизной омыты лунной.Тут, пройдя по дымным росам,Кто-то с девами встал рядом.Жрица ж, верная обрядам,Обратилась к ним с вопросом:«Нет ли здесь Медуну милой,Что желала б несмущенноЗаодно с ним быть сожженной,Под одной с ним лечь могилой?»«Есть», – ответил голос чистый,И блаженный, и печальный,Как струя, был он хрустальный,Как струна, был серебристый.И прекрасна, непреклонна,Из толпы немой и тесной,Надевая вьюн невестный,Вышла вдруг сама Олона.Весь народ от страха прянул,Весь народ от горя охнул,Словно город дивий дрогнул,Дивий род под землю канул.Завопили: «Мать родная!Ты почто нас оставляешь?На кого нас покидаешь,Золотая! Золотая!»Громко крикнула: «О други!Я служила вам довольно.Дайте ж мне вздохнуть уж вольно…Отдохну я при супруге.Ты прости, народ мой женский,Дорогой народ дивейский!Береги свой строй житейский!Покори весь мир вселенский!»Трижды в ноги поклониласьДа четырежды лишь в пояс,Не боясь, не беспокоясь,Бить огонь распорядилась.И заискрилось огниво,И кострище запылало,Голубо, желто и ало,Как павлин большой, красиво!К птице жгучей, яркокрылой,Уж приблизилась Олона,Но вскричала просветленно:«Ты пришел за мной, о милый!Радость! Мы – не иноверцы.Мы вовеки вместе будем!..»Провела рукой по грудям,Ухватилася за сердце,Гибко на землю склониласьИ с улыбкою скончалась.Тут во всех вонзилась жалость,И объяла всех унылость.Это стон, степная выпь ли?Это рев, лесные ль вепри?Нет, то – люди с эхом дебрейТак рыдали, словно гибли!И отчизну Згара кинул —За грядой он скрылся горной.Утопился Уго черный —Он в родной Лейяле сгинул.Посчитался с Руей Славий —Кто из них всему виною?Кончил с ней он головнею,С ним она – резцом в оправе.И смутилась думой Юлис,Пала духом Волотая,Но крепились, наблюдая,Чтобы толпы не рехнулись.Трупы рядом положили,Довершили их сожженье,И возникло возвышеньеЗолотисто-серой пылиС узким глиняным сосудомНа вершине округленной,На котором вьюн ОлоныУцелел каким-то чудом.А потом великим пиромНа насыпанной могилеПамять тех, что в ней почили,Всем дивейским чтили миром.Дивки, ночи старше, пилиМеда огненные чаши,Дивки, звезд юней и краше,Коло пестрое водили.И сказала там, на тризне,Подымаясь, бабка УлаГромче вихорного гула:«За Олону мед мой брызни!Ибо нету и не будетНа земле цариц добрееИ мудрее, и храбрее.Мир Олону не забудет.А теперь сидит ОлонаНа лазоревом царенье,Там, где слепнет наше зренье —За луной оголубленной!»И сказала там же, в коло,Запевая, дружка Йинка,Тонкозвучней, чем тростинка:«Об Олоне пой, мой голос!Ибо нету и не станетНа земле жены прекрасней,И нежней ее, и страстней.Об Олоне мир вспомянет.А теперь живет ОлонаСо своим Медуном милымТам, где быть нам не по силам —За зарей орозовленной!»Так справлялися поминкиМежду стариц и красавиц,Между шумных, умных здравицБабки-Улы, дружки-Йинки.Нежно брезжил день предзимний,Гордо граял черный ворон.Зеленее край стал, оран,Городище стало дымней.Впереди – курились дали,Золотились Загадули,Птицы тихие тянули,Чтоб запеть и не гадали.Только озеро ЛейялаПерламутром стлалось в русле,В вырезные било гусли —Обо всем нам рассказало.Так пускай, как горлиц вертел,Зло влюбленных погубило —Эта песнь их оживила,Этот сказ их обессмертил!1914Москва

ЛЕБЕДИНАЯ РОДИНА

Глава I

I

Зимою, Вологодским краем,Седым, болотисто-лесистым,Возок тащился, увлекаемКонем соловым, нерысистым.Был день морозный и алмазный,А путь – атласный и хрущатый.Как голубь, грустно, глуховатоГурлил бубенчик неотвязный.В возке сидели: стражник сильныйС заиндевелой бородойИ под дохой оленьей – ссыльный,Угрюмый, бледный, молодой.

II

Его не радовали далиСтраны неведомой родимой,Где, розовея, улеталиДремучих деревенек дымы,Где боры хвойные гуделиДомровым старострунным гудомИ сахарным слоистым спудомПоля подснежные блестели,Где векши, легки, пышношерсты,Одни встречалися емуИ вешки гибкие, как версты,Вели сквозь мхи, и мглу, и тьму…

III

В нем тихо бунтовали думы:Как? Из свободы в заточенье?Как? После зал шумливых ДумыВ немое темное селенье?И он, свои крутые бровиПри виде снежных пустош хмуря,В их блеске взор свой черный жмуря,Закутывался в мех суровей.И только локон ярко-рыжий,Ездой отвеян, трепетал…Но пункт назначенный всё ближе,Возок всё тише, тише… Встал.

IV

И ссыльный, воротник откинув,С усмешкой горькой огляделся:Из-за окольных частых тыновПоселок северный виднелся —Ворота, избы и вереи,Крыльца, повети и оконцаВ сосульках, инее и солнце…Здесь серебрясь, а там серея,Как город Леденец досюльный,Он стыл жемчужно-слюдяным,И голубела главкой дульнойЦерквушка древняя над ним.

V

Кругом же – то взмывая круто,То заворачиваясь слабо,Грядою плыли изогнутойСнегов увалы и ухабы.Так, вскинув крылья, выгнув шеи,Огромная лебяжья стаяПлывет, и брызгами блистая,И оперением белея…И, может быть, Царевна-ЛебедьСейчас объявится средь них, —Присушит, приманит, прилепитИ увлечет от всех живых?!

VI

На миг сменила греза думу…Но с ямщиком завздорил стражник:«Куда везти? Да к Аввакуму!Хоть старовер – зато не бражник».И вот уж сани – перед домом,Бревенчатым, крепковенечным,С крестом в дверях восьмиконечным, —Подобным сказочным хоромам!Резной, точеный верхний ярусПод острой крышей тесовойЕще был убран в снежный гарус,Украшен фольгой ледяной.

VII

И там, в окне, случайным взглядомНаш путник женский лик заметил,Что, как икона под окладом,Был дивно-строг и чудно-светел.Из-под платка, как из убруса,Синели очи, словно море,Уста алели, словно зори,Струились косы нивой русой…В морозных кружевах, бахромахВверху сиял волшебный лик!Внизу ж, как вешний сад черемух,Ольшаник побелевший ник…

VIII

Они вошли. Сначала в сенцы,В большую горницу оттуда.Здесь рдели в прошвах полотенца,Цвела поливою посуда,Стояли с розаном укладки,Лежала скатерть с васильками,В углу с живыми огонькамиВисели алые лампадки.Там, с темного письма иконы,Из складня древнего, как Русь,Глядели с грозностью исконнойНикола, Спас и Деисус.

IX

На всё то, шубу сняв у двери,Приезжий, к мистике не склонныйИ чуждый вер и суеверий,Смотрел с насмешкой удивленной.Его дивил тут воздух жаркийС сладимым запахом ковриги,И толстые, в застежках, книги,И тонких, желтых свеч огарки,И старый, сумрачный хозяин,В поддевке, с сивой бородой,Что, словно идол, в пне изваян,Стоял – кряжистый и прямой.

X

Тот долго, в спорах неустанен,Принять жильца не соглашался:Табашник, щепотник, мирянин…Погубит душу, кто с ним знался!А стражник умолял, грозился,Шептал, что гость его – богатыйИ князь… Наверно, тароватый!И наконец старик смирился.Но, заглядясь на свет угольный,Усольцев спорам не внималИ так под кров свой подневольныйВступил, рассеян и устал.

XI

Он был могучий и мятежный, —Тот русский, что, как дикий кречет,Ширяет к грани зарубежной,В чужые гнезда взоры мечет!Он бредил юною пороюЛюбовью пламенной стихийной,Потом – работою партийнойИ политической борьбою.И вот за дорогое дело,Кляня лукавую судьбу,От колоннады Думской белойПопал в крестьянскую избу.

XII

И началася жизнь инаяЗдесь в чистой и пустой светлице —Без папирос, газет и чая, —Но чудная, как небылицы!Все дни светлы, как день единый!В окне – лишь небо да сугробы,Что хлебы пышной нежной сдобы,Да серебристые рябины…Мелькнет лазурный хвост сорочийИль беличий златистый хвост —И день прошел… А ночи, ночи!Все в гроздах крупных бледных звезд.

XIII

Все дни светлы, как день единый!К колодцу ходит ВасилисаС склоненной шеей лебединойИ с мягкою походкой лиса.А в розовый морозный вечерСправляет службу, псалм читая,Подручник пестрый расстилаяИ тепля золотые свечи.Творит начал, метанья, отпуск…И видится в дверях поройПлаток, повязанный на роспуск,Иль черный сарафан с каймой.

XIV

Великодушный, откровенный,Со староверами своимиБорис сдружился постепенно —Беседовал, работал с ними.Ему уж нравились обрядыИх веры вековой уставной,Старинной жизни ход исправный,Былые плавные наряды…И, вольнодумец! брал Псалтирь онИ Апокалипсис читал,Где синеперый реял Сирин,Где алый Алконост витал.

XV

Любил он промысел их сканныйС посеребреньем, позолотой, —Солонки, ларчики, стаканыСквозной финифтяной работы.Любил, как пахнет ладан росный,Как пахнет розовое масло,Лампаду, что в углу не гасла,Обед обильный, вкусный, постный.Врозь ел и пил он постоянно,И, по привычке не крестясь,С крестовой ложкой деревяннойСадился всё же кушать князь.

XVI

Он не скучал. Живой и пылкий,Здесь, близ земли, в уединенье,Охотничьей старинной жилкиПочувствовал он пробужденье.На лыжах липовых скрипящих,Со старой ржавой одностволкой,Он под зеленой хвоей колкойБлуждал в душистых, мшистых чащах.Следил седых, косых зайчишекВ излогах прихотливый бегИ розовых смолистых шишекПаденье мягкое на снег.

XVII

Он понял родины красотыИ любовался с гор и скатовВ который раз! быть может, в сотыйЯвленьем пасолнц и закатов:Игранием столбов багровых,И настов зыбью голубою,И изумрудной городьбоюЛесов еловых и кедровых.В красе той белой лебединойОн понял женские чертыИ нес в ложбины и долиныМужские смелые мечты!

XVIII

Постигнул душу он природы:Медвежью лень и ум барсучий,Крота таинственные ходыИ короеда путь ползучий.Постиг он всякий голос птичий —Призыв любовный и тревожный,И постук дятла осторожный,И домовитый свист синичий.В повадке куньей иль собольейДевичью прелесть видел онИ шел через луга и поле,Неведомо в кого влюблен.

XIX

Но дома помысл всё упорнейВлекла-манила Василиса.Любовь росла, пускала корниВ душе испытанной Бориса.Он не кончал страницы писем,Когда она, оконца мимо,Шла, недоступна, несмутима, —И вслед глядел, пленен, зависим…Стучал сапфирною печаткойНа крупном родовом кольцеИ грезил с болью странной, сладкойО страшном и святом лице.

Глава II

I

Усольцев был происхожденьемИз старо-княжеского рода,Чье древо с пышным разветвленьемГенеалог чертил три года.Тот род был славный и богатый,Имевший встарь владений область,Пожалованную за доблесть,Но странною судьбой чреватый.В семейных блекнувших архивахХранился роковой их герб:На синем поле в желтых свивахСкрещалися копье и серп.

II

И дед один, боец блестящийОчакова и Измаила,Покинул Двор, его клеймящийЗа связь с донской казачкой милой.Другой же дед, герой суровыйБородина, Аустерлица,В отставку вышел, чтоб женитьсяНа девушке своей дворовой.Их имена остались громки,Забвенью жизни предались…О том старались все потомки,Но вспомнил их теперь Борис.

III

Он унаследовал от дедовИх золотисто-рыжий волос,Нрав воинов и непоседов,Высокий ум и низкий голос.Легко он кончил курс лицейский,Прекрасно – университетский,Но скоро бросил круг свой светскийИ рано – важный чин судейский.Любил он женщин… Но, как деву,Одну свободу он любил!За вольный Лондон и ЖеневуРоссию смирную забыл.

IV

И вот она – в окне! У двери!Еще чудесней и нежданней:Не грубых лишь полна поверий,Не жутких горевых преданий,А полная глубинной верой,Невидным делом, скрытым смыслом,То со свечой, то с коромыслом,То с книгою, то с яблок мерой…Ах, эти косы русой пряжи,Что до полу, струясь, висят!И стан невиданно-лебяжий,И несказанно-синий взгляд!

V

Сияла северная полночь,Глубокая и голубая.По небу плавал месяц полный,Черпак молочный проливая…Лежала тень черно и четко,Дрожала тишь мертво и звонко,Лишь легкий храп вздыхал за тонкойФиленчатой перегородкой.Там спали: на больших дощатыхКроватях в пологах цветныхИ на лежанках изращатых,В перинах, думках пуховых.

VI

Борис не спал. Из дряхлых кресел,Из маленьких и душных комнатГлядел в студеный сад… И грезилО тех, что ждут его и помнят.Он получил письмо от ЛеиИ быть сейчас хотел бы с тою,Кого считал своей женою,С кем жил, одну мечту лелея.Он вспомнил тонкий нос с горбинкой,Кудрявый мрак волос ее, —И только. Словно паутинкой,Весь лик заткало забытье…

VII

Зато пришли на память нынеКрестьянка та и та казачка —Две сарафанницы-княгини…Он грезил… Вдруг былой заплачкой,Старинной песней причитальнойЗаслышалось среди молчаньяГлухое девичье рыданьеИз горницы хозяйской дальней!Тогда, по переходцам крытым,По лестничкам то вверх, то вниз,По клетям, рухлядью набитым,Пошел на голос тот Борис.

VII

В холодной, темной боковуше,Где встали рундуки с ларями,Полны мукой, сушеной грушей,Полотнами и янтарями,Где приторно и нежно пахлоИзюмом голубым кувшинным,А жолкнущим по связкам длиннымГрибом – остро, немножко затхло,Где мышь проворная иль крысаШуршала громко в уголке, —Рыдала тихо Василиса,Полулежа на сундуке.

IX

А в мерзлое оконце лилисьЛучи светло, похолодало,На стеклах тонко серебрилисьЛебяжьих перьев опахала.Блистал сроненных четок бисер,И жесть на сундуке сверкала,А девушка в слезах сияла, —И князь к ней твердый шаг приблизил.На белой вьющейся овчинеБок о бок сев и взор во взор,В порыве – он, она – в кручине,Свели душевный разговор:

X

БорисЧто вы не спите, Василиса?О чем здесь плачете? Скажите…ВасилисаОх, княже… Не о горстке рисаПропавшей, не о сгнившем жите! —О юности своей невместной,О красоте своей никчемной…Да скорбь моя тебе безвестна!Мое печалованье темно!БорисОткройтесь! Мне понятно будет:Как вы, обижен я судьбой.ВасилисаОй, выскажусь, коль сердце нудит!Не потаюсь перед тобой…Житье мое, голубчик, скушно,Как вековуши, перестарка…В моленной день-деньской так душно!Ночь-ноченскую в спальне жарко!Справляешь утрени, вечерни,Ослопные вставляешь свечиДа зришь – головушку ПредтечиИль Спасов лик в венце из терний…До жизни ль тут? До счастья ль нам уж?Соблазн! О смерти мыслю я!..БорисПостой! Полюбишь – выйдешь замуж!ВасилисаИ думать – грех! Я – молея.БорисТак что ж?ВасилисаРаскольничьим заветомВторая дочь судится Богу.И мне родители обетомТу с детства выбрали дорогу.За них молельщицей готовой,Читалкою и головщицейДолжна я жить – и не мирщиться,И быть Невестой лишь Христовой.Я ль старины сменю обычай?Я ль клятву батюшки нарушу?Нет! Свековать мне век девичий!Спасенницей спасти их души!

XI

Но как мне ране было трудноБлюстись супрядок и гулянок!Зимой не знать игры подблюдной,Весной не петь, как все, веснянок!Не вить вьюнов в Семик зеленый,На Аграфену – не купаться,Читать Четьи-Минеи, святцы,Стихиры петь да бить поклоны!На сестриной веселой свадьбеСмущал меня блудливый бес, —И не могла я быть в усадьбе —Бежала плакать в синий лес…

XII

А ныне я – уж уставщица —Опора Спасова согласа.Забыла, как в шелка рядиться,Забыла вкус сластей и мяса.Но нет на мне перста Господня! —Когда так ночи распрекрасны,Окатен месяц, звезды рясны,И сон тревожен, как сегодня —Захочется мирского счастья,Любви, покуда молода, —И убежала б из согласьяЯ в белый бор, как и тогда!

XIII

БорисТуда бия пошел с тобою…О, милая, тебя люблю я!Тебя б я нес лесной тропою,Голубя, нежа и милуя…Унес бы я тебя далече…Над нами б – голубела елка,Метели пели… Очи волкаГорели б, как святые свечи…Я стал бы витязь твой влюбленный,И никогда бы, видит Бог!Твоею красотой мудренойУпиться вдоволь я не мог!

XIV

ВасилисаМолчи. Мне слушать то негоже!БорисИль всё во мне тебе немило?ВасилисаНет… Ты – на солнышко похожий,Рудой и нежный, как Ярило!И гордые такие взгляды…И белые такие руки…Для нас бы не было разлуки!Конца б не виделось услады!Но ты…БорисЯ не был бы любовник:Я был бы твой любимый муж!ВасилисаУйди. Ты – щепотник, церковникИ государев враг – к тому ж!

XV

Он не ушел. Но жизни буриПоведал ей, во всем доверясь…Как с медом рог злаченый турий,Уж гнулся луч… Как конь иль ферязьНа пестрой шахматной тавлее,По белой движась половице,Уж тени начали ложитьсяВсё вычурней и лиловее…Он говорил про все недуги,Какими родина больна,И с пониманием подругиЕго прослушала она.

XVI

Так между них возникла близость.Чуть утрело, в светелке малой,Где стлалась розовость и сизость,Он был. Она не прогоняла.И, вышивая накомодникИль кружево плетя искусно,Рассказывала плавно, грустно,Как спасся старец, жил угодник…Она была что птица СиринС сладчайшим пеньем алых уст!И князь узнал, что молвил Сирин,Что проповедал Златоуст.

XVII

Узнал он в этих сизых утрахИз Василисиных сказаний,Всегда простых, всегда премудрых,Тьму нашептов, примет, гаданий…Узнал про папороть волшебный,Про спрыг-траву, что рвет оковы,Про архилин, что вержет злого,Про цвет любовный, цвет лечебный…Узнал… И о своей природеСтал мыслить глубже и нежнейИ выше, лучше – о народе,Что так красиво мнил о ней.XVIIIА деве сделались известныЕго рассказы путевые,Что, как апокрифы чудесны,Являли ей края чужие, —Где снежно-розовые горы,А небо густо-голубое,Иные люди, всё – иное:Слова, и нравы, и уборы…Где зреет виноград – не клюква,Не ель, а кипарис растет,Где и дитятя знает буквы,И бедный правду узнает!

XIX

Ей чудились в его исканьеПаломничьи мечты, надежды…Порой среди повествованья,Подняв бахромчатые вежды,Оголубленный, углубленный, —Прекрасный взор ее в волненьеВ его вливался на мгновеньеСамозабвенно и влюбленно…Плелись узоры на рогульки,Стежки ложились по шитью, —И было хорошо, как в люльке,Светло и свято, как в раю!

XX

Но иногда вдруг некий демонОвладевал душой Бориса:Всё клял и возмущался всем он —Собой, отчизной, Василисой!Он говорил: «Блуждал я много —Близ туч летал, в пучинах плавал, —И вижу, что сильнее дьяволВ стране, что крепче верит в Бога!Какой-то дух лихой и косный,Какой-то зимний змеевикОколдовал здесь дев, и весны,И мысль, и руки, и язык!

XXI

О сонное ночное царство!К чему героев непокорство?Здесь каются и без бунтарства,Постятся и при корке черствой!А изуверство, самовластьеЗдесь губят молодость и прелесть, —И, как сердца б ни разгорелись,Здесь невозможны радость, счастье…Проклятье! Есть ли королевич,Что злого змия б одолел?И власть – чтоб лик твой, мудр и девич,Мне улыбнуться захотел?!»

XXII

И, кудри яркие ероша,Метался в горенке он узкойС усмешкой бледной, нехорошейНад тьмою женской, тьмою русской…Иль, губы алые кусая,Над девушкой склонялся в муке —Ловил в порыве диком руки,Засматривал с тоской в глаза ей…И жег огонь страстной и страстныйТех широко раскрытых глаз,И струйка крови темно-краснойС руки уколотой лилась!

Глава III

I

О Вологодский край пустынныйС красой святой и чародейной!К тебе тропины и путиныЗавихрил ветер снеговейный…Твои серебряные села,Похороненные в сугробы,Хранят еще свой быт особыйПорой рабочей и веселой.Твой люд живет с станком и донцем,Держа рубанок и утюг, —И покланяется пред солнцем!И чтит Великий свой Устюг!

II

Зима кончалась. Шли гуляньяШирокой Масляной Недели:Обжорные пиры, катанья,Ряженье и игра в сопели.Мороз звенел, заносы кучил,Но солнце грело всё любовней…Везли ему навстречу дровниРжаные копна вешних чучел!Загавливались староверыИ, цельные в житье-бытье,Не знали удержу и мерыНи в богомолье, ни в питье.

III

Семья большая АввакумаВо всем ему повиновалась:Чтоб и работалось без шума,И без помехи отдыхалось.Две дочери уж с рук сбылися,Другие две лишь подрастали,И не было забот, печалиО вековухе Василисе.Ее глава старел спокойноИ лишь в ночи, лежа без снов,Вздыхал о том, что, недостойный,От Бога не имел сынов.

IV

Он слыл за старца-многодума,За столп могучий староверский,И уважали АввакумаНа Керженце и в Белозерске.К нему езжали-вопрошали,Достаточно ль распев демествен,И Спас одно– иль двуестествен,И нет соблазна ли в кружале?Но в праздник он, указчик старый,Грехом не почитал разгул —И упивался брагой ярой,И песни хмельные тянул!

V

Теперь в избе у АввакумаСидел родной и посторонний:Соседи, зятя два, три кума,Сильван начетчик, поп Софроний.Там кудри, бороды, бородкиВились, черны, рыжи и седы,Велись сердечные беседы,Разымчивые пились водки,И елись с сковород, руками,Блины, красны и велики,С припеком – груздями, снетками,Пшеничной, гречневой муки.

VI

Усольцев, слыша шум застольный,Ходил, хандрил, почти жалеяО жизни городской и вольной,О верной и покорной Лее…И призрак Петербурга близкийРисунком туши и графита,Рельефом кварца и гранита —Его мосты и обелиски,Дворец, трибуны, раздевальни —Предстал отчетливо пред ним, —И призрак Петербурга дальнийЕму явился неродным!

VII

И образ женщины любимой,Как бюст из хрупкого фарфора,Как акварели неценимойЭскиз, поблекший слишком скоро, —Ее нестройные нарядыИ кудри, жесткие от стрижки,И умные, сухие книжки,И резкие слепые взгляды —Сужденья о стране родимой —Проплыл туманно перед ним…И образ женщины любимойВдруг сделался ему чужим!

VIII

Смеркалось. В стекла бились звонкоИскристо-льдистых комьев брызгиОт троек, мчащих перегонкой,И нежные девичьи визги.Скакали кони с лентой в гривах,Зеленой, алой, желтой, синей,И парни в шутовской личинеНа лицах красных и красивых.И переливные сосулькиЛомались, падая с конька,И звезд блестящие бирюлькиЛовили в небе облака.

IX

Попили гости, пошумели —И разошлись. Сильван Иваныч,По темноте иль по метелиДомой нейдя, остался на ночь.Утихло всё. Лишь Василиса,Раздевшись, гнула стан лебяжий,Расчесывая косы глажеИ грезя томно про Бориса.Дверь скрипнула. И вдруг мужскаяРука зажала ей уста,Прильнула к грудям воронаяИ колющая борода…

X

То был начетчик. Опьяненный,Весь терпко пахнущий настойкой,Склонял он взор свой замутненныйНад девушкою стройной, стойкой.Шептал ей: «Мне с тобою, родной,От Бога плотский грех дозволен…И несть греха, коли замолен…Паденье ж Господу угодно!»Но белой сильною рукоюОна его толкнула вонИ молвила себе с тоскою:«Ин! Пусть берет другой – не он!»

XI

Раскинув кудри огневыеИ разметавшись на кровати,Князь спал и видел сны златые…Как вдруг средь снившихся объятийОчнулся. Сон прелестный длится! —Уста целуют и алеют,Милуют руки и белеют,И слезами кропят ресницы…О, как он бережно и нежноЕе признал! Ее привлек!И в край безгрешный и безбрежныйВступил с ней, строгой, тих и строг…

XII

Но не без мук, не без боренийДалось то счастье Василисе, —И было много в ней сомнений,Когда они уже сошлися.Все дни она, себя тем мая,Канон Святителю Николе,Кого особо чтут в расколе,Читала, лестовку сжимая.Молитвовала, плача, каясь,Понять свершенное темна…А ночью, ластясь и ласкаясь,Всё понимала, влюблена!

XIII

Тогда Борис глядит ей в очи!Тогда Борис ей косы гладит,Шепча всё жарче, крепче, кротче,Что будет жить он так, как прадед:С ней неприметной, неученой,Да Василисою премудрой,Голубоокой, русокудрой,Он примет злат-венец законный…Алеет свет лампадки зыбкий,Пречистый Спас глядит светло, —И хорошо им, словно в зыбке,Как в поле вольно и тепло!

XIV

Усольцев тоже взял то счастьеНе без волнений и раздумийИ чуял, что на них с их страстьюПроснется гневность в Аввакуме.Он днями грезил о побеге —О далях сумрачных дорожных,О ширях голубых таежных,О жизни там в труде и неге…Порвал он с Леей и друзьями,Их обвиняя, ей винясь,И думал, думал… А ночамиНе думчив был влюбленный князь!

XV

Тогда она, кто всех уж ближе,Его ко груди жмет лебяжьейИ чешет волос мягкий, рыжий,Певуче величая: «Княже!»Жалеет искренно, безгневно,Что он, желанный, ясный, любый,Слюбился с ней, мужичкой грубой,Сама ж – горда, как королевна!Румяным розаном и макомВсегда так веет от нее!И каждый поцелуй так лаком!И вздох – как чарое питье!

XVI

Тянулися поста недели.Весна не приходила долго.Как вдруг к ним вести долетели,Что тронулась в верховье Волга.Дороги делалися пестрыОт рыже-розовых проталин,У теплых застрех и завалинНосился клик касаток острый.Всё глубже и оголубленнейДышал высокий небосвод,И вот пошел уж по СухонеПрозрачно-белый толстый лед.

XVII

Пронзительный и влажный ветерПодул в излоги и услоны, —И убрались березы ветвиСережкою бледно-зеленой,А вербы пурпурные прутьяЗавились в белые барашки.Журчали желтые овражки,Вадьи синели на распутье,И жаворонок трелил гордоВ лазоревейшие утра…В одно такое утро твердоБорис сказал себе: пора!

XVIII

Вошел он в девичью светлицу,Боясь принять отказ печальный,Но деву встретил светлолицейИ за работою пасхальной:Она сидела, яйца красяШелками, лентой кармазинной,Чтобы легли они в корзины,Алея густо и цветяся…И на вопрос его смущенныйОтветила, вся расцветяУлыбкой дивной затаенной:«Да! Я ношу твое дитя…»

XIX

Была Великая Суббота.И в доме от зари рассветнойВсе были заняты заботойПредпраздничной и несуетной:Кулич пекла старуха сладкий,Старик для служб справлял кадило,Одна из дочек блюда мыла,Другая – чистила лампадки.Ванильный, ладанный и вешний —Чудесный запах полнил дом,И красным воском рдел подсвешникПри аналое голубом.

XX

Потом в ночи, святой и вещей,Полунощница шла в моленной, —А князь, собрав бумаги, вещи,Напевам тем внимал блаженно.Потом христосовались чинно,Потом степенно разговлялись, —А Василиса, запечалясь,Готовилась к путине длинной…И вот они чрез двор затихший,Где – голубая темнота,Идут, бегут… И с ней, поникшей,Сближает трижды он уста.

XXI

О этот поцелуй пасхальный,Без страстности и без истомы,Ты был как их привет прощальныйДля покидаемого дома!В выси торжественно-замершейСинели северные звезды.Над головой темнели гнезда,У ног их – ивовые верши…Но миг – она с молитвой слезной,А он с отвагой молодойМчат к переправе перевозной,Где ждет уж челн их нанятой.

XXII

О светлая река Сухона,С волною сонной и гурливой!Твои воронки и затоныЗакружат путь порой разлива…Но той же стаей лебединойПлывут по бурным, бурым водам,Со звоном тонким, плавным ходом,Твои опаловые льдины!Курлычущие в небе гусиИ гулы звонниц в высотеБлаговестят о вешней РусиИ о воскреснувшем Христе!

Эпилог

Прошли года. Повсюду в миреГремели бури, вились пурги, —И появился из СибириГерой наш снова в Петербурге.В его гостиной синеватойБывали тайные собранья,Где на большое начинаньеРешались люди, дружбой святы.Здесь пламенел огонь в камине,Горел мятежной речью князьИ словно грезила княгиня,На кресло синее склонясь.Она, в накидке горностайнойИ в жемчуговых крупных зернах,Была прекрасною и тайной,Как белый лебедь вод озерных!Открыты были ей все лица,Сердца, и мысли, и печали…И умные друзья их знали,Что ей Усольцев лишь живится.Порой на совещанье мудромСадился сын-подросток с ней, —С челом, как солнце, рыжекудрым!С очами волн морских синей!<1915–1916>

СКАЗКА О МОЛОДЕЦКОЙ РУКАВИЧКЕ И О НЕЖИТИ-НЕВЕЛИЧКЕ

На Руси то было стародавнейСвяточной порой, средь темной ночи…Спал посад. Оконц замкнутых ставниРосписью зеленой узороча,А в незамкнутых слюду лазуря,Месяц лишь летал по поднебесьюМимо острых вышек, верхотурий,Как сереброхвостый змей кудеся.Спал и терем вычурный, высокийУ лесных чернеющих закраин,Лишь не спал Василько синеокий —Юный, удалой его хозяин.Не охраною отцовских вотчин,Не войною с ворогом татарским, —Был иной он думой озабочен,По хоромам бродючи боярским.Мать его тут оженить хотела,Но не выглядел невест боярич:Были все они и белотелы,И разубраны в сурьму и ярочь,Да скушны, как зимние березы,Да кислы, как летние рябины.Речь начнешь – зевок, обнимешь – слезы…И отстал езжать он на смотрины.Он бродил, и в мысль ему запалоПопытать судьбу свою особо.Охабень надев соболий алый,Вышел вон, в алмазные сугробы,Сдернул рукавицу выстрочную,Загадал: куда она укажет,Там и милую искать почну я —Ту, что волю снимет, руки свяжет…И метнул ее, подальше трафя.Высоко взвилася рукавица,Да над елью, снежною кутафьей,Вдруг повисла. «Али мне жениться, —Молвил, над собой смеясь, молодчик, —На дворовом щипаном галчонке?Эх ты, суженый! Эх, горе-метчик!Нет тебе ни варежки, ни женки!»Глядь: на сук еловый села белка,Рукавицу меж зубов зажала,Вниз юркнула и трусцою мелкой —Из ворот и к бору побежала.Вслед за ней Василько тут погналсяУличкой ухабистой посада.Днем народ гулливый здесь толкалсяВ трепаках, в присядках до упада.А теперь посад как будто вымер…Но ползли из труб, из подворотнейТолпы ведьмистых старух-кикиморИ жердяев – парней-оборотней…Мимо чудищ тощих и косматых,Мимо ветхих бань, избенок, клунейМчал Василько вширь снегов несмятых.Ночь же делалась всё краше, лунней,Черный бор – всё ближе и страшнее…Вот бежит уж он за белкой в чаще,Вот к полянке выбрался за нею,Где ложился света круг сребрящий.Ну, и вывела ж его скакунья!Смотрит молодец, крестясь, чураясь, —Лешаки кругом да полесуньиПляшут, гогоча, скача, играясь.Все чудны: курчавы, смуглолицы,И увертливы, и хохотливы…Тот – с хвостом, у этого – копытца,Та – в шерсти рудой, та – с черной гривой.Встал боярич средь веселых тварейИ глядит, все страхи позабывши.Ай да пир! Ай да лесов бояре!Белка ж прыг в дупло кокоры сгнившей…И оттуда тотчас же орехомКто-то кинул, в гостя попадая.Смотрит он: с жемчужным нежным смехомМанит его нежить молодая.Высунулась из дупла – хохочет,И в ладоши маленькие плещет,Золотым запястьицем стрекочет,Ожерельицем янтарным блещет.Подошел он, замирая, ближе:Лик – лукавый, розовый, пригожий,Волоса до пят, пушисты, рыжи,Зубки беличьи и взор ее же —Дикий, любопытливый, блестящий…Рукавицу в горсть она зажала,Машет ей дразняще, ворожаще…Сердце тут Василькино упало,Дух занялся, замутились очи.Выхватил он нежить-невеличкуИ помчался с ней что было мочи,Завернув, как рыжую лисичку,Теплою полой трубчатой шубы.Нес ее и угревал, баюкал,Целовал в улыбчивые губы,Как дитя – любимую из кукол.А она глядела, всё смеючись,В облик человечий непривычный.Дивью взор ее таил дремучесть,А всё тело – запах земляничный.Лесуны Васильке не претили,Лишь поулюлюкали вдогонки.Звезды свечкой синей им светили,Снежным хмелем сыпали сосенки,Горностайка прыгал, скомороша,Совка похохатывала, теша, —Путь тот был счастливый да хороший,Даром что сугробистый и пеший!

* * *

И пришел боярич в отчий теремНа заре, усталый и веселый,Похвалился словленным им зверем,Пораскрыл малиновые полыИ сказал: «Вот, матушка, – невеста,Что себе я выискал и добыл».Что подеялось! Вскочивши с места,Грянулась боярыня тут об пол,С кос швырнула кику золотную,Испорвала кунью телогрею, —Знать-де не хочу сноху такую!Челядь же – потатчица – за нею:Ключницы ревут, чернавки – пуще,Мамки голосят, а девки – звонче, —Вой пошел от стольной до стряпущей,Инда пес завыл у окон гончий!Тут еще заныла, забубнила,В бубенцах, в тряпье цветном, шутиха…Шибко то Василько прогневило:Топнул он – и вмиг всё стало тихо.Розовые, желтые шугаи,Голубые, алые саяныРазлетелись прочь, как попугаи,И скоренько к дочке богоданнойПодошла боярыня с поклоном.

* * *

Ночь одну провел с женою в ласкеМолодой довольным и бессонным,Поутру ж раздумался в опаске:Как бы его люба-невеличкаВоли молодецкой не лишила!Спит, – а не рассталась с рукавичкой.Взять хотел, – с неженской держит силой!И взмахнул он над ласкуньей плеткой:Даст силом, коли добром не хочет!Как метнется, вскинется молодка,Как оскалит зубы, захохочет!«Ой ты, вьюнош, глупый, хоть с бородкой!Теремная темная тетеря!Был вечор ты с дорогой находкой,Нонче стал с бесценною потерей…Вольную, уветливую нежитьТы посмел несносно так обидеть!Ведь могла б я веселить да нежить,А теперь тебе меня не видеть!Ин спасибо! Срок мой укоротил:Ты, озолотив и ожемчужив,Здесь бы жить меня не приохотил!А не то – плести б мне прошвы кружев,Слушать лишь шушуканье да сплетни,Баб вытье да прибаутки дурок,Сменивать с тоски шушун на летник,Видеть мир земной лишь с верхотурок…Не любо житье мне человечье!Не люба мне ваших женок доля!»Скрылась за изразчатою печьюИ оттуда – через миг, не доле, —Выпрыгнула белочкой-скакуньейВ золотистой шелковистой шерстке.Рукавица ж всё при ней, колдунье,Лишь зажата в лапке, а не в горстке.Ловит белку парень по запечью,А она с злаченых потолочинУж глядит и молвит русской речью:«Был ты думкой малой озабочен,Будешь изведен тоской великойПо лесной сладимой смуглоличке…Эх ты, муженек! Эх, горемыка!Нету ни жены, ни рукавички!»Прыг да прыг к дверям из красной гридни,Скок да скок к сеням на двор снежистый,Засмеялась, – что всего обидней! —И пропала в той же ели мшистой!

* * *

Просыпался уж посад разгульный,Люд плясал уж, не жалея пяток…То случилось на Руси досюльнойСреди бела-дня, порою святок.1916

СКАЗАНИЕ О МАРИИ – ПРЕКРАСНОЙ ЕГИПТЫНЫНЕ

В светлый век лепоты христианскойБыл известен торговлею шумною —И богатством, и тратой безумною —Град приморский земли египтянской.И жила там в то время блудница,Что слыла знаменитой красавицейИ великой искусницей нравиться,Ибо лет ей хоть было уж тридцать,А казалось всего лишь семнадцать!Волоса ее бронзово-красные,Стан извилистый, руки атласные —Всё манило грешить и смеяться!Дни ее протекали в поместье,Средь духов, опахал, драгоценностей,В усладительной утренней леностиИ в полуночном горьком бесчестье.Из страны отдаленной и близкойКаждым утром почтовые голуби,Белы, дымчаты, сизы и голубы,К ней летели с любовной запиской.Раз Мария (так было ей имя)Над террасою, к Нилу сходящею,Эту почту крылатую мчащуюПринимала руками своими.Вились птицы над ней и гурлили,Отдыхая на розовом мраморе,Пахло ветром соленым из-за моряИ цветами надводными лилий.Возле – серые никли акантыИ оранжевые амариллисы,Ниже – волны зеленые лилися,И, взметая веслом бриллианты,Плыли барки… Лицом посвежелымОбратясь к ним, Мария рассеялась,И кефье ее по ветру веялось —Полосатое, желтое с белым!Вдруг примчался от нильского плесаЧерный голубь и, ветку терновника —Не посланье, не розу любовника —Уронив ей, обратно понесся…Гнев Марию объял и волненье,И за птицей – страдания вестницей —Побежала она вниз по лестнице,Но у самой воды в изумленьеЗамерла: под завесами лодки,Что пред ней проплывала медлительно,Ехал юноша, ликом пленительный,Взор поднявши фиалковый кроткий…«Друг, куда уезжаешь отсель ты?» —Закричала она уж без гневности,Он же голосом, полным напевности,Отвечал ей: «Доеду до дельты,А потом, если путь мой угоден,Доплыву, госпожа, в Палестину я, —В Божьем Городе просфору выну я,Поцелую там Гроб я Господень…»Тут блудница с ним плыть попросилась,Плача, руки ломая притворчиво, —И паломник, простой и сговорчивый,Оказал ей охотно ту милость.Так Мария пустилась в дорогу,О какой и не знала при выходе,По одной мимолетнейшей прихотиИ пылая любовью не к Богу,Но к прекрасному спутнику. ВскореВ гавань вплыли они корабельнуюИ с триремою многовесельноюПонеслись в беспредельное море.Быстро скрылась страна их из видаИ с песками, и с городом каменным,Лишь на западе, изжелта-пламенном,Всё чернели ее пирамиды…Очутившись на людной триреме,Видя взоры скрываемой похоти,Вечер тот в лепетанье и хохотеПроводила блудница со всеми.Всюду, в гаснущем солнечном блеске,Золотились глаза ее длинные,Узкий лик, и шелка апельсинные,И янтарные, грушей, подвески!Но она одного лишь хотела, —И, восхода дождавшися лунного,Уловила паломника юногоМеж тюков на корме опустелой.Севши с ним, зашептала Мария:«Как ты грустен и тих, о паломниче!Знай же, как ни молись и ни скромничай,Здесь – земля и услады – земные.Посмотри: всё кругом нас уснуло…Не беги же меня, не отталкивай —Мил мне лик твой и взор твой фиалковый!»И к нему бы она уж прильнула,Если б в страхе и странном бессилье,Осиянная им, не упала бы…Он же, дивный, поднялся над палубой,Распростерши лазурные крылья,И в туманах исчез… С этой ночиНачала было дева печалиться,Но когда многодневной скиталицейСредь толпы богомольческой прочейПрибыла она в Землю Святую,То уж суетной стала по-прежнему:Пела, краю дивилася здешнемуИ пошла, красотой торжествуя,В церковь белую ИерусалимаТак легко, как куда бы то ни было, —Оправляя то складки, то фибулы,Ненасытным тщеславьем палима.Вдруг, как некий незримый привратник,Вход ей острым мечом заграждающий,Синекрылый и бледно-блистающий,Встал пред нею таинственный ратник,Взор нахмурив фиалковый грозный.Трижды в храм тот она порывалася,Трижды в ужасе вспять возвращаласяИ упала с молитвою слезнойПред иконою Девы в притворе:«О, Мария, Заря беззакатная!Я – Мария ж, но тьма необъятная,Я – что мумия в пышном уборе…Но прости, защити и помилуй,И воздам я за милость ту сторицей:Пусть и мне эти двери отворятся,Пусть смягчится Твой Страж синекрылый!»И вошла, и в тоске покаяннойНиц простерлась – лежит и не двинется…Встав же, быть возалкала пустынницейИ пошла к берегам Иордана.Там искала она переправы,Да зашло уже за горы солнышко,И ни жерди, ни утлого челнышкаНе открыли ей темные травы.Но качнулся лозняк прибережный —И явился крылатый тот Юноша,Тонким воздухом в лик ее дунувши,Взор склонивши фиалковый нежный, —И повел по чернеющим волнам,По серебряной ряби, как посуху,Белый крин ей подав вместо посоха,Ко тропинам пустыни безмолвным…Сорок семь уже лет пребывалаТам Мария, живя как пустынники, —Ела корни, акриды и финики,Никого из людей не видала,А встречалась лишь с стаей шакальейДа с большими стадами газельими,Навсегда разлучившись с весельями,Навсегда подружившись с печалью…И обрел ее старец ЗосимаОбнаженной, огромноочитою,Вплоть до пят волосами укрытоюИ по воздуху дивно носимой.С ней беседовал он, исповедал,Причастил – и Мария преставилась.Погребсти ее старцу представилось,Как же это свершить, он не ведал,Так как был уже слабый и хилый.Но внезапно из заросли выжженнойВышел лев, удрученный, приниженный,И когтями ей вырыл могилу.Долго старец смотрел, пораженный,И воскликнул: «О чудо чудесное!Велика же ты, Сила Небесная,Ей же служат мужи, как и жены!»<1916–1917>

ЛАЗОРЬ ЧУДНЫЙ

сказ о рае

Ой, и страшно ж в непогоду Море Белое,Словно олово, в аду самом вскипелое.Вал на вал идет, как воин, гривист, яр,Как у грешниц, заунывен клик гагар…В эту пору ни на лодочке – пустынника,Ни московского аль фряжского гостинникаНа судне большом не видится вокруг…Ан – запрыгал в мутной хляби чей-то струг.Языком огня багряный парус вскинут там,На носу малеван змей со ртом разинутым,А Николы лик под ним забит доской…Ой, недобрый то был струг, воровской!И езжало на нем двадцать пять повольников —Разудалых собутыльников, застольников,Немоляев, непощенцев, гордецов,Без креста у шей, с ножом у поясов.Уж давно они делами черта тешили —Православный люд ограбливали, вешали,Жгли хоромы, потопляли суда,Не пужаясь ни Господнего Суда,Ни людской кары на дыбе или в каморе…Не пужала их и ныне буря на море.В шапках на ухо, в кафтанах нараспах,С вихрем в кудрях, с брызгом соли на губах,В обстающей тьме без солнца, без созвездьица,В волнах хлещущих они не перекрестятся —Тот ругается, озлен, тот свищет, пьян,Лишь молчит, у носа стоя, атаман,По прозванию Ивашко Красно-Полымя, —Рослый, взрачный и с очами развеселымиДа и жуткими ж! точь-в-точь кошачий глаз,В кудрях, рыжих, гладких, лосных, как атлас.Молвил слово он, когда лишь снасти треснули:«Хошь не верую я в рай земной, небесный ли,Дай-ка, братцы, обману Христа?..Может, впрямь не сгибнем с знаменем креста…»Поднял с пола два обломка мачт расщепленных,Водрузил их на носу, крест-накрест скрепленных,И поплыл, забрезжил в теми белый крестСредь бушующих пустынных водных мест,Охраняя струг багряный с побродягами,Утешавшимися песнями и флягами.Утешались – и заснули, где кто лег…Пробудились уж, как заревел восток.Видят – море еле плещет, буря стихнула,Впереди же, словно солнце, что-то вспыхнуло,Ан не солнце! Смотрят зорко: над водойВстал утес, блестя, как слиток золотой.Упирается вершина в небо Божие,Деисус святой написан у подножия, —И сияет его чудный лазорьВ свете утрешней звезды и вешних зорь,Отражаясь в водах ясных, ровно в зеркале…«Эх, лишь вызнать бы, где тут ворота, дверка ли!Пребогатый-то, должно, монастырек,В нем мы шибко попируем, дай срок!»Так Ивашко говорит своим соратничкам.Те уж радостны стоят, как перед праздничком —Со чужа плеча кафтан их ал да рван,Со чужой ноги сапог их желт да дран,Из себя они такие же пригожие —Приопухшие от пьянства, краснорожие,Этот перстнем щеголяет, тот – серьгой,Тот – клеймом, а этот – вырванной ноздрей.Осклабляются, гогочут и боченятся…Позади их – взморье розовое пенится,Впереди – горит лазорем утес.«Кто, ребята, на разведку?» – Но на спросАтаманов ни один не отзывается:Никому допреж погибнуть не желается.Вот и начали метать жеребья.Выпал жребий на Алешку Воробья —Изо всех из них, ушкуйников, молодшего,Золотым пушком у губ едва обросшего…И причаливали к дивной горе,Отливной, как бы застылой в янтаре,И спускали на прибрежье с борта сходенки.Воробей, как парень вспыльчивый, молоденький,Подзадариваем из низу смешком,Шел по скользкой крутизне ползком, движком,А потом бежал, как векша мягкопятая,А потом летел, как горлица крылатая,У вершины же руками вдруг всплеснулИ сокрылся, словно в небе потонул.Ждали час его и два – не ворочается…В синей зыби струг малеванный качается…Заворчали, заскучали удальцы,А Иван кричит: «Эх, горе-молодцы!Вы сполняйте-ка, что будет мною сказано;Пусть-ка, за ногу веревкою привязанный,По Алешкиным следам идет второй! —Чай, очутится, коль дернем, под горой».Снова жребий меж повольниками кинулся,И на этот раз он Фомкой Темным вынулся,Изо всех то был ушкуйников старшой —С бородой до глаз, чернючей, большой.Обвязали Фомку за ногу веревкою —И поднялся вверх он поступью неловкою,У вершины же, взмахнув руками тож,Порывался скрыться в просини… Его жВмиг товарищи с высей да книзу сдернули,Да неладно ли, уж оченно проворно ли, —Только смотрят, перегнувшись через борт:Фомка тих лежит, недвижим… Фомка мертв!Тусклый взор в лазорь уставил сокровеннуюИ улыбку в бороде укрыл блаженную.Час и два прошло. Уж розовеет рябь,Чуть колышется в ней красный корабь…Приумолкли, принахмурились повольники,А Иван смеется: «Горе-богомольники!Будь порукой мне вон тот Деисус,Коли я пойду, живехонек вернусь.Все-то клады во скиту ведьмовском вызнаю, —В злате-серебре прокатимся отчизною».И поднялся, не обвязан бечевой,Легкий, ловкий, с алой в солнце головой,Ни раза не пав на круче оянтаренной,У вершины же качнулся, как ударенный,И руками заплескал, как первых два, —И сокрыла его так же синева…Уже вторая ночь течет и сходит за море,В светлой глади судно темное как замерло…Но не спали там все двадцать два пловца,Уж не чая атаманова лица.Глядь: средь марева рассветного, весеннегоСловно он бы к ним подходит… аль то – тень его?Взор глубинен, стан изгорблен, лик как мел.Стали спрашивать, – ни слова! Онемел.Тут, впервой, быть может, в жизни перепуганы,Оттолкнули вмиг от берега свой струг ониИ, чураясь и грозя кому-то зло,Налегли что было силы на весло.Прочь от дивного утеса струг уносится,Выгребая, на Ивана други косятся:На него и впрямь напущена, знать, хворь —Смотрит он, как околдован, взад, в лазорь,Простирает руки к сени Деисусовой,И злата-слеза катится на злат-ус его…День и два плыла так вольница. Всё то ж.Атаман на атамана не похож.Он не пьянствует, как прежде, не господствует,Но кручинно, на корме сидя, немотствует…И случилось плыть разбойничью стружкуБлизко к малому морскому островку,Где виднелась хижа божьего отшельникаСредь черемух зацветающих и ельника.На пеньке, как аналое, – Часослов,На березке, как в божнице, – Богослов,Сам же старец недалече тут же трудится:Забежалого сурка с залетной утицей,Отощалого волчонка с голубкомКормит, ласково началя шепотком,Из единой своей глиняной посудинки.Из себя он, старец – махонький да худенький,Борода же превелика, до коленИ белее беломорских пен…И Иван, монашка чудного завидючи,Из раздумья своего лихого выдучи,Гласом диким, как немые, возопил,Больше знаками дружине пояснил:«Дайте мне, мол, вы сойти на берег острова!»И спустили те его со струга пестрогоНа рудой песок, махнувши рукой:И на что, мол, ты нам надобен такой!Гасли красные полотна корабельные,Запевали волны песни колыбельные,Обставали пришлеца спокой и тишь,Верба частая и долгий камыш…Привечали его ветютни да стрепеты,Старчьи очи да молитвенные лепеты…И к стопам его Иван, дрожа, приникИ, укрыв в холщовой ряске бледный лик,Языком, вновь Волей Вышнею развязанным,Рассказал ему о узренном, несказанном.Слушал инок-стар, повит брадой, травой,Сказ взаправдышный и дивный таковой:«Я, отец, злодей великий, Красно-Полымя,Что с собой нес по Руси разор и полымя,Особливо ж супротив грешил церквей:Зелено-вино с дружиною своейВ алтарях пивал из чаши для причастия,Обирал гулящим девкам на запястияБисер рясный с богородичных икон…И недавно вот – тому лишь сорок дён —Во скиту одном с белицей СерафимоюУчинил, безумный, мерзость непростимую…И бела ж была! пряма! Точь-в-точь свеча.И к Христовой вере так же горяча.Захотелось мне не только с ней понежничать —Над святыней ее с ней же понасмешничать.Обокрал их храм я, оголил престол, —С аксамитами, с парчами к ней пришел.Настелил в убогой келье златны пеленыИ на них хотел творить с ней, что не велено.Только чувствую: как лед, холодна…Померла, отец, от ужаса она!Встал я, свистнул… Я-то веровал лишь в дьявола!..Ну, а после наше судно в море плавало,Налетела буря, – и нас ветр принесПред златой, отливный, дивный утес.Упирается вершина в небо божие,Деисус лазорем писан у подножия, —И сияет этот чудный лазорьЯрче пазорей морозных, вешних зорь.Взоры прочь нейдут, слова… нейдут из уст они!А корыстный разум шепчет: “В этой пустыни,Видно, много есть казны… Ее бы взять…Только нужно ходы-выходы узнать”.Двух дружинников послал, и оба сгинули,Сам пошел, – и треть ли кручи, половину лиОдолел я, отче, с страшным трудом,Как на льду скользя зеркально-золотом.Дальше ж, отче, как поведать то? как выразить?Словно крылья за плечом моим вдруг выросли,Словно шел я, плоть, как платье, оброня,Словно Некто, мне незримый, нес меня!И достиг так до вершинного я взгория,Под ногами вижу облаки, помория,Вкруг – пустынные, туманные местаИ средь них, как солнце, зарные вратаЗлата красного, в крестах из камней подлинных…Но не чудо ль?.. Ни стены, ни тына подле них…Обойти их я смекнул. Но там и тут —Чуть ступлю – златые ж стены восстают,Из земли, из мглицы млечной вырастая ли…Отступлю – и снова нет их… Как растаяли!Я ж упрям и дерзок, отче… И к вратамНапрямик тогда направился… А там,В белоснежные подрясники одетые,Вдруг два старца появилися, беседуя.И один из них могуч, улыбчив, лыс,Светлым венчиком седины завелись,Золоты-ключи висят под опояскою, —И играют пальцы смуглые их связкою.А другой – орлиноок, мудрен, высок,Кудри львиные слились в седой поток, —И не движется прозрачный перст, положенныйНа большой раскрытой книге алокожаной.Почему-то вид их страх в меня вселил.Я к ним, тупясь, запинаясь, подходил.Озирали и они меня в безмолвии. —И блистателен, пронзителен, как молния,Был второго взгляд. А первого глазаБыли мерклы и тверды, как бирюза.И согнула сила странная, та ж самаяПеред ними в поясной поклон плеча мои…Тут держащий золотые ключи,Хмуря лоб, прогнав улыбок лучи,Рек: – “О райской любопытствуешь обители,Что досель вы, человеки, не расхитили?Хочешь узреть триблаженные места?Ты ли, ты ли, враг Невесты и Христа?!” —И великая, отец, тоска взяла меня…А держащий книгу кожи ало-пламеннойВзглядом жег меня до сердца глубины,Открывал мне все грехи мои, вины, —И познал я, отче, большую тоску еще…“Любопытствующий – то ли?.. Нет, взыскующий!” —Рек он первому. А мне промолвил он:“В честь какого из святых ты наречен?”Я сказал и… вдруг вратарника умиловал.“Ну, для Ангела твово, мне ж – друга милого,Я тебе врата Христовы отворю.Чай, простит он своему ключарю”.Ищет он ключа всех большего, блистучего,Им касается легко замка певучегоИ… я пал, прижав к очам кафтана край…Отче! отче! Там и подлинно был рай.Что засветы! за уханья! дива! пения!Я ослеп, оглох… я умер… В то мгновениеТот, второй, извел меня из забытья:“Встань! Не бойся. Твой вожатый буду я”.Поднялся я, глянул вновь очами зоркими:Там за блещущими отпертыми створкамиЧистым золотом цвели поля, луга,Чистым золотом струилася река.“То – обитель Нищих духом, сыне милый мой…” —Молвил Старец. И вдвоем в нее вступили мы.Тотчас, отче, узрел я тьму дивных див:У реки росли кусты поющих ив, —Как уста, пел каждый лист и выговаривал,И, как струны, хоть никто в них не ударивал,Пели сучья их, лучася и тончась, —И запомнился мне даже посейчасЗлат-грустён напев, каким звенели прутики.В поле ж были самовеющие лютики,Из которых каждый, вроде опахал,Желт и пышен, над тобою махал.И, подобно им, растущий здесь подсолнечникСам тебя от солнца застил, словно солнечник.А в не сеянной никем, нежатой ржиВозвышались золотые шалаши, —И бродили души возле них, по веси ли,Милым делом занимались или грезили.Те пасли золотокрылых Жар-птиц,Треля им из злато-выдутых цевниц,Те ловили, полны радостными бреднями,Золотую рыбку златными же бреднями…И дивился я премного на то,Что кругом меня всё было золото…Но услышал речь премудрого Вожатого:“Злато хитрого блазнит или богатого.Те ж, что видишь, были нищи и просты,Веру чтили выше разума тщеты, —И Златое Царство стало им наградою,Бескорыстно, как младенцев малых, радуя”.И указывал потом мне средь других —Юродивцев, простецов, калик святых,Что, подвижничая Богу, скоморошили,В осмеяньях и гоненьях век свой прожили.Указал того, что некогда был царь,Наипаче же молитвенник, звонарь,Ныне ж в честь своего Ангела ФеодораСлужбу правил, препоясан в белый водоросль…И того, кто на земле слыл дураком, —Всё плясал, звеня пудовым колпаком,А теперь сидел в венке из травки заячьей,Образки из древа тонко вырезаючи…И – приметил я – все души до однойБыли в царской одежде золотнойИ полны все до одной веселья детского,Но не чудно ль? Лика фряжского, немецкогоНе приметил я средь радостных их толп.Был угодник здесь, избравший домом столп,Пса главу избравший вместо человеческой,Но земли то египтянской или греческойБыли души. Остальные ж – от Руси.А Вожатай мне: “Что мыслишь? Вопроси”.И ответствовал затем: “Меж всеми странамиПресвятыми прозорливцами и странними,Чья душа была проста, а жизнь – чудна,Наипаче, друг, твоя земля славна”.И пошли из царства дивных див мы далее.Вскоре ж, отче, услыхал в пространной дали яКак бы шорох изобильного дождяИ увидел вкруг, равниною идя,Всё березы, белоствольные, плакучие,Облитые, как слезой, росой сверкучею,Из цветов же здесь росли плакун-трава,Богородичины-слезки – только два.А певучий струйный шум всё ближе слышится,В поднебесье же ни тучки не колышется.Вдруг потоком в виде водного кольца,Пенным, странным – без начала и конца —Путь наш прерван был. За ним врата со стенами,Жемчугами изунизаны бесценными,Чуть мерцали, – и прозрачная капельС них стекала и звенела, как свирель.Вкруг же стен тех цепью белой беспрерывноюПлыли лебеди и пели. Диво дивное!А у врат с мечом Архангел предстоял,Краснокрыл и в латах алых, словно лал!Он играл своим мечом – кидал, подхватывал —И, прекрасен, зарен, статен, взоры радовал!Безбоязненно вступил в пучину водМой Вожатай – и меня вослед зовет.Я дерзнул. И было мелко ли, глубоко ли, —Не проведал… Дна стопы мои не трогали,Хоть всего меня обрызгала волна,Как слеза, тепла, светла и солена.Лишь когда дошел до брега несмущенно я,Рек мне Старец: “А река-то, друг, бездонная!Ибо вся из слез, что лил человек…”Задрожал я… А Архангелу Он рек:“Днесь ты, видно, Михаиле, в благодушии”.Еще больше ужаснулся я, то слушая:Понял, отче, я, что был Архангел тотТем, кого Господь в предсмертный час к нам шлет…Он же, Старцу смехом звончатым ответивши,А меня как будто вовсе не приметивши,Чуть коснулся лезвием, что жал в перстах,Наикрупной жемчужины на вратах, —И раскрылись те, поскрипывая песенно…И опять то, что не видано, не грезено,Мне предстало там: широкий царский двор,Замощенный перламутрами в узор,С сенью светлой в кипарисцах, темных, прячущих…Молвил Старец мне: “Сия обитель – Плачущих”.Мы вошли. Полулучи и полутень…Прохлаждает круглокупольная сеньИз жемчужницы единой тускло-блещущей,Водометы веселят, летяще, плещуще,И покоят, став в притине, у струи,Преискусные и мягкие скамьиПод полавочником пуха лебединого…И сидят там, полны счастия глубинного,Души праведных… Иль пляшут в кругах,Иль в согласии играют на дудах,Лирах, гуслях, мелким жемчугом украшенных,Или кормят вместо крошек хлебных брашенныхЛебедей своих жемчужным зерном,Иль блаженным забываются сном…И опять не мог постичь мой разум суженный,Отчего тут всё жемчужины, жемчужины…И ответствовал Вожатай на вопрос:“Этот жемчуг из застылых горьких слез…Те, что видишь, были в мире безутешными, —Стали вельим покаянием безгрешнымиИ за то в Жемчужном Царстве, кончив дни,Утешаются во Господе они.Видишь ты жену прямую, смуглолицую?Египтянскою она была блудницею,Но все страсти выжгла зноем пустынь, —И сейчас вот возлетает в пляске в синь!А вон та, чьи косы в воздухе разносятся,Словно крылья золотые, – Муроносица…Прегрешала тож, а днесь, как снег, чистаИ, гляди, читает грамотку Христа…Ибо тот сосуд, из слез и мура пролитый,Не забыт Им… Погоди, узришь и боле ты…”Правда. Видел здесь я и Давида-царя,Что играл на гуслях, взорами горя,Видел нашего Никиту Новгородского,Что, смеясь от услаждения неплотского,Воду райскую из златной шапки пил(Здесь, отец, одет инако каждый был),И Антония, пустынника великого,Долгобрадого, сухого, светлоликого,Что забавился с плывучим лебедком.А потом узрел я, отче, потом…Самого его, разбойника разумного,Темнокудрого, но ясного, бездумного!Он сидел у врат, сложивши тяжкий крест,И вдыхал всей грудью воздух здешних мест…О волнение мое! О упование!Содрогнулся я впервой, отец, в рыдании…Он же, Старец благодатный, говорит:“Знай, Иване, путь его для всех открыт”.И, воспрянув, вновь я шел. И узрел пару я,Исхудалую сверх мер и вельми старую,Но в сединах чище, глаже серебра.Муж, нагой со странным знаком у ребра,Улыбался, движа сеть морщин извилистых,И держал в руках могутных, темных, жилистыхЖелтый череп и багряное яйцо.Улыбалась и жена, склонив лицо,И держала на руках дитя пригожее,Но туманное, на призрака похожее,Что, сияя из бессмертников венцом,Ручкой мреющей тянулось за яйцом,Не страшась отнюдь и черепа безглазого.Уж как вскрикну я: “Кто эти, старче? Сказывай!”“Это – пращуры твои, – в ответ мне Он, —Как и всех людей, народов и племен,По вине их (паче жениной) утратилиРай они – и волей Правого КарателяВесь свой род уделу смерти обрекли.Но минуют сроки скорби для земли:Силой мудрою и купно чистой – девиной —Чрез века веков вина сотрется Евина…То дитя, в мир не рожденное, – Она,Что бессмертье человекам дать должна.Череп – тленья знак, яйцо же – воскресения,Оттого-то и ее к нему влечение,А кручинных наших праотцев – к ней…Я ее в купели звездных огнейОкрестил… И особливейше заботятсяТут о ней Премудрость-Софья с Богородицей”.Поклонилась Старцу Ева; “В этот часДолжно правнуке оставить нас.Не возьми за труд, честной Благовестителю,Снесть ее к твоей излюбленной обители!” —И янтарноокий Старец взял дитя.Удалились мы, втроем уже идя.Во второй раз речку слез бездонно-пенную,Окружавшую обитель ту блаженную,Перешли. И не страшился я… А тамПуть наш вился по плавным холмам.И сильнейшее приятное уханиеОщутил вдруг я в недальнем расстоянии,Словно где-то шел душистый сенокос…После – вижу – от незримых чьих-то косТравы падают кругом волной немятою —Белоснежная ромашка с синей мятою,Золотой шалфей да алый зверобой —И ложатся в копны сами собой.И тому, что были травы всё целебные,Что кошнина, словно радуга волшебная,Полосами шла, что был незрим косец, —Удивился премного я, отец.Но глядел уж свыше меры изумленно яВслед за тем на огороды, разведенныеПод одним из наибольших холмов,Над которым стая белых голубковВилась облаком, воркуя славословяще, —В огородах тех невиданные овощиИ размера небывалого плодыНаливались, изумрудно-золоты.И опять тут, отче, некие НеявныеПоливали эти дыни, главке равные,Огурцы те, с малый челн величиной,Или плод, мне неизвестный, – с чешуей.Над холмом же град в ограде многобашенной,Бело-выбеленный, голубо-окрашенный,Возвышался… И вело в тот светлый градЯ не знаю сколько радужных врат!Близясь к ним, услышал я со мною Бывшего:“Поясню тебе я нечто из дивившего:Те незримые, косившие траву,Смерти ангелы… Им, сыне, наявуПредставать не подобает в месте счастия.Поливавшие же – ангелы ненастия,Чье прозрачно естество, как стекло, —И людское око зреть их не могло.Что ж до овощей, плодов, тобою виденных,Кто и как взращает их, столь необыденных, —И с какою целью, – ты узнаешь там.Но попробуй в светлый град проникнуть сам!”И, сказав, он глянул в лик мой испытующе.Мне ж помнилось это легким. На ходу ещеИзбираю я одни из этих врат,Что, как радуга, круглятся и горят,Достигаю и… о, жалкий! о, неведущий!Меркнут, гасятся врата мои… Их нет уже…Лишь одна стена глухая близ очейИз лазоревых и белых кирпичей.Я – к другим, я – к третьим, пятым… То же самое!Исчезают, обманув собой глаза мои…Пред последними ж, меня опередя,Встал Несущий нерожденное дитя,И рекло Оно чуть внятным лепетанием,Больше схожим с голубиным воркованием:“Мир вам! Мир вам!” И врата, не погасясь,Широчайше растворилися тотчас.И предстал Архангел с крыльями зеленымиПод одеждами простыми убеленными,Что имел в руках смарагдовый сосуд.Молвил Старец духу: “Как святой ваш труд,Рафаиле? Скорби мира утолите ли?”И узнал я в том Архангела-Целителя.“С Божьей помощью”, – ответствовал он,Лик склонив, что был кротчайше просветлен.Я ж вперед взглянул и должен был зажмуриться, —Так белелись теремки и верхотурьица,Так лазорился детинец в вышине.“А сия обитель – Кротких”, – Старец мне.И, во град вступивши, всё в нем оглянули мы.Что же, отче?! Пребольшими были ульямиТерема те и полны лишь медуниц,Башни ж многие, полны Господних птиц, —Превеликими, отец мой, голубятнями!Вновь я думами томился непонятными:“Старче! Чудно мне… Где ж души тут живут?”Он же мне с улыбкой легкой: “Там и тут.Для души ль жилище? Нет, – но обиталище.Часто вид принявши тайный – тонкий, малящий,Обитают там у вас, на земле,Души эти… Здесь же – более в кремле”.И, доподлинно, узрел их там без счета я.Все склонялись, нечто чудное работая:Жены возле веретен и станковПряли, ткали из ходячих облаковРизы тонкие, снегоподобно-белыеИли шили, пояса из радуг делая…А мужи сошлись у горнов и печейИ ковали там из солнечных лучейЦелый ряд венцов, златящихся и царственных,Иль из трав, мной в поле виденных, лекарственных,От болей варили снадобья… И всеВ их одежде снежной, в кроткой их красеБыли полны прилежанья и веселия;И подумал я: “Зачем, с какою целиюТруд их радостный?..” А Старец, вмиг поняв:“Те, что видишь здесь, имели кроткий нрав,Жили в мире, ссор не дея и не ведая, —И теперь награждены за то, наследуяЗемлю новую в недальние уж дни…Вот к сему здесь и готовятся они:Совершенствуют и припасают загодяОдеянья и венцы, плоды и ягоды,Чтоб прийти достойно с царствием своим,Где всё будет благодатным, инымИ по сути, друг, не только лишь по имени…”И, внезапно отвратясь: “Пантелеимоне! —Рек Он юноше со звездами очейИ власами, словно черный ручей,Что трудился меж сулей стекла отливного. —Есть новинки твоего искусства дивного?” —Тот же скромно: “Вот от зависти питье…Вот – дающее печалей забытье…Но варится там вон – видите? – ФеврониейПивомёдье из сотов, всех благовоннее,Что дарит восторг без времени, без дна”.Мы взглянули: русокосая жена,Лик склонивши, зорь румяней и любовнее,Хлопотала над злаченою жаровнею.К ней направясь, пояснял Вожатай: “Знай,Граду кротких помогает весь рай.Посещаем и Николой он угодником,Много благ преподающим огородникам,И Илья-пророк, искуснейший ковач,К ним езжает… Вот и сей чудесный врач, —Из другой он, ближе к Господу, обители,Но бывает, вразумляя, как учители”.Тут послышался сребристый шорх колес,И в два голоса за нами раздалось:“Полюбуйся-ка скорей, честной Апостоле,Что мы с помощью святителевой создали!”И двух юношей увидел тут я,Синеоких, стройных, схожих, как братья,Рядом шедших пред телегами сребрёнымиИ крылатыми быками запряженными,Что с усильями влекли их по пути,Хоть лежало в них плодов лишь по пяти.“Хватит всем нам, киевлянам с москвитянами,И поделимся еще с другими странами!..А сотов-то, отче, жита!..” Так реклиЭти двое и, обнявшися, прошли.“Ваши княжичи… кротчайшие… Убили их.Но придут опять с пшеницей, с медом, в лилияхЗацарюют – и настанет рай у вас”.Смолк Вожатай, близ жены остановясь.Умилилась та пригожестью дитятинойИ дала ему из дымно-светлой братиныКаплю малую медового питья, —И взыграло нерожденное дитя.Я же, запахом дохнувши только сладостным,Стал мгновенно, беспричинно, отче, радостным…Видел также я в том граде средь мужей,Что, ликуя, груду копий, стрел, ножей,Ставших ржавыми от крови, в горне плавили, —Белокурого, улыбчивого Авеля.Древле брат старшой сгубил, отец, его, —И убийство на земле пошло с того.Зрел Иосифа Прекрасна, в рабство проданаВстарь братьями ж в чужедальний край с их родины…В райский закром зернь ссыпал он, смугл и бел.Зрел монаха фряжских стран, который пелС голубятни в небесах, темневших голубо,Славу вечеру и Агнцу, дню и Голубю…Так же с миром проводил нас Светлый Град, —И оглядывался долго я назад.Местность делалась меж тем всё боле горноюИ скрывалась ночью райскою – не черною,Но, как синий яхонт, – черно-голубой…И услышал я внезапно над собойКак бы многих колесниц далеких рокотыИ орлов гортанно-бархатные клекоты.Просиял Вожатай мой при клике том,Словно близок был родной его дом,И дитя, что с ним, орлам тотчас откликнулось,Закивало им, как будто с ними свыкнулось.Я ж не видел, хоть глазами и искал,Ничего кругом, опричь высоких скал,Острозубчатых, из камня тускло-карего.Вдруг забрезжили разгарчивые зареваВ неоглядных небесах со всех краев,Несказаннейшие светы всех цветов,Усиляючись, как волнами нас облили, —И над головой моею, отче, поплылиТыщи тыщ светил взошедших!.. и каких!Не один лишь – много месяцев цветных,Голубые и цветные полумесяцы,Чьи лучи в потоке радужнейшем месятся,Звезды, крупные, как солнышко, – с кольцом,С млечной осыпью и пламенным хвостом!И узнал я под сияньями их зарными,Что те скалы были стенами янтарными,И, где большею казалась высота,Находились такие же врата.На стенах крыла раскинулись орлиные,А под ними – бездна тихая, пучинная…И Архангел златокрылый, сжавший шар,Что, как солнце, изливал и свет, и жар,Был у врат тех. Я ж не ведал, как достигнуть их,Не нашедши взглядом лестниц, к ним воздвигнутых.Но внезапно два огромнейших орлаС бирюзовыми венцами у челаК нам низринулись, – один подъял Вожатого,А другой – меня и нес, в когтях зажатого.Над пучиной мча, я, к страху своему,Заглянул в нее и ждал увидеть тьму, —В ней же… в ней же было то же небо звездное!И, постигнув, что я, подлинно, над бездною,Обмер, отче, я… Когда ж в себя пришел, —Уж спускался у янтарных врат орел.Недвижим стоял в хламиде синей, взвеянной,Тот Архангел, ввысь глядящий и рассеянный.“Ну, очнись, друг Урииле! Отвори”, —Молвил Старец… И дверные янтариПод лучом из шара, ангелом направленным,Заблистали, растворились… И пред явленнымЗамер я… На равном взгорье морем лозВиноградье золотое разрослосьС древним древом посреди в плодах сверкающих.“А сия обитель – Истины Алкающих”, —Громко вымолвил Вожатый. И пошлиМы по мелким янтарям взамен землиМежду кущ с янтарно-вызревшими гроздами,Под янтарно-раскатившимися звездами…И увидел тут я птицу, аки снег,Ростом большую, чем статный человек,Что стояла под листьём, полна величия…“Птица-Астрафель, праматерь рода птичьего”, —Мне Вожатый… И увидел я потомЗверя с рогом единым надо лбом,В шерсти искристой, что гордо лег у дерева…“Сей же – Индрик-зверь, прапращур рода зверьего, —Снова Старец. – Ибо должно, чтоб ты знал:Здесь, не где еще, начала всех начал”.Видел также я скакавшего по воздухуОкрыленного коня. Спустясь для роздыху,Выбивал он ключ копытами – и пил…И другого, вовсе дивного, что былСнизу – конь, пригожий юноша – от пояса.Он задумчиво блуждал, в лозовье крояся…И сказал про них Вожатый: “Тот – Пегас,Друг сказителей… А этот – Китоврас.Наидобрым он является помощникомМудрецам… Вон тем блаженным полунощникам”.И мне здешние он души указал.Шесть иль семь из них с стеноподобных скалВ трубы узкие хрустальные дозорныеСозерцали высь, светилами узорную,А другие в кущах, гроздьем завитых,Сочиняли нов акафист либо стих,Виноградинки вкушая, к Богу мыслилиИли нечто на песке янтарном числили.Был же каждый в синей мантии до ног,Над челом имел горящий огонек,Что порхал, за ним повсюду, отче, следуя, —И дивился безграничнейше на это я;А Вожатый тотчас: “Те, что видишь ты,Вечной правды средь мгновенной суетыВ мире жаждали… За то ей здесь насыщены.И Свят-Дух на них, тот огонек восхищенный.Вон два мужа. Этот держит кругомер,Тот же – шар, земле подобный… Свыше мерОба счастливы от истины изведанной,В мире ж были за нее сожженью преданы.И другие два, из коих первый, знай,На земле еще воспел во сказе рай,А другой его явил в изображении, —Как светлы они, смотри, от лицезрения!”Я ж, и правда, услыхал от первых двух:“Как чудесно осеняет разум Дух,И как ясен мир в его сосредоточии!”От вторых же: “Сколь прекрасен рай воочию!..”А Вожатый, лишь мы мимо их прошли:“Эти четверо – от римской земли.Там же – видишь? – царь с царицей византийские,Да былые князь с княгинею российские.Те искали правды в словесах святых…”И узрел я тотчас этих четверых:Опираясь на жезлы, крестом венчанные,По тропам они гуляли, осиянные.Смуглолиц и строг был первый из царей,А второй – румян и много добрей,А царицы, сединою серебренные, —Бабки ль, матушки ли их – лицом мудреные…И приметил я, что здесь, как нигде,Был Вожатый мой в особой светлоте,И встречали здесь его особо чаянно,Как нигде еще… как жданного хозяина!Вопрошал один: “Учителю! Открой,Как зовется то созвездье, словно рой?”А другой: “Скажи, премудрейший Апостоле! —Там, в зените, зга туманная ли, звезды ли?”Пояснял Он, ввысь взирая, как орел,Дальше шел и, наконец, меня подвелК древу древнему, ко древу древоданскомуЧто сверкало всё, шатру подобно ханскому,Что кореньями касалось руд земных,А вершинными ветвями – звезд ночных, —К древу с яблоками огненнейше-алыми…И второй раз с той поры, как с ней блуждали мы,Евы правнука чуть слышно прорекла:“Здравствуй, дерево добра и зла”.Как бы в страхе древо выспреннее дрогнулоИ пред ней в поклоне низком ствол свой согнуло…А на этот голубино-детский гласВмиг мной виденный явился КитоврасИ, приняв дитя руками смугло-лосными,Стал кормить его плодами лученосными.Молвил Старец: “Будь же мудрой, как змея”.Крест свершил над ней и – вышел. С ним и я.Бездны, бездною Премудрости зовущейся,Не нашли уж мы, спустясь тропою вьющейсяВ дол лесной с янтарной, низкой тут скалы,И лишь кликом проводили нас орлы…Становилась высь беззвезднее, рассветнее,Лес кругом – всё благодатней, заповеднее…Вдруг из мглы седых и розовых стволовКак бы тонкий перезвон колоколовМне послышался… И увидал невдолге я,Что побеги на елях, прямые, колкие,Как и шишки их, свисающие вниз,Вроде свеч из воска ярого зажглись —Свеч пасхальных, и зеленых, и малиновых…Хор же иволог, щеглов, дроздов, малиновокСобрался близ них, вспевая на весь лесЧеловечьим языком “Христос Воскрес!”.И весьма то было, отче, изумительно,А не менее того и умилительно.Вдруг кругом, как дым из множества кадил,Благовонный и густой туман поплыл, —Занялся мой дух в тумане этом ладанном,И в бесчувствии, нежданном и негаданном,Пал я… Старец же, над мной колебля ветвь:“Эх, Иване… Встань… ‘Воистину’ ответь…”Отвечал я клиру птичьему, как сказано, —И исчез с очей туман, как плат развязанный.Вижу – прямо восковые вратаИ такой же тын, прозрачнее сота,Как свеча, тычинка каждая в особицу,Но, горя, тын не сгорает, воск не топится…И стоит у врат Архангел со свечой,В ризе дьяконской златисто-парчевой,Серокрыл, очит и полн молитвы внутренней…“Что у вас, Салафииле, знать, заутреня?” —Вопросил его Вожатый. Нежа слухГласом певчим: “Уж отходит”, – молвил дух.Ко вратам поднес свечу свою горящую, —И растаяли они… И узрел чащу яНеземных цветов, в которой был укрытВесь уханный, весь увейный горний скит!“А сия обитель – Милостивых”, – слышу я.Мы вошли в нее. Под небом, как под крышею,Между келеек укромных восковых,Не из камня – из цветов полевыхЦерковь Божия созиждена… Как звонницы,Превысокие под ветром мерно клонятсяКолокольчики – тот бел, а тот лилов —И трезвонят ладней всех колоколов!Вкруг касатики и маки светят – теплятся,Как лампадки… Над престолом же колеблетсяХерувимов лик, не писанный, живой,И лежит антиминс – розанов завой.Возле движутся в согласном сослуженииДуши в голубо-глазетном облачении, —И сияют в свете утренней зариСвечи, посохи, кадила, орари.А кругом, о чудо чуд! – смиренной паствою,О себе порой лишь вздохом шумным явствуя,Службу радостно-пасхальную стоятТуры, вепри, зубр, медведь средь медвежатИ иные звери, дикие, косматые,Яркозубые и пристально-рогатые…Вновь на Старца глянул я, преизумлен.“Всяка тварь да хвалит Господа! – мне Он. —Те ж, что видишь тут, сильны великой силою:В мире прожили не токмо ближних милуя —И скотов… За то помиловал их Бог —И соделал здесь им в каждый день – не в срок —Пасху красную, сей праздник всепрощения”.Между тем, отец, окончилось служение,И увидел я тех праведных вблизи.Были стран чужих, но боле – от Руси,И не юных лет, но возраста преклонного.Многих Старец для меня, невразумленного,Указал, их называя имена, —Сирина, Молеина, Дамаскина, —Но и многих же запамятовал, отче, я…А запомнил на всю жисть меж братьей прочеюЯ двух иноков с кириллицей в руках,Думных, статных в голубых их клобуках.Отче! Были то подвижники Печерские,Их же пустынь разорил когда-то, дерзкий, я…И они мне: “Понял ты хотя бы днесь,Что Ценнейшее сребра и злата есть?”И с улыбкой в восковую скрылись келию…Я ж от слов их ощутил смущенье велие.В те поры меня покинул как разМой Вожатый, по душам заговорясьС обитателями ласковыми скитскими.Тож, как вепрь иль сор меж зернами бурмитскими,Был я здесь… Развеселил меня на мигСтарца милого ребячий вид и ликИз-под синя куколька, цветку подобного,В коем Сергия узнал я Преподобного.Он ласкал, смеючись, бурых медвежат…Но отвел и от него я вскоре взгляд,Словно, отче, и пред ним был в чем неправый я…Четверых еще я помню… Величавые…Митра солнечная, посох злат и прям,А на длани – малый выточенный храм…“Больше, больше, чадо, жалости и милости!И почто на нашу церковь позарилось ты?!” —Рек второй мне. Промолчали три других,Слово кротко утаив в устах своих…Прочь пошел, опять потупив очи долу, я, —И был встречен тут Святителем Николою.Тонкий лик, бородка клином, взгляд морской —Вострый, вострый… Мне ль не знать тот лик? ДоскойЗабивал, чай, сам на нашем на кораблике!На плечах его сидят – щебечут зяблики,Он же громче их, грозя мне рукой:“Ой, разбойниче! Ой, плавателю злой!Что, уверовал теперь в Царя Небесного,И в раи Его, и в Суд след Дня Воскресного?”И тот детский гнев не столько устрашал,Сколь крушил меня… Так взял бы и бежал!Да Вожатый всё гостит у горних братиков…Вдруг – я слышу – шелестит из-за касатиковГолос Сергиев: “Николае… Мой свет!Ты, чай, милостивым прозван… Али нет?Мы же все, кто от Руси, родимся шаткими, —Люты ль, кротки ль… схожи с сими медвежатками!”И угодник, всё грозя еще перстом,Уж шутливо мне: “Добро, что плыл с крестом!А не то бы закупались в Белом Море вы…И багряный огнь, не тихий свет лазоревый,Зрел бы днесь ты… Я ж вас, глупых, пожалел —Ветр связал и море ввел в его предел,Ибо тяжко не спокаяться пред смертию…Морю ж есть предел, но Божью милосердиюНет и нет его!” – И, прослезясь сквозь смех,Друг всех гибнущих, всех плавающих – всех —Отошел. Я ж своего узрел Водителя,Тихо вышли мы из благостной обители, —И далече к нам летел еще, как зов,Звон пасхальный, беспечальный, звон цветов…Стен горящих, волн кадильных уж не встретилось,Роща хвойная всё редилась и редилась,И в прогалы узрел я издалекаБело-блещущее что-то… как снега,Только выпавшие, чистые-пречистые.С неба ж, отче, лишь теплынь течет лучистая…Вот опять там снег пошел – пушит, вьюжит,В небе ж – солнышко встающее, как щит!Подошли… Ах, не снега то, не метелица! —Мурава, но цвета белого то стелется,То порхает рой белейших мотыльковВ тихом доле, не средь гор – средь облаков,Что идут кругом и всё ж походят на горы,Кучны, дымчаты, с вершиной что из сахара…А средь дола в белой шелковой травеИ в воздушной по-над долом синевеРазрезвились серафимы, херувимы ли,Дети ль малые, которых словно вымылиТож в снегу, студеном, чистом, полевом, —Так белы они, нежны всем естеством.И красы то было зрелище несказанной…Устремился я к нему и… встал, как связанный,Пред оградой, что допрежь не видел я,Ибо цельного была та хрусталя —И являла всё: игравших, дол ли, небо ли,Но и высилась до неба. Врат же не было.И Архангел, наг, на розовых крылах,Вне летал – витал с кошницею в руках, —И не вял, но рос и пах цветок, им брошенный,На земле, как будто снегом запорошенной…А Вожатый на раздумие мое:“Та обитель – Чистых Сердцем… И в нееНе дано тебе войти. Но зреть дозволено,Ибо вся в стенах сквозных не для того ль она?!”Подивился я: “Войти? Да где ж тут вход?”И с легчайшею усмешкой мне он: “Вот”.В месте гладком, где ни щелочки не значилось,Он сквозь стену, что хотя и вся прозрачилась,Но толста была, прошел и – вышел вон.Я ж стоял, тем до того ошеломлен,Что парящий дух, близ нас цветами веющий,Лик под крылицей укрывши розовеющей,Стал беззвучно, но немолчно хохотать, —Юный, резвый, мотылькам большим под стать.“Будет днесь, Варахииле, Посещение?” —Молвил Старец. И, унявши смех в мгновение,Лик открывши, что и в строгости был мил:“Коль сподобимся…” – ответил дух и взмыл…Мы же двинулись вокруг стены, глядя в нее, —И обитель недоступная всё явнееСтановилась мне… Светлынь и белизна.Посреди – озерце, видное до дна,Полно, кругло, что купель, отец, крестильная.Вкруг – бубенчаты да белы молодильники,Одуванчики, пушисты да легки,И, как горленки, большие, мотыльки.Впрягши нескольких за крылышки молочныеВ огромаднейшие чашечки цветочные,Словно б в санки, мчались в воздухе на нихДуши некоторых, сущих здесь, святых…Или, сев на лист широкий ли, в купаву ли,Как на лодочках, по озеру в них плавали…И приметил я, отец, глядя на них,Что, насупротив обителей других,Большинство здесь вовсе юно или молодоИ одето не в парчу, аль холст, аль золото,Но в одну свою красу да волоса,Да в сплетенные из травок пояса.Впрочем, видел здесь и стариков, и стариц я,С беззаботностью, какая редким дарится,В одуванчики игравших, как в снежки,Иль раскидывавших ангельски цветкиПо тропе одной, отсель ведущей к облаку, —И дивился я их смеху, бегу, облику…А Вожатый тотчас: “Те, что видишь ты,Были в мире сердцем детски-чисты —И за то здесь удостоилися многого:Частых зрений самого-то лика Богова.Оттого и царство их, как снег, бело,Состоянье же – младенчески-светло”.И сквозь стену, в мураве и в рое вихрящемОн средь занятых безгрешным райским игрищемУказал и назвал бывших вблизи:Убиенного у нас на Руси,Малолетнего Димитрия-царевича,Что, на тройке мотыльков высоко реючи,Разметав по ветру кудерьки, как лен,Мчал с другим малюткой райским на обгон…И трех отроков – Анания, Азария,Мисаила, что, возведши очи карие,Ручки смуглые скрестивши на грудях,В здешних свежих окуналися водах…На земле ж в печи палил их царь языческий…И красавицу, что в косу по-девическиВолоса свои, мечтаючи, плелаДа смотрела вдаль, как бы кого ждала, —И пригожий лик всё вспыхивал, как пазори…Та Мариею была, сестрицей Лазаря.Здесь же зрел я дивных трех отроковиц,Ростом разных, схожих прелестию лиц,Вдруг явившихся откудова – не ведаю —И сидевших под хрустальною беседоюС царским креслом посреди. На бережкуТа сама собой воздвиглась, коль не лгу.И сидели там они рядком, в согласии.Та, что старше всех была и светловласее,Над челом имела семь горящих звездИ сплетала из цветов не вьюн, но крест.Помолодше, та была золотокосее,На стопах имела крылышки стрекозиеИ слагала, взяв ракушек цветных,На песке подобье якоря из них.Вовсе махонькая, в кудрях русых вьющихся,Миловала мотыльков, к ней льнущих, жмущихся,И у ней в груди, трепещуще-ало,Сердце виделось и жаркий свет лило…И в кругу их увидал опять нежданно яТо дитя, в мир не рожденное, туманное,На руках у мужа странных, отче, лет,Ибо был лицом он юн, кудрями сед,И смеялся, как дитя, дитятю пестуя.После ж три отроковицы, давши место ей,Стали нянчиться с ней нежно, как с сестрой.Мне же молвил Старец: “Видишь – тот святой?Алексеем, человеком Божьим званногоТам в миру и чистотой благоуханного,Здесь его глашатым Божьим нарекли.А юницы, что в места сии пришлиИз обители другой – тож Бога вестницы,Домочадицы, порой и сотрапезницы.Знай: без Веры, да Надежды, да ЛюбвиНе достигнут до Него стопы твои”.Тут запели звуки гласа Алексеева:“Ветер райский! Лепестком тропу усеивай.Облак райский! Стены пологом завеивай.Души райские! Поклон земной содеивай.Гость желанный, Гость наш чаянный грядет”.Приоткрылись в далях облаки, как вход,Просияли в этом месте, как нигде еще, —А затем завесой веющей, густеющейПред оградою спустились до земли…И сокрылось всё… и дале мы пошли.Я ж то царство, мне закрытое, хоть зримое,Всё в уме держал и… вспомнил Серафиму я.Потому ль, что тож была бела, как снег…Тяжко стало мне… Теперь не свижусь век!Вдруг как сядет мотылек на кисть мне, выше ли, —И тотчас мне полегчало… И услышал яЛепет легкий: “Век ли? Свидишься еще…”Так-то стало на душе мне хорошо.Мотылек снялся – и канул сзади, веяся…Я ж вперед пошел, впервой, отец, надеяся…И меня вдруг поразила тишина.До того окрест было она полна,Что звенела. Словно в чан червонцы капали.Ни былинки не колышелося на поле,Не шелохнулись кругом нас дерева,Чья серебряно-курчавая листваМне неведомой была и непривычною.“Деревца те, сыне, добрые, масличные, —На вопрос мой Старец: – Тишь несут да гладь.Стоит ветвь сломать да недругу подать.Не добро же, что заламывать их некому…В вышних – мир, но не внизу, меж человеками”.В том же месте я увидел три ключа,Что текли из недр, не брызжа, не журча,Со струей, как мед стоялый, загустелою, —Этот – желтой, этот – розовой, тот – белою.А близ них, сполняя как бы стражей долг,Здесь змея легла, тут коршун сел, там – волк.Вкруг духи лились елейные и мурные,Но не шел я, забоявшись… “Твари – мирные, —Молвил Старец: – Подойди ж!” И, точно, я,Близясь, узрел, что без жала та змея,Волк лишен зубов, и нет когтей у коршуна…Старец, взорами сверкаючи восторженно,Пояснял мне: “Се – три дивных родника —Не воды – елея, мура и млека —Благодати, Благолепья, Благоденствия.Те же – ворога их три, несущих бедствия, —Ложь-змея, Свирепость-коршун, Алчность-волк,Побежденные немногими…” Он смолк.А потом: “О, если б так творили многие…”И размысливал всё время по дороге яО словах его премудрейших… Но разЗаприметил я, назад оборотясь,Что отныне вслед за нами несся издалиКто-то… Бабочка ль большая, дух сквозистый ли…Кто – не знал еще в то время я, отец.Впереди же вскоре встал большой дворецБелых мраморов, кругом – цветы лилейныеДа деревья те же самые елейные…И ни створок, ни дверей у пышных врат,Лишь завесы горностаевы висят,Но разлегся лев, всех прежних чуд свирепее,Перед входом. Там же… там – великолепие.Встал, как вкопан, я, от страха побелев,Ибо, отче, то был подлиннейший лев,Зубы, когти у него – я зрел – имелися…Засмеялся Поводырь: “Что ж? Не осмелишься?Или овна ты смиреннее?..” И впрямь,Вижу я, ягненок близится к дверям,Не страшася зверя пышно-рыжегривого,Тот же встал и… и не чудно ль? повалив его,Не терзать, лизать стал нежно… и исчез,С ним играясь… А средь вспахнутых завес,Облеченный в корзно пурпурное княжее,Опустив крыла сребристые лебяжие,Встал Архангел, что держал в руках венец,Приглашая молча в гости во дворец.“Тишь у вас, Егудииле, благодатная!” —Старец духу. Лишь улыбкою приятноюВновь ответил тот и скрылся в глубине.“То – обитель Миротворцев”, – Старец мне.И пошли мы с ним палатой за палатою…Мрамор с жилкой голубой и розоватою,Иссеченный знаком крина и креста,Тишь звенящая и, отче… пустота!Ибо длился тот дворец, как заколдованный,Без конца в нем было гридниц уготовано,Столько ж княжьих красна дерева столовМеж хоругвей среброниклых у углов, —Душ же встретил я здесь только семь ли, восемь ли…В горностаевой хламиде, павшей до земли,Без меча и стрел, но с солнечным щитомИ в венце, сияньем бледным разлитом,То беседуя чуть слышно, то безмолствуя,Полны дивного душевного спокойствия,Тихо двигались они, ласкали львовИль читали вязь евангельских слов,Изукрасившую притолки с простенкамиЧермно-голубо-червлеными оттенками.И сказал мне Старец: “Сыне, не дивись,Что столь пусто здесь… Доступна эта высьЛишь дружинникам Христовым светлым, истинным,Что творили мир в миру братоубийственномИ за то, Его сынами наречась,Днесь в царении Его приемлют часть”.Был король тут иноземный… Над Евангельем,Златобрадый, он беседовал с Архангелом.От Руси два князя. Зрел и постарей.Слив в одно и смоль и инейность кудрей,Те склонялися над шапкой Монамаховой,Прикрепляя древний крест к парче шарлаховой.“Александр и Володимир, – назвал ихМне Вожатый: – Вот – пекутся о своих…”Был здесь также витязь чудный… Ока впалогоНе сводил он с кубка поднятого, алогоОт хрустального состава ль, от вина ль,И шептал одно всё слово… вроде “граль”…Под конец же, отче, узрел там я отрока,Ангелицами ведущегося под руки.Кругл, пресветел лик у каждой девы был,За плечами же – двенадцать малых крыл,И влеклись по полу долгие их волосы,Лучезарные, как световые полосы…Он же, оченьки смеживши, словно б слеп,Нес рукою левой артосовый хлеб,Правой – криновую ветвь снегоподобную, —И такое распрекрасное, беззлобноеОн лицо имел! столь царственный вид!А Вожатый про него мне говорит:“Отроча благословенный… В дальнем будущемОн владыкой не карающим и судящим,Но вселюбящим родится в дольний мирИ внесет в него навечнейший мир.Хлеб святой – его держава, скипетр – лилия,Ангелицы ж, что над ним простерли крылия,Духи солнечных и месячных лучей,Сиречь – Радости и Милости…” РечейНе продолжил он. Вслед за тремя идущимиОчутясь пред палисадами цветущими,Мы сошли в них из тишайшего дворцаИ, любуясь и дивяся без концаНа златистых львов, лежавших там с барашками,И на белых соколов, игравших с пташками,Из обители покоя мы ушли.Думчив шел я… Всё ж приметил, что вдали,Как и прежде, вместе с нами Третий следовал.Я ж, всем узренным подавлен, немо сетовал:“Те сразили волка, коршуна, змею…Я сражу ль хоть волю злую мою?!Побежду ль в себе я зверя хоть бы в старости?..Да и есть ли Власть моей противу ярости?..”Ибо, отче, я хоть лют, но не лукав, —Знаю-ведаю неистовый свой нрав…Вдруг с ветвей елея капелька тяжелаяМне на лоб стекла и вниз на шею голую,И услышал тихий шепот я: “А Бог?!”Я воспрянул! я сомненья перемог!И отсель пошел, впервые, отче, веруя…Вижу – там, между листвой сребристо-серою,Как бы круг из жарко-пышащих костров,Чей огонь, однако, розов, не багров,И не едких смол, а сладких роз уханьицеК нам оттудова струею тонкой тянется…Устремились мы, – и глянул я назад:Тут ли Третий?.. Отче! Двое уж летят —Он и Кто-то уж второй, всё так же издали,Кто-то… Крупное созвездье, дух лучистый ли…Но не знал еще тогда я, Кто был он.Мы приблизились меж тем… Ужли не сон?!Не костры из сучьев высохших набросанных,То – ограда из кустов в горящих розанах,А над нею птицы с алым перомВьются – спустятся, займутся огнемИ, сгоревши, воскресают… “Птицы-финисты”, —Указал на них мне Старца перст морщинистый.Вот и розовые вижу я врата,Но… увы мне! – Как два сплетшихся кустаИ с шипами грозно-острыми терновыми…А при них, укрыт крылами бирюзовыми,Весь в лазоревых стекающих шелках,Предстоит Архангел с зеркалом в руках.“Как Сиянье Пресвятыя Богородицы,Гаврииле?” – рек Вожатый. “Днесь приводитсяЕй пред Господа ожившая душа”, —Молвил дух… И, обожанья не туша,Нас обвел очами радостнейше-синими…И сказал мне строго Старец: “Знай, что минем мыИ сию обитель, ежель этих врат,Убоявшися, как и досель, преград,Не пройдешь ты сам…” И стал я в колебании.Тут следящие за мной на расстоянииПодошли ко мне, овеяв, озарив,Понесли… И веток колющий извивОщутил уж я у сердца и вкруг темени,Как по розово-терновой гуще, темениЧто-то молоньей блеснуло… И тотчасВход скрывающая чаща расплелась.То Архангел отразил ворота в зеркале, —И от сил ли, в нем таящихся, от сверка лиТе разъялися… И розановый сад,Вдвое розовый, затем что был закат,Ослепил меня, как свет сокровищ исканных…“А сия обитель – правды ради Изгнанных,Как и тех, что пострадали за Христа…” —Тихо вымолвил Вожатый… И тудаМы проникнули. Огонь и благовоние…Всюду, яхонтовей зорь и солнц червоннее,Завивающихся розанов шатры,Расстилающихся розанов ковры…А меж ними – птицы, сущие лишь в рае, чай, —Воскресающие, в пламени сгораючи.И, подобный им, развитый в пламена,Дивный куст… “Неопалима Купина”, —Молвил Старец, проходя и поклонясь ему.На него глядя, последовал и я сему.Были, кроме роз, растущих из земли,И такие тут, что в воздухе рослиИль летали в нем, кропя росой духмяною, —И не знал, когда дивиться перестану, я…Но по времени, хоть и смятенен весь,Стал я видеть обитающих здесь.Их довольно было, отче, но не множество,Облеченных безо всякого роскошестваГолубой сорочкой длинной, но с каймой,Богородицей расшитою самой!Старцы с свитками, раскрытым или свернутым,Любовались небом пламенным задернутым,Восхищались чудесами, что сбылись,И шепталися о новых, что ждались…То пророки были. Строгие, очитые…Девы, юноши, подняв чела, увитыеОгневым вьюном, к румяным небесам,Застывали в сладком слушании… ТамСтая ангелов с серебряными лирамиРазливалася вечерними стихирами…Три души сошлись у вечных часов,Бывших тут заместо солнечных… Без словУлыбались две с забвенною беспечностью.Третья ж вымолвила: “Что часы пред Вечностью?Что страданья пред восторгом, что нам дан?!”И сказал Вожатый мне: “То – Севастьян,Что приял мученье лютое и длинное.А вон те – Варвара, друг, с Екатериною”.Две души, склонясь, глядели в глубь зеркалЧудных, отче, где не облик их вставал,Но весь мир – моря и земли с каждой малостью.“Как хворает та жена! – сказала с жалостьюДева первая: – Сойду-ка ей помочь”.А вторая с ликованьем: “Эта ж в ночьБудет к постригу с молитвою готовиться, —Встану ж я у ней, бессонной, в изголовьице!..”Зрел средь нескольких, гулявших в густоте,И двух наших я, замученных в Орде.Но про всё, что в этой розовой обителиИзумленные глаза мои увидели, —Перескажешь ли?!. Идя всё глубже в сад,Мы в его другую часть без всех преградВышли. Дивная поляна с дивным деревом…Люди! Как судить о виде его, мере вам?Из небес растет лазорев ствол его,А листьё и ветвье, зорьно-розово,Вьется вниз и над вселенной простирается…А в том месте, где то древо расширяется,Плод один лишь, но громаднейший, висит,Словно жемчуг, розо-матов и раскрыт, —И стекают белый сок с румяным семенемПо ветвям, не исчерпаемые временем…Два колодезя стоят в его тени,Теми токами по край полны они,И вода в одном прозрачная, замершая, —В ней лицо твое бледнеет, как умершее,А в другом – ала, бурлива, как вино, —В ней лицо твое, как в детстве, румяно.Близ – черпак из липы, в золото оправленный,Возле первого же – ковш из меди травленной.Мне ж, отец, хотелось пить невперенос.Ковш схватил, черпнул, к устам уж я поднес,Как его рука Вожатого вдруг выбила.“Неразумнейшее чадо! Если б выпило,Вмиг бы умерло без покаянья ты…Ибо этот кладезь – Мертвой Воды”.И качал главою Старец укоризненно…Точно, чувствую, язык мой как безжизненный:Только капелька попала на него,Но на время онемел я от того.А Вожатый пояснил мне непонятное:“Знай, пред нами – Древо Жизни благодатное.Но для вечного в Боге бытияДолжно пить вам горечь смертного питья.Оттого – мертвящий сок с живящим семенемВ этом древе… Но не будет так со временем.Ведь с Живой Водою кладезь тож для вас”.Нем, внимал я и взирал… И в третий разУвидал я здесь дитя, в мир не рожденное,Даровать бессмертье людям обреченное.Возле дерева дремала она,Внука Евина… А дивная жена,Огнекрылая и огненноочитая,Простираючи над ней крыла раскрытые,Ей шептала что-то, видимо, уча.Вновь я узрел здесь и чудного врача,Что трудился в граде кротких… Тож заботяся,Набирал воды живой он из колодезяВ малый, круглый, переливный сосуд,Шару мыльному подобный… И тутОбратиться захотел к нему я, думая,Что излечит той водой он немоту мою, —Но сказал мне Сердцевед мой: “Скорбь таи,В должный срок уста отверзятся твои…Глянь – София свет-Премудрость там, близ крестницы.Распрекрасна как! И тут же боговестницы,Ныне – спутницы твои… Утешься, друг!” —И увидел, наконец, я этих Двух,Бывших с неких пор на всех путях, мной иденных.Ах!.. То были, отче, старшие из виденныхМною в белом царстве трех отроковиц —С парой крыл у стоп и в звездах средь косиц.И до слез меня наш путь совместный радовал,Хоть зачем он, почему, – я не угадывал…Только меньшенькая, с сердцем в огне,Не была средь них… И стало грустно мне.Но, пока стоял и в грусти, и в восторге я,Вдруг заслышалось: “Дороженьку Георгию!”И примчал на белооблачном коне,Трисиянен в сребросолнечной броне,Ясен-юныш… И стеклись все души, слушая.Был же глас его точь-в-точь свирель пастушая:“Райски души! Днесь, все мытарства сверша,В рай наш просится новая душа.Собирайтесь же на Суд Господень праведныйИ молите дати ей удел ваш завидный”.Повещать другие царства скрылся он…Мне же вздумалось: сегодня сорок дён,Ровно сорок – страшной смерти Серафиминой!Нова душенька… Да не она ль – то, именно?!В миг тот двинулся Вожатый. Я за ним.Он же, видя, как я духом томим:“Те, что видел здесь ты, лучшие меж лучшими…За Христа в миру гонимы были, мучимы…И за то им царство ближнее далось,Царство алое, как кровь их, Царство Роз…Близ них – Свет светов и серафим Славнейшая.Да, их многа мзда…” А я… Терзался злейше я! —Тех замучивали меч, и хлад, и пыл…Я же сам замучил… жег, язвил, убил.Люба белая!.. Где скрылась, где девалась ты?..И сгорало, исходило сердце в жалости…Вдруг летучий розан пал на грудь мою,И услышал я, как слабый вздох: “В раю!..”Ожил, отче, я… И шел, ведом отечески,Я отсель, впервой любя по-человечески.Ныне был наш путь всё вверх, в синейшей мгле,И как будто бы, отец, не по земле:Ни о камень, ни о травку не кололасяУж стопа моя… И вдруг три девьих голосаГде-то песней залилися… донеслись…Глянул прямо я, направо, влево, ввысьИ назад взглянул… И увидал тогда-то я,Что уж Трое – звездоносная, крылатаяИ… и Кто-то, зарный дух иль розан-ал,Вслед несутся… Кто тот Третий – я уж знал.Но откуда песнь, – искал глазами снова я, —И предстали вдруг врата мне бирюзовые,Что распахнуты стояли совсем,А за ними… Если б не был я уж нем,Я бы, отче, онемел от восхищения. —Дворик храмовых светлее и священнееВ незабудковой сплошной голубизнеСнизу, сбоку, на оградной стене.Посреди же – терем в чуднейшем узорочье:Над оконницами – сизы крылья горличьи,Куполок эмали синей над крыльцом,Над коньком же – звездь сапфирная венцом.До того там было чисто, до того ясно,Что вступить туда мне, отче, было боязно…И покудова я, став у врат, робел,Разгадал я тех, кто сладостно так пел.Три их было… Полуптицы, полудевицы,Разубравшиеся, словно королевицы —Косы в бисере, под жемчугом лоб,Но пернаты, лапы птичьи вместо стоп:В черных косах и крылах – с крылечка клонится,В русых косах, в сизых крыльях – над оконницей,В злате ж кос и крыл – над крышею, средь звезд.“Птицы Сирин, Гамаюн и Алконост”, —Рек Вожатый. Ах, как пели они, отче мой!Всё блаженство, что лишь мыслимо, пророчимо,Крылось в песне той, что к небу неслась.Томен был, как у голубки, первой глас,У второй, как соловья, полн звонкой прелести,А у третьей, как у жаворонка, трелистый.Всё забыл я… Но сказал мне Старец: “Внидь!”И вошел я, взор клоня, боясь ступить.“Это – Девич-двор и терем-Богородичен.Здесь ты узришь, сыне, райского привода чин”, —Старец мне. И вспыхнул я и встрепетал…Страж от розовых ворот и тут встречал,Но не с зеркалом уж был он – с ветвью криновой.Ангел зорящий стелил ковер малиновый,Ангел ветрящий вносил хрустальный трон,Дух седьмых небес – был многоокий он —Золоты-весы с сапфировыми чашами.“Ознакомишься с обычаями нашими…В некий день сие понадобится, друг!” —Шутит Старец, разъясняя всё мне… ВдругРастворилась дверь таиннейшего терема, —И меж той женою с огненными перьями,Что уж зрел я, и другою – не в крылах,Но от финистов, сидящих на плечах,Окрыленною казавшейся, – спустилась к намС несказаннейше-прекрасным, ясным, милостнымЛиком Дева ли, Жена ли – кто б спознал?И в земном поклоне, грешный, я пал…Поднялся, гляжу – кругом нас, неисчислимы,С быстротою объявившися немыслимой,Души райские стоят все до одной,И вмещает двор их малый теремной.“Знаешь, Кто Сия между Анастасиею —Воскресеньем и Премудростью – Софиею? —Шепот старчий возле уха моего: —Это – Матерь Бога Слова самого!”И покинул тут меня Сопровождающий.А Она!.. Уста как розан несвядающий,Взор голубящ, голубеющ – неба клок!И убрус, как небо, голуб и глубок —Над косой Ее лучащейся, расчесанной…И одежда как невянущие розаны!..Опахалом к ней склонялись перья крыл,Преклонясь, цветком Архангел Ей кадил,Славу пели трое птиц – красавиц – песенниц,Но умолкли… И воззрились вглубь небес они…Цепенея, ник в наставшей я тиши.Сколько душ было! И как бы – ни души…Вдруг по выси гром промчал могучим ропотом,И, сверкая золотым колесным ободом,Прокатилась колесница без коней,И глубокий грозный старец, стоя в ней(В нем, отец, признал тотчас Илью-пророка я),В высь копье воздел, ее слегка им трогая.Распахнулась та, как синий шатер,Звездна лествица спустилась к нам во двор,Потянулись духи лентою развитою, —Всю ту лествицу обстали светлой свитою…И сперва по ней стремительно прошелМуж пречудный, как огромный орел,В шкуре овчей, в кудрях черных… У предплечия —Крылья пламенные… В нем узнал Предтечу я…А вослед ему, неспешно и легко,Как приявшее образ облачко,Шел улыбчивейший Некто и загадочныйВо кудрях, волной текущих златопрядочной…Словно агнец-бел, спускающийся с гор,Он вступил в льняном хитонце во двор.Пали в ноги все – ударили челом Ему,Всех приветил Он по-райски, по-знакомомуА как встал с колен я, – узренный вблизи,Лик Его меня прельстил и поразил:Столько было в нем красы и силы внутренней.Но опущены младенца целомудреннейБыли веки, как два белых лепестка, —И не видел я очей Его пока.Уж как сядет Он на трон, как облокотится, —И встает за Ним всех ближе Богородица,А Иван-Креститель с правой руки,С левой – Старец, мой Вожатый благий…И лишь тут, где незабвенность бирюзовая,Вспомнил лик… Узнал Ивана-Богослова я!Вот точь-в-точь, как на иконке твоей, —Орлеокий и поток седых кудрей…Да и понял, почему досель Он вел меня —Душегуба, святотатца – Красно-Полымя —Царством Божиим… Казал, учил о немМой же Ангел!.. Да… И вот я – пред Христом.А кругом Него – пророки и святители,Тут же – мученики… Дальше – по обители,Но иные – по заслугам, по любви.Лики Веры, Надежды и ЛюбвиУлыбались меж Его пресветлых рученек,За плечом Его стоял Егорий-мученик,Близ Премудрости. У ноженек, что снег, —Муроносица и Божий человек…А на кровле теремной меж дево-птицамиИ уж знаемыми мною ангелицамиВсе Архангелы, кроме одного, —Крыльев радуга и ликов торжество!..Вот средь них крыла златистые имеющийВострубил в трубу и замер вновь немеюще…И предстали, отче, трое пред Царем.Оказались два: тот – райским вратарем,Тот – Архангелом седьмым, по душу посланным,Только третий на ковре багряном постланном,Что стоял, расширя очи и дрожа,Мне неведомым казался… “Се – душа, —Рек вратарь седой, – что уж прошла мытарствия…Ныне, Господи, в Твое стучится Царствие!Отворю ли ей? Суди и укажи”.И увидел тут я, глянув в лик души,Очи, ярче свеч, тоскою полны смертною…Судия ж Прекрасный с жалостью безмерноюПригорюнился, чело на длань сложа.Рек Архангел краснокрылый: “Се – душа,Что уж сорок дней рассталась с плотью бренною…Изгоню ли ее, Господи, в геенну я?Вот дела ее. Суди и разреши”.Подал свитки он. Я ж, глянув в лик души,Белизну снегов узрел сквозь желть смертельную…Судия ж Прекрасный с лаской беспредельноюУлыбнулся, свитком принятым шурша.Молкли все… И содрогалася душа…И узнал в ней вдруг, отец мой, Серафиму я!Пали свитка два, закатом розовимые,В две сапфировые чаши весов,Миг один протек, ужасней всех часов, —И качнулось коромысло нелукавое:Перевесила намного чаша правая…Подался вперед я, радостно дыша…Уж как глянет ныне в мой лик душа,Да как слабым голоском возговорит она:“Вот еще один неписанный, несчитанныйГрех мой, Господи!.. Разбойник, ворог ТвойВ смертный час вдруг пожалелся крепко мной…”И впервой поднялись веки лепестковые,И разлились окияны васильковыеИз благих нечеловечески глаз,И раздался глас, златой, как хлебный клас:“Не разбойника ль возвел в раи из бездны я?!Подойди ко Мне, млада-душа любезная!”И приблизилась дрожащая душа,Накрест руки на груди своей сложа…И давал Он поцелуй ей свой божественный,И вставал с хрустальна креслица торжественно,И велительно по-царски говорил:“Петр-Апостол и Архангел-Михаил!Вы берите душу чистую за рученьки.Вы ведите-ка ее по снежной тученькеВ Царство Белое, достойное ее,Чтобы зреть ей без конца Лицо Мое”.Рассиялася душа тут Серафимина,Море счастия объяло и любви меня,Ликовало всё со мной и надо мной, —Души двинулись – и все до однойЛикование сестрице новой роздали,В облаках же, кругом сидючи, апостолыС чином ангельским поздравили ее,Сами ж ангелы ей райское житьеПрославляли, рея, трубами и бубнами,А с седьмых небес усилиями купнымиЛев, орел, крылатый юныш и телецЕй спущали золот-лучен венец,Херувимы-серафимы жгли светильники,Рассыпали звездь, как цветы-молодильники,Но внезапно лик укрыли под крыло…Синь прорезал Низлетающий бело,Синь потряс Грядущий в громах и блистании.И упал я ниц без зренья, без дыхания…Вновь очнулся я у врат золотых,Кем-то вынесен, дремотен, немо-тих…И с тех пор преобразился свыше меры я —Во Христа-Царя, в раи Его я верую,Ибо сам их зрел меж двух весенних зорь,Отче, отче мой! Сколь чуден их лазорь!..»И умолк Иван прозваньем Красно-Полымя.Лишь баюкала кукушка по-над долами,Лишь покачивалась с пеньем зыбка волн…И сказал монашек, думы вельей полн:«Знать, должно, чтоб ты пути сии проследовал,Знать, должно, чтоб ты о рае мне поведывал…Дивен, сыне, во святых Его Бог».А Иван вдруг на сыру-землю прилег,Как дитятя изусталое на пелены, —Бледен мертвенно, лишь очи жарко-зелены…«Мне б спокаятся…» – чуть слышно молвил он.И сказал монашек, мал, но умудрен:«Знать, должно, чтобы тебя я исповедовал,Я, который, сыне, мира и не ведывал».И холщовую простер епитрахиль…И слыхали только он да травы, мхи льТо, что молвилось ему лихим разбойником…А снялась епитрахиль – и упокойником,Тихим, светлостным, под нею тот лежал.И трудиться стал монашек, стар и мал,Обмываючи Ивана тело белое,И приметил вскоре он, то дело делая,Раны чудные на хладном теле том:Шеи около – багряным крестом,Да на правом локте – якорем алеющим,Да на левой груди – сердцем ярко-рдеющим…«Дар от Веры, Надежды и Любви, —Прошептал он… – Чудны, Бог, дела Твои!»Ой, и радостно ж в погоду Море Белое,Как ново-вино, в раю самом доспелое!За волной волна играет, как гусляр,Как у праведниц, белы крыла гагар…В эту пору над могилой середь островаВиден крест березника сребристо-пестрого.Январь – июнь 1922 г.София

ГОЛОС НЕЗРИМОГО

беженская эпопея

Если вас будут гнать из одного

города, бегите в другой.

Ев. От Матфея гл. X ст. 23

…и все мы за границей —

одна фантазия…

Достоевский («Идиот»)

В ПЕРВЫЙ РАЗ

В незабвеннейший день, когда ЭТО случилось впервые,Жизнь особенно горестной Лёль показалась с утра:Замер пульс у часов, верных, милых – еще из России, —В дынном ломте чулка нищетой засмуглела дыра.А потом и пошло… Оказалось, что сахар весь вышел.Кофе – что содержимого пудрениц… Прямо – пустяк!А погода!.. Как будто бы губку гигантскую выжалНЕКТО с шуткою злой на бетонный домов кавардак.Муж – Аким Владиславович – видимо взрыв малярии —Вновь лежит и брюзжит. Как всегда, впрочем… Только сильней…Да, чудеснейший день, когда ЭТО случилось впервые,Для улыбчивой Лёль встал одним из унылейших дней.Крупноглаза, хрупка, чистит в кухне она сковородку —Удручающе-дымный, как солнце в затмение, диск.Ногтя розовый воск под ежовой ломается щеткой.Уха бледную раковку режет железистый визг…После, снявши белье – ком студено-скоробленный, – гладит,Раздувая дыханием искрой блюющий утюг.Сколько ж легче, зеркалистей – но за него много платят! —Электрический! – С ним так не жгла б она маленьких рук.Эти руки… С такими ль – порезы, ожоги, занозы —Ей мечтать о несбыточном? – роскоши, воле, любви?..Крупноглаза, хрупка, в ритме танца вся, вся – как стрекозы,В чуждый брошена мир, Лёль работает, как муравьи.Сколько дела ей впрямь! – Это вымыть, тут вытряхнуть, выместь,Дать лекарство, подшить у Акима порвавшийся плед…Там – сверкнет, загудит трехрогатый жучище – их примус —Надо будет варить поскорей для домашних обед…И, обвившися фартучком, снежным, как ветка в метели,Мчать по улиц канату на пламенный вымпел кафе, —Где опять беготня, наглость повара, власть метр-д’отеля,Звяк посуды в руках, вечный денежный счет в голове…Сколько ж, сколько ни сделаешь – радость за это какая?Лишь миражи кино, от которых тяжеле потом,Спячка мертвая в день выходной свой да гордость глухая,Что лишь ею, лишь Лёль, на чужбине их держится дом.Усмехнулась. И до-м!.. Просто – тесный и темный подвальчик —Вроде бочки, где плыл на чужбину же… кто там?.. Гвидон?А у них тут есть Витька, тоже рано развившийся мальчик —Старший пасынок Лёль, что украл у нее медальон.Есть и младший, Митюша – курчавый и ласковый плакса, —Бедный!.. Десять уж лет, а учить до сих пор не пришлось.Всё – у окон… А в них – только пыли труха либо кляксыШоколадных шлепков от бегущих калош и колес.Одеяло солдатское, старая шаль – занавески,Абажур из бумаг цветных (хлеб в них дают здесь, продав)Да по сводчатым стенам оливковой сырости фрескиДа печная труба, как изогнутый черный удав…Вот – весь беженский дом ее! Жалкий уют, ей творимый!Да, – каморка сестры еще, ставшей швеей по домам…Есть еще чемодан с орденами, мундиром Акима…Наконец, есть сокровище всех ненаглядней – он сам.Вон, как важно возлег! И небрит, а в лице что-то бабье.Тучный, злой и щетинистый… Подлинный морж в полутьме!Изрекает о том, как не спит он да как его слабит…Да что ветер у Лёль в голове и тряпье на уме.Милый ветер!.. Сиреневый, вешний… При чем ты здесь, ветер?!Просто ей двадцать шесть, а ему уже все пятьдесят,И сердит до сих пор за единственный шелковый светерИ за то, что всегда вслед ей долго мужчины глядят.Что нашла она в нем – в этом дряблом, уж дряхлом Акиме,Смехотворном теперь величавостью Спеси с лубков?!Как могла заменить им победой звучащее имя,Рук боровшихся медь, ворожившего голоса зов?..Был он, правда, иным. Государственный муж – о, чиновный!Как умел он в речах тучу бед как рукой развести!Как в Россию он веровал! Как высоко и любовноОтзывался об Армии Белой… Но то – позади.И ленивого, лишнего, чуждого ей человекаЛёль выносит, содержит, себя надломив, умаля,Потому лишь, что в дни, когда мирно лазурилась Вега,Багрецом революции грозно горела Земля!О, те дни неизбывные… Те недреманные ночи…Уплывали в Ничто из родных пристаней корабли, —Их, поистине, вел лишь незримый Премудрейший Кормчий,Ибо люди себя как помешанных толпы вели…Кто бы их осудил?.. Каждый столько уж видел и вынес! —Гибель крова, надежд… Бреды голода, тифа, Че-ка…Язвы личных утрат и российских злосчастий пучинность…Илиаду Корнилова, солнечный миф Колчака…И теперь от врага, что связал с Темной Силой успех свой,Через горы на загнанных конях, в мажарах, пешком,Это, как бы по Библии, ужасов полное бегствоК молу, к морю, где встал символ доли их – мачты крестом!Да, ниспал – вострубил чернокрылый карающий Ангел —Смеркло, рухнуло всё… Лишь – свинцово-соленая муть…И с пророчеством горьким, каким их напутствовал Врангель,С грузом общей вины эти люди шли в странничий путь.Жили в куче, средь скарбов их, выстрелов диких, истерик…Брал Евангелье воин, сенатор… бобов вожделел…В мыслях цвел еще милый, с дворцом Императорским, берег,А в глазах уже чуждый, с султанским Киоском, голел.Алых каиков рой к Золотому уманивал Рогу,Город Порты Блистательной влек Шахразадой своей, —И княжна в сапогах на босую прелестную ногу,И казак с прокровавленной марлей вкруг буйных кудрей,Доброволец с осанкой скромнейшею и… без рубахиПод истрепанным френчем со снежным кристаллом креста,И калмык в треухе, и красавец кавказский в папахе,И старуха, вся черная, в крепе – смотрели туда.Там – мечети Стамбульские высились лилейным стеблем,Лавки Перы – куском грязноватой сладчайшей халвы,Бурно пенилась жизнь, как султан над союзным констэблем,Был дурманящ табак и гевреки – смугло-розовы.Там – парили плащи, круто лоснились гетры, каскеты —Шли французы с британцами, греки… Союзники всё!Там – была их российская, их эмигрантская Лета…Но держали их одаль, глядя свысока и косо.Здесь же ад был – в кромешных, кишащих несчастными, трюмах:Мутно бредил больной, исступленно кричало дитя…И о жертвах напраснейших, гибелях славно-угрюмыхЗдесь наслушалась Лёль, на полу загрязненном сидя.О, как длится их путь, тошнотворно-колеблющ, бесцелен!В сундучке – ни пиастра. Опоры, защиты – ни в ком.Уж два года назад, как заложник, отец их расстрелян,Мать в скитаньях угасла… Они во всем свете вдвоем!И в отчаянье жалась к сестре задремавшей… И, глянувНа каштановый локон, снимала перловую вошь…Вдруг – Аким Владиславич. Поток утешений и планов…Как не свяжешь тут рук себе? Руку его оттолкнешь?!.Было нечто еще… Страшный слух, что в боях ПерекопаПал Никита Орлов, некий ротмистр… Должно быть, что – тот…Тот, чей голос ее на ржаные и снежные тропы,А друзей молодых звал на подвиг – в атаки, в окопы…Ледяного участник – ушел теперь в Звездный поход!..И была еще странная радость – истаивать плачемПод воскрыльями чаек, уйдя на светающий ют,Чуя чуть, как муллы, разлетясь по воздушно-висячимВосковым минаретам, о Боге Предвечном поют…– Ника, Ника!.. Орленок мой… Мой богатырь крестоносный!Вот ты умер… умолк… Кто ж поможет России и мне? —Вдруг – язвящий попрек: – Замечтались? а служба? – Да, поздно.И, как листик, летит Лёль по уличной темной волне.Непригожа зима здесь, на юге прославленном!.. Мозгло…Моросит – и снежит, – тотчас тает – и вновь моросит…Ветр унывно-тягуч, как и здешних священников возглас,Непрогляден туман да и въедлив, как беженский быт.И – в домах. Окна дующи и леденящи подъезды,От железных печей – сажи траур на всем… А у нас! —Вся земля под парчой, с неба – сахарно-льдистые звезды,Жар клубничный в голландках и ватная в окнах волна.Светлокудрых метелиц цыганское – в нос чуть – контральто,Поскок бешеный троек… Зигзаги изящные лыж…Соболя, сапожки… И… вдруг эта вот слякоть асфальта,Где в одних башмачках, уж промоченных, жалко скользишь…Как уютно-ярки несессеры такси в непогоду!Вот поехать бы! но… разве лишнее есть на проезд?Что занятней витрины – журнала хрустального моды!Постоять? Поглядеть? Д-а… но времени только в обрез.И вращается дверь, роковая ее мышеловка,И влечет неотвратно в модерно-опошленный зал,Мандариновость стен с резкой кубовой татуировкой,Арматуры кубы и угольники стульев, зеркал.Ждут на полках полки разноформно-и-цветных бутылок,И стреляют костяшки играющих с жаром в табло,И встает монументом хозяина жирный затылокТам – за стойкою лосной… Накурено, душно-тепло…Тут же ходят наигранной, барски-небрежной походкойПо несчастью подруги, по возрасту и ремеслу.Да, всё – русские. Взор так грустящ под лазурной обводкой…И малы, как у Золушки, туфель ладьи на полу.С ледяною учтивостью внемлют заказам клиентовИ, вернувшись с бутонами рюмок и лунами блюд,С ледяною улыбкою слушают вздор комплиментовИ тотчас удаляются… Снова несут… подают…Их зовут фамильярнейше: «Галочка!» «Ирочка!» «Люля!» —Их, которым с младенчества целый прислуживал штат!Обижают вниманьем двусмысленным… Но в вестибюлеИх с готовностью рыцарской муж ждет, жених или брат.Только Лёль всё одна. О, достойный Аким – лежебока!Да и близко… И храбрости много в ней, маленькой Лёль.Лишь сегодня она сознает себя столь одинокой —Как москит, жалит грудь и висок ей какая-то боль…Но сегодня как раз – понедельник, и мало народу:Пять иль шесть коммерсантов да странный заезжий турист.Вот богат легендарно! – Шампанское тянет, как воду. —Гольф-костюм и очки. Носа клюв и английского свист.Лёль, процент исчисляя свой, служит ему, окрылившись.Жаль, что гостю так скучно здесь: смотрит угрюмей ворон!О?! Гамбринусу памятник сдвинулся?! – Шеф, похвалившисьНовой русской пластинкой, велел завести граммофон.Тут оно и случилося, то невозможное чудо…Только черный ларец, отворяясь, как склеп, заскрипел,И магический диск, завращался быстрейше, – оттудаГолос милого, мертвого милого звонко запел!Мигом Лёль замерла меж столами, как струнка, напрягшись:Этот голос узнала бы из миллионов она!И слова… и мотив… что столь памятны. Бог мой! Но как же?..С того света?.. И вот, во мгновенье одно, как средь сна,Пережилось ей нечто, что было далече отсюда…Свет двух зорь – зорь на севере – вспыхнул со стен кабака,Соловьи раззвенелись в фаянсовых гнездах посуды,Снежно свесились к столикам яблони и облака…И пахнуло прелестной, едва вероятною жизнью:Пенным бальным туманом, фиалковой тьмой цветников…Заструилося вальсом и речкой, что всех живописней,Нитью гасших ракет и мерцавших века жемчугов…То – ее день рожденья! Ее – девятнадцатилетья!И светло-резедовейше-розовый вечер весны…Год шестнадцатый века, уж вьющийся темною сетьюНад двуглавым орлом всероссийским… Уж третий – войны.И рука, та, из меди, что насмерть с врагами боролась,Обвила – о, как бережно! – стан ее, пляшущ и бел,А в витающих косах звучал вслед за музыкой голос,Тот же самый, каким здесь, в Балканах, Незримый запел…Странный голос… Глубокий, слегка горловой, как валторна,Полный мужества светлого и грозовой красоты.Если б пели орлы – так звучало б над пропастью горной…Если б шел Страшный Суд – так бы ангел трубил с высоты!А когда он был нежным, томил этот голос, как голубь,А когда был влюбленным, он трогал, как тающий снег…Ах, когда бы не голос тот, сердце ее не кололо бЧувство самое страшное – страсть к одному и навек!Как оно началось?.. Слабым стоном… И с первого взгляда,Что склонился к носилкам, где стиснул уста полутруп…И росло… Столько лет! – Чтоб сегодня с безумной усладойСлушать призрак, не видя трепещущих, дышащих губ…Там – в усадьбе приокской их, холмной и смольноеловой,Тишиной и тоской монастырскими цвел лазарет.Здесь путь Лёль и скрестился с крестовым и крестным Орлова,Одного из тех… раненых. Графа Орлова? О, нет!Или графа? Быть может… Так профиль его был породист,Сдвиг бровей так велителен, нежность усмешки тонка!Так прекрасно хворал он, шутя, о себе не заботясь…Да, хворал и лежал, пока Русь не звала… Лишь – пока.И певал ли, кладя костыли и склоняясь к гитаре,Он удалейший марш, говорил ли с свеченьем в очахО величье солдат простых и простоте государя, —Ворожил его голос! Влек ввысь, как воскрылия взмах…И теперь вот: – «Дитя, не тянися весною за розой…»Как ей нравилось это! Хоть розы ей нравились тож.Что? – «весною срывают фиалки…» – О, нет!.. туберозы,Цвет надгробий… И – да, если ты, о любимый, живешь!А сейчас ты поешь: – «Твои губы, как сок земляники…» —Их ты помнишь?.. – «Твои поцелуи, что липовый мед…» —О, ты мало вкусил их, борец неустанный мой, Ника…Пусть! Ты вкусишь. – Тебя, Лёль весь свет обойдет, – а найдет…И, забывшись от счастия, вея, сияя, рося им,Кружит в вальсе она, как тогда, средь родимых лугов…Столбенели товарки, довольнейше хрюкал хозяин,Приковался – сверкал взгляд чудовищно-крупных очков.Голос смолк. Лёль опомнилась. Лик исказился гримаской:Танцевать? Здесь, в кафе? Как одной из тех… платных? О, стыд!Вон – уж кельнерши шепчутся… И – не скандала ль завязка? —Иностранец встает, к шефу близится, с ним говорит…Жест рукой в ее сторону. Дерг головою вороньей…И хозяина взгляд исподлобья… кивок… шепоток…О, в ее обстоятельствах можно ли быть несмышленей! —В лучшем случае выгонят. В худшем… ах, мир так жесток!Бьется сердце, как бабочка… Возятся руки с подносом,Собирая сифоны, фужеры с пустого стола…Что такое?.. Они – ресторана глава с долгоносым —Направляются к ней! Не кричат, чтоб сама подошла:Лёль знакомится… С кем? Не расслышала. Что-то… от птицы…Что-то вроде… Фьюкас. И совсем он – ворона вблизи:Как бы нос – всё лицо. Так в графине оно отразится.Голос резок, картав. И теперь уж – французский язык.Что он хочет от Лёль? Что болтает с хозяином вместе?И, начав понимать, Лёль едва доверяет ушам:– О, madame так танцует… Madame здесь совсем не на месте.Ей в Париж бы и Лондон. Большая артистка – madame.Где училась?.. В Moscou? Chez danseuse Mossoloff?..[1] Превосходно!Что? отстала?.. Вот вздор!.. Хочет быть grande vedette[2]?..Magnifque![3]Он желал бы с madame побеседовать. Здесь неугодно?Ну, тогда в Grand Hôtel… – долбит голову карканье – крик.И чудеснейший день колдовским завершился туманом…Смутно помнится ей, как в шикарном Hôtel'я антрэЗастыдилась манто, что казалось тут нищенски-рваным…Как потом удивилась забытым уж дичи, икре, —И средь яств и роскошеств себя ощущала моллюском.Так безвестна, бедна! Что в ней новый знакомец нашел?Странный тип, говорящий теперь уж на ломаном русском…Левантинец? Румын?.. Нет, вернее всего – эспаньол.И держалась сперва суховато, пугливо-сторожко.Бог весть, кто!.. Аферист… большевик… или просто – нахал…Но бодрил его карк: – «Cordon-vert?.. О, madame, хоть немножко!»А затем – лишь о деле, о деле он с ней толковал.Вот в чем было оно: Лёль – есть нюх в нем, – талантпервоклассный.Что ж – sapristi![4] ей тут, на задворках Европы, хиреть?Пусть Финкасу доверится… Едет, танцует и – ясно! —Жнет фунты себе, доллары, франки… Ему ж – только треть.Ну, конечно, сначала придется-таки ей работать —Тренировкой заняться, найти-таки жанр свой и стиль…Нечто – шик! épatant[5]!.. Постановка ж его уж забота,Как и грохот реклам. Тут собачку он скушал… Va-t-il?[6]Ай-ай-ай, как медлительны русские! нужно подумать?У madame есть семья? Для нее жить?.. Madame не права.Кстати, он хоть сейчас может дать, как гарантию, суммуТысяч на… – И у Лёль сразу кругом пошла голова.Баснословная цифра! Возможным становится столько…Заплатить долг по лавочкам… Митю устроить в колледж…И сестру не пускать по дороге портнишки, столь скользкой…Не лишать и себя всех утех быстро мчащихся лет! —Жаркоцветных пижам накупить, тонных джемперов, шарфовИ чулок эфемернейших… Сразу две пары! Иль пять?..Снять обличье злосчастной, уныло трудящейся Марфы, —Вновь блаженно-беспечной, родной ей Мариею стать!А еще – помогать нашим русским, налево, направо —Скрасить жизнь им, таким горемычным… Вот только… Аким?!Водворить в пансион! И пускай там лежит величавоВместе с столь же помпезным, никчемным мундиром своим.И… вот довод еще, самый главный, как золото, веский:В центр попав мировой, легче Нику найти… И потом,Звезды сцен, как и сфер, всё вкруг света кружат, а в поездкеСтолько шансов есть встретиться иль хоть разведать о нем!Что за счастье ждет Лёль! – В ореоле оваций сребристомВдруг предстанет она изумившимся милым глазам —Будет с ним, с ним, живым, с ним, героем и тоже артистом.Не позвал ли ее из неведомой дали он сам?..За здоровье ж Финкаса! За эту ворону, sapristi!Как вещунья та в сказке, ей друга найдет он, Финкас!..Так в глубокой ночи и в мечтах, их бокалов искристей,Лёль, смеясь, взяла чек и контракт подписала, смеясь.

ВО ВТОРОЙ РАЗ

Всё ж промчалось пять лет, целых пять! и из этого века,Под чьей скоростью гоночной Прежнее стерлось, смололось,И чье Новое зыблется силой фатальною некой, —Прежде чем ей услышан был снова любимейший голос…Гениальные люди со смертью отважно боролись,Старым юность вернув, молодым горизонты раздвинув.Мотыльки среброкрылые аэро мчались на полюс,Под луну заплывал серобрюхий дельфин цеппелинов…И счастливило радио многие гибшие души,Ибо голос его, словно глас голубой херувимов,В злую глубь океанную, в дальности жуткие сушиБлаговестьем летел, жадно жаждущим слухом ловимый…В дебрях айсбергов, тропиков, в ночи уныний, бессилийПионер иль ученый вдруг слышали богослуженье,И к судам обреченным, что утлые лодки спустилиВ водный хаос бушующий, вдруг приходило спасенье…И дворцы до небес уж могли воздвигать из железа,Воскрешать под внушением, шприцем ли – полуумерших…Пол и профиль менять, идеальные делать протезы —Гений цвел в те года, иллюзорнейше-самоотвержен!Просто ж люди неистово бились друг с другом и с жизньюИз-за хлеба насущного и миллиардов излишних, —И изгнанники русские, пряча мечту об отчизне,Словно птицы небесные, жили лишь милостью Вышней…Хитроумно сбывали их и никуда не пускали,Одарив иронически Нансена волчьим билетом,Но они улетали во все заповедные дали…Улетали, как птицы! Лишь чаще: и в зимы, и летом.В емком чреве китов-пароходов, зарывшихся в пену,На драконьем хвосте поездов, пропадавших в тоннеле,Уносились они на Миссури, на Конго, на Сену,В Прагу, Айрес, Гонконг… Вили гнезда, как птицы, и пели!Углублялись в пампасы и шахты, в науку и джунгли,Дорожили работой и сном, как блаженством великим,Прежний мичман иль паж становился ковбоем и юнгой,Лейб-казак – водолазом, торговцем, царьком среди диких…Знаменитый юрист в гулах порта работал, как грузчик,Вдохновенный поэт жил в безлюдной глуши рыболовством,И шофер титулованный мчался с сиреной орущей,И сиятельный фермер брел с кормом коровам и овцам…А нежнейшие женщины, что до сих пор лишь играли,Научились стряпне, птицеводству, кутюрам докучным —И чудесно-текучий, как миф, туалет надевали,Только став манекеном, эффектнейшим и злополучным…Те года и для Лёль шли кометами – блещуще-жутки…Вспоминать было некогда. Прошлое гасло… Что ж делать? —Лишь российская ширь голубые растит незабудки!Но Россия сама позабылась… Куда-то там делась…О, сначала, пока европейские вялые розы,Златоцвет безуханный Америк не всю обольщали,Принялась энергично она за волнующий розыск,Ждущим взором следя даже в церкви, в кафе, на вокзале…Расточала призывы и деньги в газетной конторе,Докучала различным союзам, бюро, комитетам,Повидала юдоль общежитий и скорбь санаторий —Немота, отрицанье, незнанье ей были ответом.И справлялась – конечно же! – в письмах и личном свиданьеУ дельцов всяких фирм граммофонных, громадных и меньших,В ход пуская столь модное «русских княгинь» чарованье,Как и шарм деловой независимых нынешних женщин.Нет, Орлова не знали там. Нет, не у них он. И не был.Кто ж напел их пластинки с мелодией русской и речью?Добивалась упорно, знакомилась с певшим… О, небо!Лишней рока насмешкою были те глупые встречи…То – грузинский князек, словно кобчик поджарый, зловещий,То – былой семинар с рыком вроде громового эхо,Либо тонко цыганящий старый галантный помещик…Был еще некто Дэгль. Но недолго работал. Уехал.Дэгль… Фамилья совсем иностранная… Знал же по-русски.Или то – псевдоним артистический?.. Вот и у ней есть!Дэгль?! но это же… Господи!.. Aigle же – «орел» по-французски!Как она не додумалась… След утеряла, рассеясь…Той догадкой (пять лет спустя) вспыхнуло дивное утро,Нет, вернее, уж день в ее маленькой собственной вилле,День, столь памятный тож… Ах, в головке запутаннокудройНе от сладкого ль сна вновь надежды гнездо свое свили?Да и жизнь улыбалась. Все трудности в минувших годах…Две недели ж назад – золотые триумфы Нью-Иорка,Через две – тож в Мадриде. Сейчас же заслуженный отдыхВ этой роскоши, нежащей после бывальщины горькой.Как красиво вкруг! – Мебели сливочно-стылые сгибы,Ток лимонный драпри, что струится, пронизанный солнцем,Бубикопфы седых хризантем под хрустальною глыбойИ паркетная рябь с снежно-легшим в ней северным сконсом…А в аркаде окна – синь округлая в облачных крапах,Как рисованный зонт… И деревья осеннего садаВ старомодно-больших, светло-рыжих соломенных шляпах,И пурпуровый плющ, скрывший бледные плечи ограды…Там – душистейший воздух! А здесь вот – воздушнейший запахДорогого белья и косметики, столько же ценной,И сиамская кошечка – беж, на коричневых лапах —Всё комфортно-остро, но и просто – всё так современно!И подумать, что всё это ею самою добыто —Ей, вот этой статуйкой танагрскою в нише постельной.Ею, ветреной… слабою… Ах, если б был тут Никита!Что она без него? Не танагра – сосуд лишь скудельный!Вот сейчас ждет ее массажистка, потом – парикмахер,Там – должно быть, модистка… за ней репортер… как обычно.Ждет и публика… ждет, чтоб всегда в выступленьях был шлагер!..Можно ль быть столь удачливой и… несчастливою лично?..Да, сегодня прикатит в солидном своем МерседесеДрагоценнейший мистер, ее покровитель, приятель,Деревянисто-чопорный, в вечер цедящий слов десять…Тоже ждет от нее – ох, согласья на брак и объятий!Лёль вдруг зябко подернулась под теплотой покрывала…Бррр… Решаться иль нет?.. Да, конечно, Аким – не помеха.С ним она развелась. Всем другим до нее дела мало.Митя – в студии лучшего maître'a и полон успеха,Да и чист, как дитя, словно б жил от всего под стеклом он!Витька ж, правду сказать, – хулиган и бандит совершенный! —Политехникум бросил… Сидят, мол, без су и с дипломом.Впрочем, – Лёль снисходительна – он ведь такой современный! —Манят бары, кино и игорные залы, и дансинг —И, чтоб денег достать, не всегда… щепетилен он, скажем.Из снобизма сойдясь с образинкой одной негритянской,Как тянул с самой Лёль! Как почти угрожал ей шантажем!А-а, пустяк! – Сестрин муж (слава Богу, она вышла замуж!),Человек деловой, молодца обезвредил отлично.Вот – сестра… И она современна! Не верится прямо ж:Так прелестно-юна и… убийственно-скучно-практична!Средства есть, а сама и готовит, и шьет. Да, всё копит.В свое время и Лёль помогла она делать карьеру —Грим, турнэ ль, интервью ль, – больший смысл проявляя и опыт.Но зато и развеяла все ее чаянья… веру…Из-за сестриных слов же, точнейших, как счетная книга,Доказавших, что чуда не может быть – ухо ей лгало, —Что от слез только старятся, а от мужчин ждут лишь выгод, —Лёль презрела всё бывшее… Стала такой, какой стала!Ну-ка?.. Спрыгнув, влилась в вертикальные зеркала воды:Д-а… Иная. Красивей… но… что-то теперь в ней… дурное!Цветом странно-гранатовы, вычурны, как корнеплоды,Вьются волосы, стрижены и перекрашены хною…Нарочито-искусственен брови прощипанной очерк,Искусительно выломан губ, слишком алых, рисунок…А глаза! – В них, пустых, все танго ее, все ее ночи!Роковой ее путь… Вот лишь тело совсем как у юных,Да и сердце как будто бы… Стук его смутный и тихий,Как надтреснутой чашечки… Но оживает он в танце! —Ведь тогда в этом сердце – паренье… стремление к Нике,Что б ни думали наглые, в первых рядах, иностранцы.Как смешно! – Эти куклы из черного с белым картонаЗа их нервы, как ниточки, дергались той… Жозефиной —Чертовщинкою негрской, хохочущей спазмой чарльстона…Ныне ж как обвела взгляд их, хищно-ослепший, совиный,Содроганьем танго своих, полных смертельнейшей боли,Вот она, «Лёль Никитина» – малая русская нежить…Тож во мненье их – варварка! И – врангелистка… тем боле!За подарок – как знать? – зацелует она иль зарежет?А пред выходом крестится… Словом – âme slave[7] в полной мере!Потому и – успех. В красной маске – в цепях – в горностаях —Рваной нищей танго и танго рай утратившей пэри —Ей, как скажет Финкас, таки дали кроху со стола их!..А-а, вот, кстати, и он, импресарио Лёль неизменный!Ну, пускай подождет и готовит со скуки коктейли.После всех махинаций лишь с паром, и кремом, и пеной,Средь приборов и рук чужих, – в льнущем велуре на телеЛёль выходит в салон и болтает с ним – «вещей вороной».– Н-у, глазок-таки спал!.. (Лёль он в l’oeil[8] переделал забавно.)– Как глазок себе выглядит?.. Чудно! Лишь чуть утомленно. —Женский взор стал тревожнейшим… Или стареет уж явно?– Пхе! Горит чересчур… Ну, а как уважаемый мистер?..Что б Финкас посоветовал?.. Взять предложенье, конечно!Он – богач-таки, мистер!.. Ой-ой, кто ж сказал, – из корысти?Разве ж – крошку! – Carramba! в наш век мода, слава – не вечны. —Женский рот стал печальнейшим… Встала. – Финкас, мнек кутюрше…Но, оставшись одна, оглядела, там морщась, тут свистнув,Заполнявшие комнату снимки, портреты, скульптуры,Жутким множеством Лёль отразившие в танце и в жизни…Ф-ью! – Обычнейший тип. Меж ее соплеменниц их много:Мелкость черт, ширь очей, детскость бедер и плеч, слишкомузких…При уходе – утонченность та же и… та же дорога.Их ведь тысячи, этаких маленьких загнанных «русских»!..И, легонько вздохнув, средь больших, как Рольс-Ройса колеса,На диване круглящихся праздно подушек упала —И, нигде не бывав, никого не приняв, с папиросойПровалялась до сумерек, мысля о мистере мало…Как-нибудь с ним устроится! Важно отныне другое…Этот Дэгль… иль Орлов?.. Если б истину мысль та таила!И сыскался б он… О!.. Жизнь бы стала совсем золотою! —Деньги, слава, возлюбленный… В сущности, Лёль не любила.Так… из грустной нужды… А ведь ей уже – Бог мой! —за тридцать…Но… возможно, что он изменил? и с другой теперь связан?Нет, ах, нет! То в любви – истый русский… Монашек и рыцарь!Да и крепок обет, что, как их, был в час гибели сказан.Сед был зимний Ростов… Веял хладом, тревогой, карболкой…Тьмы шинелей и лиц были сумрачно-мертвенно-серы…В конвульсивном объятье так ранил погон его колкий!Так давила ей грудь, их деля, кобура револьвера!В далях ухало… Тут – заливались прощальные трубыМаршем «черных гусар»… Что властнее таких расставаний?..И опять целовать те скупые и темные губы…Каждый день… День и ночь… В этой вилле… на этом диване…Ах!.. Но стукнули в дверь, мягко звякнул крутящийся ролик —И сюда, где плелись маки бликов каминных и тени,С пэром схожий лакей прикатил сервированный столикС горкой радужной фрукт, в листопаде хрустящем печений,В стойких искорках никеля, в хрупких скорлупках фарфора…Миг еще – и зацвел лотос ало-огромный на лампе.Лёль очнулася… Чай?.. Значит, мистер приедет уж скоро!И торопко, как все, кто привык уж к кулисам и рампе,Побежала в уборную – брызнула краном, флаконом,Заиграла карминным и угольным карандашами,Там – пропала на миг в крепе, сверху до пят проструенном…Там – развихрила локоны… И в бесподобной пижаме, —И сквозящей, и скрытнейшей, словно богатство Голконды,И блестящей, и призрачной, словно сам клад Алладинов,Возвратилась в салон и с улыбкой почти ДжиокондыСтала ждать… День и чай равно тускло темнели, остынув…Мистер что-то запаздывал. Скука! До жути безмолвно…И до злости нелепо! – Сиди, разрядясь, усмехаясь…И включила Лёль радио – ловить капризные волны…Незадача и тут! – Шум… отрывки какие-то… хаос!..Вдруг – шаги деревянные. Он! Он же весь – как ходули.Худ – длиннющ… И вот так свысока: – Как попрыгалось, Лесли? —Лёль – увлек аппарат ее? – медлит… Глаза лишь сверкнули:О, да мистер как дома тут! – Вот развалился уж в кресле.Лесли! Лёй! – у нее этих кличек кошачьих уж столько!Из-за них позабудешь свое настоящее имя…В самом деле: Елена – она? Лизавета?.. Ах, Ольга!..Вот что значит порвать с берегами своими родными.В память русской святой крещена, а ведь как ликовала,Что сестра – за французом… Сама же идет за британца.И ка-ко-го! Сугубого… Прелестей Лёль ему мало:«Лэди» нужно ей стать. Бросить русские «странности»… танцы…Закурил, не спросясь! Разве так поступают при лэди?..Мистер выждал достойнейше. – Милая Лесли не в духе?Объяснимо, all right[9]: дети края, где бродят медведи,Где морозится нос и съедают бебе с голодухи,Гольфа, тенниса нет, – и high-life[10] развлекается с vodka, —Все немножко нервны. – О, болван! Миг – и фыркнула б «Лесли»,Лед сломался б… Она обратилась в миссис в срок короткий —Сода-виски, плум-пуддинги делать навыкла бы, если…Если б только не радио – ящик Пандоры-причуды!В диффузоре его, где с волною волна всё боролась,Бормотало… июхало… и… вдруг принесся оттудаЛоэнгриновым лебедем милый велительный голос!– Слушай, слушай, Москва! Говорит с тобой Харбин далекий.Пусть ты – в рабстве, Москва. У тебя есть сыны, что свободны!Так узнай же от них: испытаний кончаются сроки.Близок час тот, когда, если Господу будет угодно,Мы придем, принесем всем, всем, всем – слышишь? всем! —избавленье.Вольность, радость и честь. Не у нас ли Донской был и Минин?!Их ты помнишь, Москва?.. Пусть ломал, растлевал тебя Ленин!Что он сам ныне? Тлен. И другие так сгинут и минут…Золотая Москва и за нею Россия вся, слушай! —Верьте нам! верьте в нас! верьте в мощь свою!.. веруйте в Бога!И не бойтесь вы тех, что берут вашу жизнь, но не душу…Пряньте ей! Мы – сильней. Нас теперь и средь вас уже много.Слушай, слушай и ты, новый Гришка Отрепьев, ты, Сталин! —Ты, срамящий наш Кремль, свергший Иверской купол лазурный,Храмы Чудов и Симонов сделавший грудой развалин,Дни злодейств скоро кончишь ты… Кончишь, товарищ! и дурно.Говорит то один из борцов за отчизну и веру,Всех же их – миллион! И все рвутся в пределы родные…Кто?.. Да некий Орлов из маньчжурских рядов мушкетеров,Из полка Их Величеств – Христа и Великой России!До свиданья ж, Москва! – Скорбь, святыня и солнышко наше!С моря ль, с неба ль, из ржи ль, – но мы явимся. Жди же и жалуй!О, далекая… Знай: ты для нас и возлюбленных краше…Харбин кончил, Москва. – Тррр… тррр… и-юх… И тишь вдругнастала.Европейская комната в люстрах, гравюрах исчезла…Азиатской пустынностью дунуло… вихрем каляным…Не курильниц ли дым скрыл с надменнейшим идолом кресло?Взмыли пули и коршуны… Взъершилась даль гаоляном…Там ширял теперь он, тот, чей голос мчал белою птицейК ней чрез тысячи верст!.. Тот, кто всё еще помнил, боролсяЗа Россию… А Лёль?.. Что ж теперь? Ликовать ей? казниться?Ясно только: не жить, как жила, средь слепого довольства!Ломко пальцами хрустнула, в плаче бесслезном забиласьОт восторга и горечи, гордости и униженья…И – алло, мисс Никитина! Что же такое случилось? —Удлинился еще облик мистера от удивленья.То – в обычье славянок… О, yes. Dostoevsky… Он знает…Но желал бы доверия более и хладнокровья.И – наивная! – Лёль в всхлипах, сбивчиво, всё объясняет:– В дни войны… офицер… счастья рай, приоткрытый любовью…Годы страхов и мук… Миги встреч и разлук в жертву долга…И потом… он погиб. А теперь вот воскрес из могилы!В небе?.. Нет, на земле. Где?.. Далеко… за Волгой…Что? В Манчжурии?.. Да. О, такой он герой – ее милый! —Он воюет и там. Вызов шлет главарям большевицким!Как?.. По радио… Ах, он поможет России! Он может!И счастливый уж плач брызнул жемчугом влажным бурмитским…Но смешался с ним смех… Смех, каким засмеялась бы лошадь!Содрогнулася Лёль, – до того был он жутко-нежданен,Неестественно-ржущ!.. То, оскалив дюймовые зубы,Вскинув кегельный лоб, хохотал, хохотал англичанин,Слов язвительных шип испуская сквозь гогот тот грубый.– Он грозит? Он спасет?.. Лесли милой не чужд, видно, юмор!За границу удрал – и храбрится, как выпивший шерри!Го!.. То – shocking! позор!.. Пусть воскрес, – для Антанты он умер.Трус, как все они! Да… Вот кто – русский ее офицерик!..Большевизм же… То – мощь! Это – кнут, над рабами законный.Russ swiataya… Го-го… Что она для Европы давала?!Беспокойство. Икру. И курьезы: короны, иконы…Girls театрика Diaghilew… – Больше уж Лёль не слыхала.Задохнулась… Мелькнул фильм живой первых дней зарубежья…Груз людской на судах, цепенеющих в Стиксе Босфора…Дождь, нужда и… раздор от безденежья и безнадежья…Флаг: нет пресной воды!.. Флаг: больные!.. Вдруг – постук мотора.Лодка – блеска рекорд! – тут, за бортом, отверженным, грязным,И друзья в ней английские… Банки, коробки, пакеты…Их бросают сюда, – лишь поймай!.. И пред этим соблазномТе “boyare”, князья – о, те русские! – скифски одетыИ небриты дня два, как Панургово ринулись стадо,И толкались – ха-ха! – и дрались, как мартышки в зверинцеЗа галеты, уж черствые, или кусок шоколада!..Да, «друзья» хорошо за свои развлеклися гостинцы.И картина еще: это было уже через месяц, —Месяц странствий слепых и мытарств на чужих пароходах…Изнурясь чечевичною жидко-оливковой месью,Плыли русские призраки в зелено-мраморных водах…И, лишеньями сломлены, гибче, бледней их перчаток,Сыпля в сумрак аттический чуждый рокочущий говор,Флирт с французской командою несколько аристократокПовели… И счастливее всех кавалеров стал повар!Лёль запомнилась в камбузе дама, прелестней Мадонны,Чьи миндальные пальчики стиснули, зубки же грызлиБычью кость колоссальную!.. Кок же взирал благосклонно…Ах, обид той поры от недавних друзей не исчислить!Раньше ж – быль вопиющая… Ею она лишь слыхалась,Но вставала так явственно! – Словно бы зрима воочью:Как весы оловянные, Балтики хлябь колыхалась, —В них России судьба была белой той питерской ночью.Каждый штык в ней сверкал, бил литаврами шаг одинакий! —То к столице своей шли российского рыцарства кадры…И уж солнцем вторым золотел перед ними Исакий,С моря ж виделись гаубицы дружеской некой эскадры,Словно перст, на Врага указующий… Но – до минуты,Что в последнем бою их вводила в предместья родные.Тут они обернулися, «белых» громя… И, как спруты,Задушили победу их!..…………..Нету друзей у России!Вот и этот, себя почитающий за джентлемена…Нет теперь для нее человека его ненавистней! —Всё попрать! оскорбить!.. Но должна стать его непременноИль… проститься со всей современной заманчивой жизнью…Отказаться от лож раззолоченных, солнечных пляжей,Джазов ярко-дикарских и ангельски-белых Испано…Как в постели она не на шантунг прохладнейший ляжетИль не сядет в тепло от эссенций опаловой ванны?А приемы? а спорт?.. Паутины ракеток и платьев?И цветы вот!.. и радио… Нет, и не думать уж лучше!Можно ль с шаткой судьбой русской беженки и пропускать ей —(Ведь сказал и Финкас!) этот брак… этот редкостный случай?..Но отдаться врагу?.. Этой кобре английской? Джон Буллю?А с другой стороны, – что сама она, Лёль, для такого,Как былой ее друг?.. – чьи крыла уж в Сибири взмахнули,Клич Россию будил?!. Для орленка – Никиты Орлова!..Лёль вся – мрак, вся – смятение!.. Сердце так стонет, что слышно,Мозг горит, как в огне… Мрак, и стон, и огонь – те ж страданья,Что в отчизне ее… Где же путь, что не вел бы облыжно?Лёль – России листок – в жесточайшем дрожит колебанье…Даже мистер вдруг сжалился. С страстностью важной, смешноюЕй объятья раскрыл… Но, темно лепеча, отскочила.– Не-т… Пусть сэр извинит… Слишком душно здесь!..нехорошо ей…Мышкой – в дверь и – бежит вверх, на воздух, к балкону над виллой.О, как тут высоко! Д-а, конечно, этаж уже третий…О, как холодно тут! Д-а, ведь, правда, сейчас уже осень…Как мучительно… ох! И зачем существуешь на свете?О-ди-но-ко… А что, если прыгнуть… удариться оземь?..Город мира вдали – гордых, колких, косых очертаний —В волнах прахов, огней, фосфорически-розово-мглистых,Как гигант-трансатлантик в вечернем всплывал океанеМеж медуз-фонарей и реклам – рыб летуче-искристых…Снизу ж пахло землей… так родимо! И падали листьяРусым легким лоскутиком… Ветер их ласково зыбил…Вот и Лёль полетит! Пусть ее дожидается мистер!..Парапет. И прыжок. Русым легким лоскутиком… в гибель…

В ТРЕТИЙ РАЗ

Но она не погибла тут… Видно, судьба ей с ним встретиться —С тем, кто дважды уж звал… с третьим зовом и сам к ней придет.В миг паденья ей так засияла Большая Медведица —Наше – русских – созвездие!.. Лёль и жива. Третий год.Всё на свете исполнено мудрой божественной мистики:Умерла б во грехах… А Господь пожалел ее, спас.Ведь смягчили удар те ж взманившие павшие листики, —Там садовник их сгреб. Там, под страшным балконом как раз…Правда, – стала калекою. Что-то болит в позвоночнике,Ноги плохо уж движутся… кашель… и сон стал дурной…Что ж такое! Они с Никой были всегда полунощники —До зари, в зеленях той… святой резедовой весной.И теперь вот весна… Ей и здесь – на мансарде – всё скрашено:Сеть лучей! Через всю – гамаки золотые висят!И лимоны, и финики, ею из косточек взращены,Процветают… На кровле же – голуби арфно гурлят…Если ж встанешь вот так, взявши трость (помоги, Богородица!),Что за вид из окна! – Тот же город и всё же не тот.Весь – молочнейше-призрачный, схожий с картинкой, что сводится,И – за пленкой своей – полный милых чудес и хлопот.Слюдяными букашками ползают трамы, автобусы,Алюминьевой ласточкой носится аэроплан…Небо ж с тучкой единственной – часть голубейшая глобуса,Где есть остров… Таити?.. иль Пасхи?.. О, лучшей всех стран…Как мережка, вдали виадук… Поезд прямо игрушечный!А вон там, на окраинах, уж зацветают сады, —Дым курчаво-серебряный, будто… но вовсе не пушечный!То – айва? иль миндаль? Всё равно. Всё полно красоты.Да, ме-реж-ка… Пора! За работу же, Лёль, да не мешкая!Отслужили свое ее ножки… Рукам – череда.И уменье уж есть, и терпение даже… с мережкою.В магазине довольны. Заказ, слава Богу, всегда…Что за воздух! Как будто бы льются духи бирюзовыеИз квадратно-больших пузырьков двух распахнутых рам.На коленях – шелка цвета crème, и champagne, и лиловые —Мотыльковый наряд для богатых неведомых дам…Тут – и розы сорочек их в жилках сквозной инкрустации,Панталонные крылышки, комбинезонов струи…Да, порой нелегко, что пришлося с такими ж расстаться ей!Ах, как горько порой, что они для других, не твои…Но из глаз – ни слезы. С губ, в старании сжатых – ни жалобы.Лишь стрекочут кузнечики ножниц, лишь блещет игла…Нет, всё к лучшему! Иначе – с милым навеки порвала бы,А ему и больная она – сердце верит – мила.И потом – разве Лёль так уж всеми оставлена, брошена? —Помогает сестра и, хоть редко, впорхнет – навестит.То Митюша зайдет – о, такой стал большой и хороший он! —То студент-богослов один, то генерал-инвалид.И, особенно, та, что прозвали все Доброю Душкою.Это – фрейлина бывшая. Русская фея – сейчас.Неприметна, вне лет… То девицей глядит, то – старушкою, —Хвостик серый волос и лампады голубящих глаз…Захворает ли кто, – Душка мчится в аптеку, в лечебницу.Без работы? – летит в иностранный влиятельный свет.Визу ль, кров ли, стипендию ль – всё достает, как волшебница,Ну, а что у самой?.. Бриллиантов и стерлингов нет!..Так… пособье ничтожное… Что бы и Лёль теперь делала? —Слава, вилла ушли… Горизонт был трагически-хмур:Без гроша и без ног. Но влетела тут Душка, затрелила,Принесла ей Евангелье… Раздобыла ей кутюр.И с тех пор повелось: за работой идет и обедом ей,И с работой уйдет – с платой входит… Бескрайнейший круг!Если ж худо ей, – доктора кличет без денег и ведома.Вот легка на помине-то! Чу?.. Деликатнейший стук.Древний запах tzarine bouquet[11], старый tailleur[12] полн изящества…– Фея, фея! – Ну, Лёль, как вы?.. Плохо?.. не спали всю ночь?Ах, а я-то!.. Вчера – чай-концерт… одного там землячества.Цель благая. На скаутов. Как же, мой друг, не помочь?..Танцы?.. Были. Какие ж, – вот в этом не смыслю ни столечко!Если б – вальс, полонез… Что-то новое: блэк или блюс…Показать?.. Ах, насмешница! Да и Господь с вами, Лёлечка!Ведь – Страстная. За вас лучше, грешная, я помолюсь. —Лёль вдруг вся всполохнулася. Стало быть, Пасха так близко уж?Наша, русская… Боже мой!.. Дрогнула, в кашле зашлась…Ах, опять эта кровь! Крепдешины еще ей забрызгаешь.– Душка… милая… это ведь… это – не спешный заказ?Приберите ж его!.. Мне сегодня не очень здоровится… —Душка прячет, тревожится… Бодро хлопочет потом:То лекарство накапает, то подобьет изголовьице…– И прекрасно. Вы, Лёль, утомляетесь слишком шитьем.Но весна вот… Вы встанете. Сами плясать еще станете! —(А в лице средь подушек уж легкая синь разлита…)– О, я встану!.. Но мне… Срок и мне претерпеть ведь страданья те…Тридцать три – завтра, знаете?.. Это – Христовы года.Почитайте ж, дружок, что услышите в церкви сегодня вы… —И запело о вечерях и золотых вечерахВсех тех избранных, призванных к близости Лика Господнего,И о грешнице, вкравшейся в круг их с сосудом в руках…Изливал, алавастровый, миро и чувство бесценноеНа стопы Обреченного… Вытерли их, как убрус,Косы траурно-темные и в преклоненье смятенные…И прославилась Женщина. Так завещал Иисус.Галок крестики черные зыблются в выси эмалевой.Иль то – лодки рыбацкие в Генисаретских волнах?..Лёль словила их сеть… Сеть лу-чи-ста-я… – Лёль, задремали вы? —Тишина. Поцелуй… И растаяла фея в дверях…Да, дремала. И видела что-то… чего нет желаннее!Что?.. Забылось. Одно: где-то, в крае блаженств побыла…В Океании пальмовой иль, средь смоковниц, в Вифании,Иль в России, в березничке?.. В далях… А долго ль спала?Взор открыла, окрепшая, приподнялась без усилия. —Снова – радость! Митюша здесь. Как осторожно вошел!И – такой баловник! – в кувшине умывальном жонкилии,Цвет которых так солнечно, так канареечно желт!Ах… и небо такое уж!.. Влажно-прохладнейше-палево…Клич вечерних газетчиков… Или то – высвист скворцов?..Митя клонится к ней. – Хорошо, мама Лёль, что поспали вы!А теперь вам – бульон… это Душкин приказ, и – яйцо. —Вот чудак! Говорит, как с ребенком, с ней. Сам не мальчишка ли?А, пожалуй, уж – нет. Кудри сглажены, галстук, пиджак…Головой выше Лёль. Очень сдержан. На диво, как вышколен.Молодежь зарубежная, правда, вся выглядит так.Ну, а сердце-то – русское! Лишь под корой черепаховой.Вот – сам кормит ее, по душам с ней беседует он.– Как живется?.. Прекраснейше!.. Замысл… Удача в делах его…Акварели две проданы. Кажется, примут в Салон.О, тогда уж не мама Лёль, он о ней станет заботиться…Брату ж Виктору… гм… он не знает вполне, почему, —Чек какой-то… подлог… но в Америку смыться приходится.Да Чикаго, по совести, – самое место ему!Что же плачет она?.. Как?.. Себя в том виновною чувствует?Ну, а кто ж их кормил, между тем как родной их отец…И – потом… Вот ведь смог же он, Митя, учиться искусству… и…Только б в славу войти! – ей построит не дом, а дворец!А-а, смеется?.. И сразу же – прелесть какая! Русалочка!Лучше star всех прославленных, всех этих выбранных «мисс».Лёль не верит?.. Тоща, как кикимора? ходит уж с палочкой?Вздор! – Русалка. Naïade. Хоть пиши с нее!.. Да, это – мысль.Взор ее – океан… Волоса – ах, как выросли! – струями…И в движеньях всех ритм… Он – художник. Ему ли не знать?И понятно, чем зрители некогда были волнуемы.О, Финкас – не дурак, что ее побудил выступать!Кстати, Митя с ним встретился… – С «вещей вороной»?Ну, что же он?– Шлет привет. Убежден, что страданья ее недолги.Запорхает опять и создаст что-то, с прежним не схожее, —Нечто – фин! du soleil[13]! и пожнет-таки снова венки… —Лёль светло призадумалась. – Это сказал он, действительно?..Старый, верный Финкас! Никогда не обманывал он.Так страданьям конец?.. Как тогда будет жить восхитительно! —(А прозрачнейший лик средь подушек – уже заострен…)Митя тоже притих… Говорят, – это отжило, вымерло,Но его так пленяет всё русское! – быт ли то, миф…А не знает снегов… И потом: что такое – кикимора?!Да и мыслимо ль знать, там едва шестилетье прожив?– Мама Лёль, мама Лёль! Расскажите-ка мне про Россию вы… —– Ах, Митюша… Возможно ли то не поэту?.. И вдруг?Ведь Россия – великая… От Петербурга до Киева —Вот и Франция вся. А на север еще и на юг…И к востоку… Сибирь. А за ней – почти наша Маньчжурия…(О, загадочный край, где прекрасный Никита Орлов!)Только… Митя! нигде не видала подобной лазури я! —И бледна-то, и пасмурна, а восторгает, нет слов!Арки радуг как в рай ведут… Душем небесным льют проливни…По грибы пойдешь, ягоды… Столько! – Грузи камион.И какая весна! – Ночь что день, и душисто до боли в ней…А в мороз – прямо жар! И скрипучий он, как саксофон.Снег забыл?.. Ах, бедняжки! Видали лишь пляжи да ланды вы…Снег… Да с ним чудеса! – Золотой… нет! – Алмазнейший Век.За ночь встанет – представь! – целый горный хребет бриллиантовый.Запах дынь! Вкус – шампанского!.. Вот что такое – наш снег.От сверканья ж и чудится: пни – лешуками мохнатыми,Ствол березовый – девушкой, если на лыжах бежишь.Ну, а дома – кикиморы… Сходное что-то с пенатами,Только злы и то-ню-сень-ки… Вот теперь знаешь, глупыш?..А березки… Они – наше самое русское дерево!Тож белы и уж так… неповинны, что ль, Митя, на взгляд.Их на Троицын день – уж не празднуют, верно, теперь его? —В храмах ставили, в комнатах… Крыша, – а всюду как сад!О, увидь это ты… Особливо в деревне, в поместьице…Всё дивило б! – Лежанка хоть… Это… ну, с выступом печьЯрких, жарких изразчиков. Сладостно так на ней грезится…Или – пошевни. Санища! Как на кровать, можно лечь.А засидки?.. покос?.. Вот опять не поймешь ты, Митюшенька! —И поют, и работают… Словно их труд – лишь игра.Голоса необъятные… Что ни chanson, то жемчужинка.Все разряжены… веселы… Прямо, как в Grand Opéra…Но чудесней всего крестный ход наш по ржам, средь привольица!Люд… Святыня… И – вот… ничего того, пишут, уж нет.Все мрачны. Да и… Господи!.. Каторга ж! казнь!.. и… не молятся…Не велят им, несчастненьким… Митя! Тебе – мой завет.Ни-ког-да, ни-за-что не мирись ты с Нечистою Силою,Что вселилась в Москву! Ох, и немцы с ней… Бог их суди!Да снеси, коль воротишься (где уж мне?) на землю милую,Ей поклончик от Лёль… Сам же, мальчик мой, всех там прости.Вот, как в Пасху… У нас как нигде она! – С жаром и… жалостью:Чок яичек малиновых… Бум колокольный весь день…Д-а, как звон наш от здешнего, так и вся жизнь отличалась тамОт сухой суеты, что в Европе всегда и везде,Не понять – отчего. Шире ль… краше ль… Пусть чище здесь,убранней!Там – озера с моря! Лес без края… Не парк их сквозной.Тот, где царь сам охотился, полн был страшенными зубрами…К нам в усадьбу же лось заходил… да, как раз… той весной.Лось же – это ведь тур! Зверь – видал у Билибина? – сказочный.Ника мой разгорелся весь! Так и схватил бы ружьеДа погнал по следам. Только… где же? – Лежал в перевязочной.Что за Ника?.. Ах, друг! Это – счастье и горе мое.Он ведь сказочный тож. Он – Вольга! Всюду рыщет, всех борет он.Он – как в медь весь закованный! Даже и голос такой.Он – святой и безжалостный… Для златоглавого города,Навек мной поцелованный, пренебрегает он мной…Нет, Димитрий, не то… Я по слабости так… по болезни я…Можно вверить не только что сердце – державу ему!Мне ж сказал: нет родней! Что как колос – я… только прелестнее.И что Русь всю увидишь, ко взору склонясь моему.Как был ласков неслыханно! Всякой любил… и заплаканной…Целовал башмачки… А ведь пыльны ж!.. И гордый он, страх.Чуть Венера – была та вечернею – вспыхнет, нам знак она:Час свиданья. И встретимся в вишнях иль дальше… в хлебах.И хорош же средь травного и соловьиного щекотаС милым об руку узенький русский проселочный путь…Что ты, Митенька?.. Господи!.. Что же целуешь мне ноги ты?..Иль… родной на них прах?.. Ну, спасибо. Теперь – отдохнуть. —Славный мальчик, заботливый… Взгляда не сводит прощального,Ставит ближе питье… Ну, Митюша, храни тебя Бог! —И – одна уж. И высь – пред ней. Вроде чертога хрустального,Просквозеннейше-светлого… Но беспредельна как… ох!Звезды?.. Да, уж забрезжили. Только не видно вечернюю.Иль ослабли глаза? Иль взошла на другой стороне?Но как четко вдруг выступил в бледной бездонности черниюЖутко-правильный крест – рамы дерево – в каждом окне!Раз и два. Два креста! Ах, кресты те не их ли с Никитою?..Что-то тяжко как… Боже мой!.. Смилуйся, Боже, прости…Всё пляша да рядясь, часто падая, часто завидуя,Прожила она, Лёль… Если смерть – как к Тебе ей пойти?..Эта высь, – как стекляннейший непроницаемый колокол,Из которого выкачан воздух весь… Нечем дышать…Свет зажечь бы… Да встанешь ли?.. И никого-то нет около! —Лишь она вот да смерть ее! При смерти ж страшно лежать…Сколько может быть времени?.. Семь или восемь? иль девять и…Ах, дождаться бы милого, голос услышать его!Раньше б глаз не закрыть… не узреть жениха… вот как девы те…Нет! – хотеть всей душой и молиться. Так лучше всего.Город снизу, за ней – ведь года в его чаром кругу была! —Мечет лассо огней своих, музык, услады и зла…Но уж высь – покровеннейшим сизой мозаики куполом,Как над Айя-Софией, где Лёль разик в жизни была…Ароматы… светильники… Дышится легче… Не страшно ей…И… – «Чертог твой…» – запел кто-то возле, знаком, но незрим.Так слепительно: – «вижду…» – и трепетно: «Спасе,украшенный…»И «одежды не имам да вниду в онь…» – с горем глухим.То о ней! То о Лёль!.. – «Просвети одеянье души моя,Светодавче!» – здесь тембр стал смиреннейше-матово-бел…– «И спаси…» – с глубиной и тревогою неизъяснимою —– «И спаси мя» – рыдающе – «Спасе мой…» – Он это пел!В третий раз он позвал! Он пришел к ней в минуту последнюю, —И, любовью расплавлена, голоса гордого медьУтешеньем лучилася… Нет! То не может быть бреднею.Нет! Не мог бы никто еще столь же божественно петь!А меж тем… Огляделась: всё та же мансардная комнатка, —Стул дырявый, клюка ее, платье – порожней сумой…Стало вовсе бедно, что при свете казалось лишь скромно такОт графитно-густой паутины, уж сотканной тьмой.Нет и техники чуд: ни капкана звучаний всех – радио,Ни певучих письмен граммофона… Нет, – бедность и тьма.Как же слышался голос ей, певший, рыдая и радуя?!Кроме легких и ног, не лишилась ли Лёль и ума?..Мог ли быть он здесь, в городе? Разве дорога близка ему?И откуда бы пел? Ведь не с улицы ж или двора?..Всё ж она его слышала! Это уж непререкаемо.Бог мой!.. Дверь нараспах. Разволнованно входит сестра.Мех сугробом оранжевым. Бус, слишком крупных, созвездие.И шаги, слишком крупные – юбке колен не прикрыть.– Добрый вечер!.. Ах, Лёль… Знаешь, Лёль… тут однопроисшествие…Только… Как ты слаба! Может быть, мне не след говорить?Но – должна ж! Тут была и моя вина… – брызнула бусинкаПод рукой, слишком нервною. – В век наш – и чудо вдруг есть?..Ну, так вот! Не волнуйся лишь. – Я не волнуюся, Мусенька…Я ведь знаю сама уже… – Что?! – Что Орлов сейчас здесь. —Мех оранжевый вздыбился кошечкой вспугнуто-шалою.– Кто тебе сообщил?.. Генерал твой? Он в курсе быть мог.Я ж от всенощной только что. В церкви ж, представь,что слыхала я! —– Я сама, Муся, слышала. – Ты?! – Да. Как пел «Чертог». —Мех оранжевый в ужасе на пол пополз непокрашеный…– Так и было. Орлов нынче соло исполнил «Чертог».Н-о… Так быстро узнать?.. Это странно… почти даже страшно мне…Богослов твой сказал?.. В церкви был он… Да нет! Он не мог.Я ж помчалась в такси. Чуть взглянув и узнав… Не дослушала.Так рвалась к тебе!.. Лёль! А тебя самой не было там? —– Что ты! Что ты!.. Могу ль?.. Никуда я – вот как занедужила…Это больше двух лет… А хотела б туда-то… во храм.Ну, Бог даст, попаду еще… – Бусинки Муси всё падают…Пахнет Мусин платок… Всё к лицу он. Иль насморк у ней?..– Лёль… так что ж?.. Эта весть беспокоит тебя или радует?Отыскать мне его, привести?.. Ты скажи! И скорей. —Как на кладбище – тишь. Но поет в ней рулада сиренная…Грушка лампы тускла. Но сиренево светит весна…У кровати – тут – женщина, пудренная и смятенная.А в кровати – там – женщина вдвое белей и – ясна.– Впрочем, ваш с ним роман, это что-то такое давнишнее! —И его воскрешать, может быть, и не стоило б, Лёль?(Знать ли Мусе любовь под белеющей окскою вишнею?..А цвела она два семилетья назад лишь… давно ль?)– Лёль, а вдруг… отчуждение?.. холод?.. Ты вынесешь груз его?Не видаться с ним, думаю, было б разумней всего! —(Знать ли Мусе любовь, золотую душевную русского?А разумно иль нет, – суждено ей увидеть его!)– Звать? – Кивок. – Так бегу! И поставлю всех на ноги живо я. —Генерала, студентика, Митю… А Душку – сюда.Будь здорова ж, сестренка! – Ты ж, Мусенька… Ты будьсчастливою!..Вновь одна. Но уж рай – пред ней! Стерлись два тяжких креста.Где-то били часы… девять… десять… одинцать… двенадцать и…Мрак павлинье-смарагдовый делался маслично-сер…Грушка мертво-темна. Пережглась… Что ж! Не век накаляться ей…Но… Венера вдруг вспыхнула! Утренней стала теперь?..Час свидания. В горнице всё просветлело таинственно…Нестерпимого чаянья миг!.. И вошел из дверейОн, Никита Орлов. Он, ей любленный навек, единственно!В белом блеске – виски. А – прекрасный! Ничуть не старей.А потом… Столь счастливыми – о, никогда! – они не были. —Поцелуи пасхальные……Русские колокола……А потом Лёль пошла с ним в поля васильковые… в небо ли…В этот вешний рассвет, на Четверг Страстной, Лёль умерла.После ж было всё так: вникла Душка, взглянула… заплакала…И… тотчас хлопотать. – На глаза – два рудых пятака,Что в ее ридикюльчике русскою памяткой звякали,Пальцы – в крест. И – платком. И лежала Лёль хмуро-строга.Так, наверное, мучилась! Да и скончалась, как брошена…Но зато уж теперь всех друзей она к Лёль созовет…И пришли генерал с богословом, печально-всполошены,Зачитали Псалтырь, соблюдая ревниво черед…А когда в позумент гроб мансарды лучи уже путали,Вслед за Митей вступил сторожащейся поступью львовС их же взглядом, сгорающим в хищной печали – не удали! —Человек в белом блеске висков. В темном френче. Орлов.Генерал обомлел. Затопорщил очки да и китель свой…– Вы ли, ротмистр?! Да вы ж… Вы погибли – я слышал – в Крыму! —– То, прощенья прошу я у Вашего Превосходительства, —Ложь. Я жив. Хоть видал слишком близко и смерть, и тюрьму.– Что же… вы? – Всё борюсь. – Где ж вы были? – О, не был гдетолько я…– Здесь давно ли? – Дня два. Торопился, как будто кто гнал!И дела есть… А главное… больше не мог я! – За Ольгою. —– Ольга… Кто это? – Вот! – Наша Лёль?.. Я, простите, не знал.– Доложил бы, – да поздно уж… – Вашему Превосходительству,То – невеста моя… – Эх!.. Так выйдем-ка, друг-богослов!И, предавшись великому, жаркому самомучительству,С нею, мертвою Лёль, остается глаз на глаз Орлов.Что тут было меж них? В чем, безгласной, ей он исповедался?О, в простимых грехах!.. Что – забыл для России ее.В чем он с нею, простой, но уже умудренной, советался?..И потом жадно пил недопитое ею питье…Вспоминал ли с ней край, тот, что цвел меж Москвой и Владимиром,Где русалки водились… и дева Февронья жила?..Край, что вот поддался с чужеземья примчавшим кикиморам —И завял под их веяньем нечеловечьего зла!Ножки ль он целовал – те, что пляскою мир весь пленяли так?Руки ль, знавшие труд – иглы, вилки – все жала земли?..Но, когда уходил он из горницы, светами залитой,Голубые умершей уста уж улыбкой цвели…– Как… теперь вы, Орлов? – Я-с?.. Опять на пустынскоежительство.Если счастию – смерть, счастьем мыслится насмерть борьба…Есть надежда – доверюсь я Вашему Превосходительству —Что невдолге решится с Востока России судьба. —Мчался век… Золотой – достиженьями, лютостью – Каменный.Героичный отряд от полярного холода гиб,Гибли лорды ученые, вскрыв саркофаг Тутенкамона,Гиб от голода беженец, в пышный попавши Антиб…А в стране, где – зловещие куомитанги и капища,Гиб, но – бился Орлов. Рыцарь белый… земли своей соль…За нее, эту землю, где Бог необорен… Но слаб ещеЧеловек……Как и лист, на чужбину увихренный, – Лёль.28 октября 1931 – 8 февраля 1932(по старому стилю)София

ДРАМЫ В СТИХАХ

ГОЛУБОЙ КОВЕР

романтическая драма в 3-х действиях

с прологом и эпилогом

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

УЗБЕК – хан Татарии, 40 лет, гордое узкое лицо, несколько поблекшее.

АИШЭ – первая жена его, 35 лет, некогда красивая, теперь обрюзгшая.

ЭМЕНЭ – вторая жена его, 22 лет, миловидная, худощавая.

ШЕЙБАН – главный советник и правая рука хана.

СУБУДАЙ советники, члены Дивана.

КУРУЛТАЙ, НЕВРКОЙ, НОГАЙ – мамелюки.

БУРУ – евнух.

ГУЛЬСУМ – надзирательница гарема, старуха.

МНЕВЭР – нищая девушка, плясунья, лет 16, невысокая, гибкая с огромными, серо-зелеными очами.

ГЯУР – юноша пленник.

1-я, 2-я, 3-я, 4-я – прислужницы.

Рабы и рабыни, прислужницы и музыканты, торговцы базара, нищие, дервиши.

Действие происходит в Золотом-Сарае, столице Татарии, в начале XIV века.

ПРОЛОГ

Сцена представляет плоскую крышу ханского дворца. На ней – пестрый ковер и пышные подушки. Прямо сзади – тонкий белый минарет, четко высящийся в розовом закатном небе, на котором серебрится серп полумесяца. Дальше – причудливые улички и строения города, теряющиеся в сиреневом сумраке.

По мере наступления ночи там вспыхивают бледные огоньки.

УЗБЕК сидит, поджав ноги и задумавшись, посреди ковра. Перед ним медные блюда с плодами и другими яствами, серебряные кувшины с напитками. Справа от него – АЙШЭ, слева – ЭМЕНЭ, закутанные в покрывала. При подъеме занавеса узенькая дверца минарета мгновенно распахивается, маленький седобородый мулла в малахитовом халате выскакивает из нее и, приложив ладони кушам, протяжно-печально поет: «Алла-эль-ала-эль-ала…»

Затем так же мгновенно дверца захлопывается, и мулла исчезает.

УЗБЕК (очнувшись от задумчивости)

Идут года… Но так же над вселеннойЛуна в свой час восходит, заблестев,И так же в воздухе дрожит священный,Как голос времени, муллы напев…Под этою луною доброликойЦветет всё так же мой родимый край.Богат я, хан Татарии великой!Богат мой город – Золотой-Сарай!Слышны издалека его базары,И минареты издали видны.Сребристого руна мои отары,Златистой – редкой – масти табуны.Мои – холмов топазовые лозыИ плод их сладкий – чауш и шасла.Мои – долин оранжевые розыИ ароматные из них масла.Прекрасен мой дворец, цветной, как в сказке,От радужной узорности окон,От кармазинно-кубовой раскраскиСтенных рисунков: птиц, цветов, письмен…И хороши, белы иль полосаты,Мои из шелка лучшего чалмыИ алые иль желтые халатыИз самой дорогой тармаламы…И недурны мои все ятаганы —В латуни, в черни, в яшме, в бирюзе,Янтарные приборы для кальяна,Хрустальные – к шербетам и бузе…Мурзы мои покорны и ретивы,Другие слуги тоже неплохи,И добр народ, простой и незлобивый, —Торговцы, пекари и пастухи…А сам я – статен, крепок, не недужен,Хоть и достиг уж середины лет.Возлюблен славою, со счастьем дружен,Хвалим молвою и зурной воспет.Ходил два раза в Мекку и МединуИ раз двенадцать прочитал Коран!Всю жизнь у власти – козни ни единой!Всю жизнь в бою – и не имею ран!Разбиты мной кипчаки и киргизы,Устроена и собрана Орда.Хвала Аллаху! Я сильней Чингиза…Но нет меня несчастней иногда.Терзаюсь тайно я великой скукой,Глубинной, беспричинною хандрой…Напрасно тешусь я стрельбой из лукаИ развлекаюсь шахматной игрой.Скучны мне утр жемчужные сиянья,Мерцанья бирюзовые ночей,Скучны мне страсть, война и пированье,И женщины со всей красой своей!..

(Поникает опять в унынии дум.)

АЙШЭ и ЭМЕНЭ робко склоняются пред ним, предлагая одна – блюдо с плодами, другая – кубок с вином.

(Замечает и небрежно отстраняет их)

Вы, женщины! Наложницы иль жены —Вы одинаковы во всем, всегда:Покорные улыбки и поклоны,Закрытый лик, сомкнутые уста…Их знаю я. И знаю ваши ласкиС немой готовностью, без слов, без слез…У всех вас – знаю! – ногти в желтой краскеИ запах кабарги от всех волос…Когда был юн я, вы казались тайной.Теперь забавой кажетесь пустой!Блаженство с вами слишком обычайно,И с этой ночь – не лучше ночи с той!Вы, жены, раньше в этом лунном блескеМанили, как магнолии, меня…Сейчас, как этих тканей арабески,Не замечаю вас почти что я!Твоя, Айшэ, уже былая прелесть,Твоя младая прелесть, Эменэ, —Мне равно, как и ваш инжир, приелись,Как ваш напиток, надоели мне!

АЙШЭ раболепно целует одну его руку, ЭМЕНЭ – другую.

(Гневно отдергивает свои руки)

Ничтожные, докучные творенья!Зачем вас создал праведный Аллах?Ужель, чтоб делать мне из роз варенье?Дарить мне тюбетейки в жемчугах?Запрещено вступать вам лишь в мечети, —Я б запретил вступать вам в мир земной!Вы ниже, чем рабы, глупей, чем дети,И зверя бессердечнее порой!Когда от скорби сердце охладело,Когда от мук моя остыла кровь,Даете вы плоды, вино… и тело!А мне нужна любовь! любовь! любовь!Увы. Ее в вас нет… Есть подчиненьеТому, кому вас обрекла судьба.Где ваша страсть? где ваше противленье?Любовь ценна же ими, как борьба.Я вас браню: средь вас не вижу гневных!Ласкаю: нет ревнивых среди вас! —Все ваши чувства усмиряет евнухОдними взглядами воловьих глаз…О, где созданья пламенного мозга,Виденья внутренних моих очей?..Вот – женщины! Им нужен окрик, розга.Прочь, куклы без души и без речей!

При последних его словах АЙШЭ и ЭМЕНЭ лежат, в ужасе распростершись у ног хана, затем, скрестив руки на груди, пятятся от него и поспешно скрываются в разные стороны.

(Встает и поднимает голову к небу, которое совсем потемнело и заблистало звездами)

Когда был отроком, я ночью синей,В кибитке войлочной лежа, не спал —И маленьких, летящих нежных джинийС надеждою – наивный! – ожидал…А буду старцем, – и к ночной лазуриЯ с ложа смерти стану взор вздымать —И пляшущих, прекрасных гордых гурийС терпеньем, мудрый! – стану ожидать…Ночная высь! Что за тобою скрыто?Мне, хану бедному, ответ свой дай! —Густая тьма, где реют лишь эфриты,Иль впрямь лазурный Магометов рай?Ты – только купол из аквамарина,Который завершает мира свод,Иль сам дворец сапфирный Алладина,Где каждый после жизни отдохнет?..

(Помолчав.)

Да, чтобы это знать, быть мало ханом…А должно знать, чтобы достойно жить —Не поникать белеющим тюрбаном,Чело увенчанное не клонить!Спросить ученых? – Скажут: «Мир таинствен,Тоска ж, о хан, знакома мудрым всем!»Муллы ответят парой старых истин,Советники укажут на гарем.Нет! Нужно стать свободней, одиноче,Бродить вдоль улиц, у дорог стеречь,Чтоб, как былой калиф, все дни и ночиИскать простых людей, и слов, и встреч.Надену я бурнус, как простолюдин,На ханскую цветную епанчу, —И, может быть, – ведь мир Аллаха чуден —Найду и на земле то, что хочу!

ЗАНАВЕС

ДЕЙСТВИЕ 1

Ханский весенне-цветущий сад за низкой каменной оградой, у которой пролегает пыльная прохожая дорога. Персиковые и миндальные дерева в снежно-розовом цвету. В глубине – увитая шафранными розами беседка, посреди – узорный фонтан, струи которого по мраморным стокам стекают чрез отверстие в стене в простой водоем у дороги. Около него тощее гранатовое дерево и несколько маков. Знойное утро.

ЯВЛЕНИЕ 1

Некоторое время сцена пуста. Затем издали доносится пение женских голосов, – и появляются молодые прислужницы и рабыни, татарки и половчанки в сопровождении ГУЛЬСУМ. Грациозно покачиваясь, несут они медные кувшины, серебряные тазы и пестротканые покрывала.

ПЕСНЯ ЖЕНЩИН

И-ах! весною чародейной жить прекрасно!Резвится ветер легковейный – жить прекрасно!И распускается в густой тени садовойЦветок магнолии лилейный – жить прекрасно!И нежно шепчутся под белыми цветамиСереброструйные бассейны… Жить прекрасно…Гуляют женщины, гарем покинув, всюду,Чадрой закутавшись кисейной – жить прекрасно!И смотрят вслед им страстными очамиМужчины, сидя у кофейной… Жить прекрасно!А теплой ночью светит полумесяцЯнтарной лампою елейной – жить прекрасно…И-ах! красавица! Спеши на узкий дворик —Целуй Беккира иль Гуссейна… Жить прекрасно!

Медленной и качкой походкой группа проходит по сцене к купальне и исчезает. Часть ее, преимущественно татарки, задерживаются у фонтана. Среди них – ГУЛЬСУМ.

ПЕРВАЯ ПРИСЛУЖНИЦА

Какое утро! Как поют цикады!

ВТОРАЯ (подставляя руку под фонтан)

Как капельки алмазные звенят —Динь-зинь! динь-зинь! динь-зинь!

ГУЛЬСУМ

А вы и рады,Без дела встав, болтать часы подряд!

ТРЕТЬЯ

Оставь, старуха! Всем нам и в гаремеТвоя уж надоела воркотня…Гудишь, как шмель: шу-шу, шу-шу!

ГУЛЬСУМ

Не время!

ПЕРВАЯ

Как? наконец-то мы дождались дня,Что выпустили нас из пестрой клетки,Из задних комнат ханского дворца, —И видим мы весну, и эти ветки,И эту синь без края, без конца!Ах, улететь бы ввысь – и петь на зорях,Став золотистой иволгой…

ВТОРАЯ

Иль статьКозулей легкой! Прыгать там на взгорьях…

ТРЕТЬЯ

Иль быть форелью, чтоб в прудах играть

ЧЕТВЕРТАЯ

Иль мотыльком в садах…

ГУЛЬСУМ

Ну замололи!Точь-в-точь шумливых мельниц жернова.К чему нам, женщинам, мечтать о воле?Запрячьте в рот вы глупые слова,Из головы повыкиньте-ка грезы!

(Первой.)

Тащи свой таз!

(Второй.)

Кувшин свой не свали!

(Третьей.)

Неси мыла!

(Четвертой.)

Ты – полотенца!

ПЕРВАЯ (проходя мимо беседки и протягивая руку к цветам)

Розы…

ГУЛЬСУМ (грубо толкая ее)

Не для тебя, рабыня, расцвели!Для нашей старшей или младшей ханши:На сласти – первой, на духи – второй.

ТРЕТЬЯ

Об этом мы знавали, бабка, раньше,Да позабыть желается порой!Им всё: чуреки нашего печенья,И покрывала нашего шитья,И песни грустные – им в услажденье,И сладостный каймак – им для питья!Мы спины гнем, а им лишь ножкой топать,Валяться в кошмах, миндалинки грызть…

ВТОРАЯ

Да по щекам нас для веселья хлопать!

ЧЕТВЕРТАЯ

Да нас со зла щипать в плечо иль кисть!

ГУЛЬСУМ (замахиваясь на них)

Цыц, глупые! Иль захотели плетки?Давно Буру вас, видно, не учил.

ДЕВУШКИ разбегаются.

ТРЕТЬЯ (насмешливо)

Всё ж наших ханш владенью – срок короткий:Хан светлый их обеих разлюбил!

ПЕРВАЯ

И, может быть, полюбит он, прекрасный,Меня…

ВТОРАЯ

Нет, он, верней, меня возьмет!Я помню взор его единый страстный…

ЧЕТВЕРТАЯ

А я давно им потеряла счет!

ТРЕТЬЯ

Меня он обнял раз в хрустальных сенях —И нежно улыбается с тех пор…Как знать? Не завтра ль ползать на коленяхВы будете передо мною?

ГУЛЬСУМ

Вздор!День ото дня Узбек наш беспечальней,И хоть в гарем давно не входит он,Но нынче, повелев им быть в купальне,Он лицезреньем осчастливит жен.

(Меняя тон)

Да, очень ему нужно вас, развратниц,Что старицы достойной не почтят,Молитвой не отметят даже пятниц.Ну-ну, вперед, вы – сборище козлят!

ДЕВУШКИ, недоверчиво перешептываясь и ритмично покачиваясь, уходят.

ГУЛЬСУМ садится на скамью у фонтана и начинает подремывать.

ЯВЛЕНИЕ 2

Входит БУРУ Это – безобразно-тучный, безбородый человек с хитрыми глазками и писклявым голосом.

БУРУ

Вставай, Гульсум! Вставай, дурная баба!Что ждешь, глаза тараща на БуруИ отдуваясь? Фу, совсем ты жаба,У водоема сникшая в жару!Готово ль всё?

ГУЛЬСУМ

Не долго б приготовить,Когда б девчонок слушаться меня,Не передразнивать, не пустословитьУчил ты лучше… С ними – хлопотня!А ты и сам сейчас ко мне с насмешкой:Я – жаба? Я?.. Так знай: ты – жирный вол!

БУРУ

Помалкивай! Да ковыляй, не мешкай, —Да чтобы всё в порядке я нашел!

ГУЛЬСУМ уходит.

Обидеть норовит больней ехидна!Что ж: телом – вол, умом я – скорпион.

(Смотрит вглубь сада)

Однако ханшам не терпелось, видно —Спешат сюда, краснеют, как пион,А сами рады ханскому приказу…Та – что арбуз, а эта – что ковыль!Мои бы были – не взглянул ни разу!Что в них хорошего?

(Уходит к купальне)

ЯВЛЕНИЕ 3

АЙШЭ и ЭМЕНЭ в сопровождении приближенных женщин, первая – пожилых, вторая – молоденьких, идут по саду и в ожидании садятся, разделившись на группы, на скамьях.

ЭМЕНЭ (прислужнице)

Ах, Зенжифилль!Смотри, какие у меня подвески!То – жемчужины из индийских вод.А шапочка? Цвет вишневый, нерезкий…Не правда ли, он так ко мне идет?А видела бы ты мою рубаху.То – паутинный шемаханский шелк…Сегодня, коль угодно то Аллаху,Понравлюсь хану я! Он знает толкВ искусных женщинах…

АЙШЭ (другой прислужнице)

Ну, погляди-ка,Как притирание? Ведь хорошо?Белила – снег! Румяна же – гвоздика!Лицо мое, как в юности, свежо.А косы – золото!.. Я их, Фатима,Шафраном красила… Не отрекусь.Клянусь Аллахом, буду я любима,Как прежде, ханом!.. Он имеет вкусК роскошным женщинам…

ЭМЕНЭ (пересмеиваясь со служанкой)

Хвались, старушка!А смоет всю красу твою вода, —Увидит хан одно: что, как подушка,Дрябла ты безобразно и толста.

АЙШЭ (услыхав ее слова)

Не хвастайся и ты, из тряпок кукла!Разденешься – увидит хан тогда,Что выглядишь от платьев ты округлой,Сама ж, как вешалка для них, худа.

ЭМЕНЭ

Молчи же ты, гаремная неряха!

АЙШЭ

Молчи ты, уличная егоза!

ЭМЕНЭ

Сырое тесто! Тыква! Черепаха!

АЙШЭ

Гнилой орех! Веретено! Оса!

Они набрасываются друг на друга.

ЯВЛЕНИЕ 4

Те же и БУРУ Он разнимает ханш.

БУРУ (подобострастно кланяясь)

О, госпожи! Вы обе, без сомненья,Достойны самых искренних похвал.Прекрасные ж, вы лучше от сравненья…Сам Магомет подобных жен не знал.Одна – что солнце на своей вершине,Другая же – что месяц молодой!Одна – что розовеющая дыня,Другая же – что финик золотой!Коли одна – карбункул, роза, пава,Другая – перл, мимоза, соловей!Различные красой, равны вы, право…Так успокойтесь в ревности своей!

АЙШЭ и ЭМЕНЭ, любезно улыбаясь, приближаются друг к другу.

АЙШЭ

Я не сержусь. Какая мне охота?И так меня стомило в этот зной…

ЭМЕНЭ

И я не гневаюсь. Как можно? Что ты?Сейчас лицо подернет желтизной.

БУРУ (в сторону)

Вот – души кроличьи, умы овечьи!Довольно было пары льстивых слов…Досадно даже тратить красноречьеДля этих идольчиков без голов!

АЙШЭ

Как мил убор твоей чадры кисейной!

ЭМЕНЭ

Как прихотлив узор твоих шальвар!

АЙШЭ

Как будешь ты стройна в воде бассейна.

ЭМЕНЭ

Как будешь ты бела! Ко мне ж загарПристал…

АЙШЭ

Я знаю средство – побелеешь.Умойся лишь настоем из цветка.

ЭМЕНЭ

А я тебе совет дам – похудеешь.Лишь съешь, запекши в хлеб, три корешка.

ЯВЛЕНИЕ 5