— Я — телохранитель, мисс Джермен.

— Но как вы им стали?

— Такой вопрос обычно задают проституткам, — сухо отрезал он. — Я служил в Секретной Службе США. Меня послали в Париж охранять президента во время визитов. Здесь мне понравилось, я вышел в отставку и занялся частной практикой.

Я покосился на его бесстрастное лицо и спросил:

— Давно это было?

— Несколько лет назад.

Значит спиваться он начал уже в Париже. Как следствие частной практики.

Девушка поинтересовалась:

— А вы, мистер Кейн?

— Я бизнес-консультант. В основном работаю на английские фирмы, экспортирующие товары на континент.

Мэгенхерд бросил:

— Я думал, вы участник французского Сопротивления.

— Нет, мистер Мэгенхерд. Несмотря на распространенное в некоторых кругах мнение, французское Сопротивление было французским, а не английским или американским. Я служил в управлении особых операций. Меня забросили сюда, чтобы наладить систему снабжения — и только. Дрались французы, я всего лишь поставлял им оружие.

Харви спросил:

— Где вы действовали?

— Париж, Овернь. Пришлось покрутиться как раз в этих местах, организуя снабжения.

Мэгенхерд буркнул:

— Ага, будто поняв, почему Мерлен нанял именно нас; значит ему повезло — я этого пока не понимал.

— Ловили? — небрежно поинтересовался Харви.

— Один раз.

— Как ноги?

— Хожу.

Девушка вмешалась:

— О чем вы?

— Гестапо, — пояснил Харви. — Рассказывают, что иногда они никак не могли решить, виновен тот или нет. Тогда его отделывали цепями по ногам и отпускали. Зато когда потом его ловили снова, пусть с новыми документами и под другой фамилией, все что нужно было сделать — взглянуть на ноги, и тут же становилось ясно, что человека уже допрашивали. И дело было сделано.

Помолчав, девушка меня спросила:

— С вами это проделали?

— Да.

— Простите.

Тучи успели разойтись, солнечные блики легли на зелень холмов. Дорога стала совсем узкой и извилистой, скорость резко упала. Еще немного — и мы оказались на проселке, вившемся через сосновый бор.

Я перешел на вторую скорость и запротестовал:

— Куда вы меня загнали? Дайте заглянуть в карту!

Харви покачал головой.

— Не мешало бы!

Я становился слишком раздражительным: за рулем провел уже девять часов, не спал и того больше. К тому же захудалые шоссе — совсем не то, что скоростные магистрали. Я устал, хотел есть, но еще больше — выпить. И покосился на Харви. Может быть, когда пойду звонить Мерлену, удастся пропустить за углом стаканчик — другой.

Проселок снова перешел в асфальтированное шоссе, сосны кончились.

— Я же говорил… Где остановимся поесть? — поинтересовался Харви.

— В ближайшей деревне. Мисс Джермен купит что-нибудь поесть, пока я звоню Мерлену.

— Сделаю. Хотелось бы поесть горячего, но вы опять скажете, что в ресторане слишком опасно.

— Я скажу, что это рискованно, мисс Джермен. И все, что я могу сделать, — это свести риск к минимуму.

Помолчав, она сказала:

— Пока наша поездка кончится, мне наверняка надоест смотреть, как вы избегаете риска.

— Вполне возможно. Но может надоесть и сам риск.

И часу не прошло, как мы добрались до небольшой деревушки — кучки домов и лавок старой каменной кладки у подножия холма. Потихоньку миновали магазинчик — он же газетный киоск и парикмахерская, жандармерию с трехцветным флагом и объявлением, что ночью за помощью следует обращаться в соседний дом, и наконец попали на крохотную площадь.

— Нет смысла останавливаться в другом месте, — объяснил я, не дожидаясь вопросов. — Если остановиться на шоссе, незнакомая машина привлечет еще больше внимания. Мы тут особо не задержимся.

Перейдя через площадь к почте, я зашел в телефонную будку и заказал телефонистке разговор с адвокатской конторой Мерлена. Слушают ли его телефон? Вряд ли рискнут проделать такую штуку с известным парижским адвокатом, но в полиции наверняка задумались, что известно Мерлену о Мэгенхерде: значит знают и о связи между ними.

Секретарша ответила, что шеф занят. Я настаивал, что не для меня, и требовал срочно его позвать. Назвался я Канетоном.

Мерлен взял трубку.

— Простите, инспектор, — хитрюга — адвокат не дал себя поймать и сделал так, чтобы я знал о полицейском в его кабинете. Потом заговорил: — Ах, мсье, мне очень жаль, но землемеры…

Мне было наплевать на всех землемеров на свете. Следовало бросать трубку и бежать. Но тогда инспектор сразу насторожится. Нужно было поддержать разговор и заодно извлечь из него какую-то пользу.

— Пришлось свернуть с прямого пути на «крысиную тропу» — я быстро говорил по-английски, рассчитывая, что слухач не успеет понять, а Мерлен справится. — Хорошо бы послать на корабль телеграмму от имени нашего общего друга, чтобы сбить всех с толку.

Он снова стал распространяться о ленивом землемере, который в разгар сезона торговли недвижимостью…

— Постараюсь позвонить вечером, когда определюсь с ночлегом. Вас прослушивают? Если да, скажите, что цена на дом поднимется.

Он меня уверил, что цены останутся прежними. Ведь должны же они учитывать его репутацию как адвоката. Я хмыкнул в трубку и сказал:

— Спасибо, Анри. Пока вы не занялись другим делом, купите мне симпатичный домик в деревне, где никто не слышал о полиции и иностранных воротилах, ладно?

Он заверил меня в самом горячем участии к моим делам.

Мокрый с головы до ног, я повесил трубку и вышел из кабины. Переходя площадь, я думал, какую только что совершил глупость. Если телефон просушивался, или решат вдруг выяснить, откуда был звонок, — нам конец. Блуждая среди холмов, концентрическую волну погони не обогнать. Но нужен целый штат сотрудников, чтобы прослушать все телефонные разговоры Мерлена за день, так что единственная опасность — если их записывают. Но он сказал, что нет…

Спор с самим собой привел меня прямиком к кафе. Я заказал двойной «марч» и купил пару пачек «житан». За минуту я покончил с выпивкой, еще столько же выяснял, как добраться до Лиможа, который находился как раз в противоположной стороне от цели нашей поездки.

Когда я садился в машину, Харви с интересом повел носом. Я бросил сигареты на сиденье.

— Одна пачка вам.

Сам завел мотор и осторожно выехал с площади.

— Что у нас на ленч?

Мисс Джермен сообщила:

— Хлеб, сыр, паштет, сардины, вишневый пирог. И еще бутылка красного вина и «Перрье».

— Я буду «Перрье», — сказал я. — Поскольку за рулем.

— Я тоже, — присоединился Харви. — Я стреляю, и даже не пропустил рюмочку в кафе.

Пришлось изобразить удивление.

Он улыбнулся, немного кисло. Но, может быть, улыбка на его лице всегда казалась кислой.

— Я не возражаю. Но прекрасно понимаю, как тянет промочить глотку, когда душа горит.

9

Мы ели на ходу. Девушка делала бутерброды с паштетом и сыром. Попыталась открыть банку с сардинами, пролила масло на себя, чертыхнулась, выбросила банку в окно и сообщила:

— Похоже, мы остались без сардин.

Мэгенхерд хмыкнул.

После вишневого пирога я закурил и почувствовал себя гораздо лучше: если полиция попытается оцепить все кругом, еще не значит, что нас поймают. Мы почти добрались до Оверни, а там я знал когда-то каждую тропинку…Гестапо уже пыталось когда-то меня перехватить.

Прекрасно понимая, что оптимизм мой вызван скорее двойным «марчем», чем едой и знанием здешних мест, я знал, что его действия хватит часа на два, но за это время немало чего могло случиться.

Харви спросил:

— У кого заночуем?

— У друзей.

— По Сопротивлению?

Я кивнул.

— Уверены, что они все еще тут? И все еще друзья?

— Найдем кого-нибудь. Выбор есть. Когда-то один из наших маршрутов проходил через эти места, и нам помогали множество местных крестьян.

Мы миновали Ля Куртин — большой военный лагерь, пустой и тщательно ухоженный, с караульными на каждом углу. Затем спустились в долину Дордони.

Мэгенхерд спросил:

— Мистер Кейн, когда мы спорили об отношении к полиции, вы заявили, что о морали говорить не будете. Почему?

Мы с Харви переглянулись. Старый хрыч за несколько часов не произнес ни слова — и неужели разродился?

— Ну, я спокойно отношусь к людям, которые спешат в Лихтенштейн, чтобы избежать налогов.

— Вы могли сказать «уклониться», мистер Кейн.

— Нет, мистер Мэгенхерд. Разницу я знаю. Уклоняться незаконно, а вы, конечно, законов не нарушаете.

— Но поступаю аморально?

— Мораль — вещь сложная. Вы поддерживаете фирмы во Франции, Германии, Италии, но не власти этих стран. Только и всего.

— Любая власть может решить, что ей недостает моих денег, и вполне законно постановить, что я их должен ей отдать.

Голос его скрежетал, как стальные шестеренки.

— Так поступить никто им не мешает. И если я заплачу, то стану глубоко моральным человеком.

— Сомневаюсь, мистер Мэгенхерд. Я бы сказал: вы или согласны платить, или нет. А вот должны ли вы платить — уже другой вопрос. Не нужно смешивать закон с моралью.

— Вы можете объяснить разницу?

— Не думаю. Но мораль границы не меняют.

Харви хмыкнул. Мэгенхерд помолчал.

— Но тогда, помогая мне, вы попадаете в щекотливое положение, мистер Кейн… Мсье Мерлен сказал по телефону, что вы хотели гарантий моей невиновности по выдвинутому против меня обвинению, и того, что мне нужно спасти свое состояние, а не украсть чужое. Значит вы хотели убедиться, что с моралью у меня все в порядке. — В его голосе все так же звучал металл.

— Мораль — вещь относительная, мистер Мэгенхерд. Сейчас я бы сказал, что мораль на вашей стороне, а не бандитов из Тура. Вы никому не угрожаете, а вас пытаются убить. И мне легко себя уверить, что я — на правой стороне.