Гренадер

За час пограничники управились. Помост в половину человеческого роста поднялся как по мановению волшебной палочки: новенький, с пылу с жару, аппетитно пахнущий свежеспиленным деревом. Настил выложили гладкостругаными досками. Солнце, наконец-то заглянувшее в приграничную зону, заиграло теплым светом на жёлтой древесине. На столбы натянули толстый «морской» канат в два ряда. Даже табуретки спроворили для отдыха бойцов между раундами.

Саблин волновался. Пожалуй, немец не врал. Наверняка действительно тренировался, оттачивал удары на челюстях подчинённых. Чего нельзя было сказать о Саблине. Конечно, поручик поддерживал форму. Нагружал себя вместе с гренадерами кроссами и полосой препятствий и в ринг выходил порой, но настоящими боксёрскими тренировками это не назовешь. Четыре года прошло с тех времён, когда он занимался боксом всерьёз, а сейчас…

Но, может, это и к лучшему.

В уговоренное время от буковой рощи двинулась процессия. В окружении автоматчиков шёл гауптман — в спортивных трусах, кедах и майке с имперским орлом. В боксёрских перчатках. Позади, среди солдат с оружием, мелькнула офицерская фуражка. Ясно, зрители. Наверное, все, кто был не занят по службе, направились поглазеть на состязание. Поглазеть и поддержать морально, а если понадобится, то и огнём. Вон пулемёты в гнёздах наверняка нацелены на ринг.

Саблин надел свой бывалый, вылинявший от пота и солнца тренировочный комплект, взял у чехов старенькие кеды и сейчас видом своим явно проигрывал крепкому, статному немцу. Ладно, не на свадьбу собрались…

Процессия приблизилась. Гауптман отделился от толпы, вместе с ним пошли двое: атлетически сложённый мужчина в спортивном костюме и унтер-офицер в форме, но без оружия. Секундант и рефери, понял Саблин. Он искоса глянул на своего секунданта Урядникова. Прапорщик знал толк в боксе, мог в нужный момент поддержать морально и подсказать. Но одеться попристойнее не догадался, рохля, толкался рядом в выцветшей гимнастёрке и замурзанных галифе. Ну да пусть его, сказано же, не на свадьбу. Немцы подошли.

— Мой секундант, — представил лейтенант, — фельдфебель Рунге. Рефери в ринге — унтер-офицер Гросс. Меня зовут Карл Дитмар. Наши условия: бьёмся до нокаута. Раунды по три минуты, количество раундов неограниченно. Количество нокдаунов не учитывается.

Да, «ганс», который Карл, крепко тебя зацепило в тридцать четвёртом, подумал Саблин, но вслух сказал:

— Гвардии поручик российской армии Иван Саблин. Мой секундант прапорщик Анисим Урядников. Условия приняты. Прошу. — Он указал на ринг, на тот его угол, где к столбу была привязана красная ленточка. Дань уважения сопернику — красный угол для фаворита.

Сам поднялся в синий угол, который для претендента. Нырнул под канаты, продышался, оглянулся.

С одной стороны помоста столпились немцы, с другой — сгрудились чешские пограничники. Из гренадеров только пара-тройка крутилась в поле зрения, но и те скоро пропадут. Подпрапорщик Карамзин замер у подвешенного рельса с секундомером в руке.

Унтер, исполнявший роль рефери, вышел в центр ринга.

— Ахтунг! — поднял он руки, посматривая на боксёров.

Карамзин ударил в рельс — гонг!

— Бокс! — крикнул унтер и свёл ладони. Бойцы двинулись навстречу друг другу.

4

Да, тевтон стал сильнее, это Саблин почувствовал сразу, и опытнее стал после давней той встречи, и расчётливее. С дурочки не лез, держал дистанцию и с удобной для него позиции выбрасывал вроде несильные, но точные и жёсткие удары левой. Американцы называют их «джебами».

А за джебами держал наготове правую руку. Правая у него сильная, это Саблин помнил. Но и возвращает он её после удара не сразу, это поручик помнил тоже. Вот только нокаутировать тевтона сегодня в планы Саблина не входило…

Первый раунд бойцы кружили по рингу, присматривались. Гонг. Во втором опять примеривались, пробовали короткие наскоки, малые серии и одиночные удары. Гонг. Урядников в перерывах поливал голову Саблина водой, растирал набрякшие от ударов подглазья и лоб. А поручик просматривал пространство за рингом и видел: количество зрителей с немецкой стороны постепенно прибывает. Это хорошо, на это вся надежда.

В третьем раунде немец попал, да так, что Саблин чуть не рухнул на настил. Чудом удержался на вмиг ослабевших ногах, вошёл в клинч. Провисел на немце до спасительного гонга. За минуту перерыва восстановился, понимая, что это только начало.

С четвёртого раунда Саблин начал продуманно подставляться. Он позволял бить себя больше и больше. Уходил в углы, прижимался к канатам и принимал град ударов — на плечи, руки, в голову, по корпусу. Иногда изворачивался и слегка отрезвлял тевтона сильным боковым или прямым ударом, затем вновь уходил в глухую защиту, позволяя противнику войти в раж:.

Зрители, поначалу молча наблюдавшие бой, теперь непрерывно свистели и кричали: по-немецки и по-чешски, смачными местными и постными германскими ругательствами, подстёгивая боксёров. Глаза Саблина заплывали, но и через щели разбухших век он различал, как всё больше немцев выбирается из леса. Кто-то бегом присоединялся к толпе у ринга, кто-то наблюдал бой от кустов, опасаясь командиров, но любопытство и азарт побеждали, и количество зрителей постепенно увеличивалось.

«Эй, Фридрих! Там господин гауптман делает фарш из русского!» — такие, наверное, возгласы слышались в расположении немецкой роты. И очередной Франц, Густав или Пауль не выдерживал: отрывался от письма домой, бросал ковыряться в двигателе «хорька», а кто-то, чего греха таить, и оставлял пост. Ненадолго и недалеко, лишь глянуть одним глазком, но ведь оставлял!

Пятый, шестой, седьмой раунды! Гонг! Гонг! Гонг! Вновь ринг. Восьмой раунд!

Саблин чувствовал, как тают силы. Не та подготовка, не тот кураж! Теперь подставляться уже не было необходимости, всё происходило естественным путём. Карл, неутомимый, как машина, обрабатывал голову и корпус, бил жёстко и умело. Вот прилетел незаметный хук справа, и настил ринга больно ударил по лицу и груди.

«Айн!.. Цвай!.. Драй!..» — отсчитывал немецкий унтер, склоняясь над русским боксером, и отмахивал рукой.

Саблин поднялся, цепляясь за канаты. Он больше не смотрел за ринг, он вообще уже плохо различал что-либо вокруг, но прозвучало: «Бокс!» — и пришлось вновь поднять перчатки к лицу.

Гонг!

За три минуты девятого раунда поручик ещё дважды побывал на настиле. Губы превратились в кровоточащие лепёшки, левый глаз заплыл почти полностью. Всё лицо превратилось в уродливую маску. Саблин стоял из последних сил, ноги почти не держали.

Капитан обещал — до обеда! — стучало в мозгу вместе с током крови. Ведь должен же быть какой-то знак?! Что-то должно произойти!..

— Это… ваш-бродь… — горячечно шептал в перерыве Урядников. — Давайте я его из нагана, да и дело с концом! А? Сколько ж можно-то?..

— Не сметь! — хрипел поручик. — Они… первые… должны… Не сметь…

Гонг — и он вновь шагнул в ринг.

Но всему наступает конец. От кустов, неразборчиво выкрикивая и размахивая бумажкой, бежал немецкий связист. «Герр гауптман! Герр гауптман!» — только и смог разобрать Саблин. В глазах всё плыло, фигура в сером мундире бежала наклонно к горизонту. Карл Дитмар прекратил боксировать, поднял руку, обернулся на крик. Обернулись и секундант — фельдфебель Рунге, и рефери в ринге — унтер-офицер Гросс. А Саблин тяжело повис на канатах.

— Герр гауптман, радиограмма! — Связист протискивался сквозь ряды зрителей, те расступались неохотно. Наконец серая фигура добралась до помоста, подала бумагу офицеру. Немец пробежал глазами текст.

— Donnerwetter! Молите Бога, поручик, что я не имею возможности покончить с вами. К сожалению, состязание придётся прервать, у меня приказ от начальства.

— Приказ перейти границу? — прохрипел разбитым ртом Саблин.

Немец только глазом зыркнул, собираясь нырнуть под канаты.

— Бросьте, Карл, — хрипло крикнул поручик. — Весь мир знает, какого рода приказ вы ждали от своего фюрера. Не даёт вам покоя Чехословакия. А у России, между прочим, с этой республикой договор о взаимной помощи. В том числе и военной. Вторжение автоматически переводит вас в разряд противника. А противника мы бьём…

Карл Дитмар, обернувшись к Саблину, взирал на него уже с нескрываемым удивлением. А Саблин продолжал:

— Либо вы и шага не ступите за нейтралку, либо сразу прикажите своим солдатам сложить оружие, построиться в две шеренги и поднять руки. Право слово, герр гауптман, только так можно избежать потерь.

— Поднять руки? — не поверил ушам тевтон. — Вы мне предлагаете капитулировать? — И рассмеялся заливисто, как смеётся человек, услышавший действительно смешную шутку. — Моравия будет нашей в течение двадцати четырёх часов!

— Так точно, господин офицер, капитулировать, — гнул своё Саблин, обвиснув на канатах. Слова давались ему с большим трудом, разбитые губы нещадно саднило. — У меня тоже приказ командования: воспрепятствовать попытке вашего подразделения пересечь границу Чехословакии любыми возможными способами.

— Вам дважды повезло, поручик, — гауптман угрожающе наклонил голову. — Во-первых, я вас не нокаутировал на глазах у подчинённых. Уже за это вы должны быть мне благодарны. Во-вторых, из уважения к вам, как к мужественному бойцу, я не стану превращать заставу в пылающий факел. При условии, конечно, что это вы с пограничниками сдадите оружие и построитесь в две шеренги. Так мы действительно избежим кровопролития. — Пренебрежение сквозило во взгляде тевтона, больше он не видел в Саблине ни соперника, ни противника. — Солдаты! — повернувшись к подчиненным, зычно крикнул он. — Немедленно вернуться в расположение! Готовность номер один!

В частях вермахта готовность номер один означала готовность к атаке.

Их разделяло не больше двух метров: командира немецкой ударной группы и командира российского гренадерского взвода. Из последних сил Саблин крикнул:

— Карл!

Немец обернулся. Рефлексы у тевтона были что надо, тут же вскинул перчатки к голове, встал в стойку, — но в следующий миг поручик оттолкнулся, используя пружинистую натянутость каната, — почти взлетел над рингом и совершенно немыслимым свингом — из-за головы, сверху, используя маховое движение, — обрушил кулак на челюсть германца, пробивая защиту.

Дитмар рухнул. Саблин повалился на него сверху. В следующий миг Урядников выхватил из сумочки, где держал губки, полотенца и прочую утварь боксерского секунданта, два нагана и направил оружие на Гросса и Рунге.

— Лечь! — громовым голосом проорал прапорщик. — Мордой вниз, сучьи дети! Или стреляю!

Скорее всего, немцы не понимали по-русски, но интонации и жесты были достаточно красноречивы. Наганы — тем более. Унтер и фельдфебель бросились на ринг рядом с боксёрами.

Толпа немецких солдат внизу покачнулась, отхлынула. Движение это было безотчётным, продиктованным не воинской выучкой или рассудком, но инстинктом застигнутой врасплох толпы. Лишь один из офицеров, выхватив люгер, кричал на подчинённых. И тут обращенная к немцам стенка помоста рухнула наружу, а оттуда — зло и нетерпеливо — высунулись рыла пулемётов ZB.26. Трёх из четырёх имеющихся. Четвёртый целился во вражеских солдат сверху, с вышки.

Пограничники быстро рассредоточивались, выхватывая припрятанное у помоста оружие, залегали. Количество взятых на изготовку чешских винтовок становилось всё больше с каждой секундой.

— Оружие на землю! Руки вверх! — заорал по-немецки выскочивший как из-под земли надпоручик Милан Блажек.

Вместо этого солдаты продолжали пятиться. Защёлкали беспорядочные выстрелы, кашлянул МП-38. И тогда в дело вступили пулемёты. Первые ряды немцев выкосило начисто. Остальные валились на землю, бросая оружие.

В следующий миг в лесу тяжко ухнуло, среди крон деревьев взметнулся чёрный, жирный султан дыма. Первый взрыв, затем второй, третий… Это рвались немецкие «специальные машины 222» вместе с гаубицами.

В буковой роще стихала короткая перестрелка. Гренадеры обезвредили пулемётные расчёты ещё при первых выстрелах со стороны нейтральной полосы. Застигнутый врасплох, дезорганизованный противник оказать сопротивления не смог, и теперь русские выводили оставшихся немецких солдат под дулами автоматов и трофейных пулемётов.

За десять минут всё было кончено. Бойцы ударной группировки вермахта топтались на ничейной полосе бывшей австрийской границы, вокруг стояли чешские пограничники с винтовками наперевес. Гауптман Карл Дитмар, сидя на настиле ринга и с трудом отходя от тяжёлого нокаута, смотрел на всё это со смертной тоской.

Отдельно лежали на земле укрытые плащ-палатками тела павших пограничников и гренадеров, русских и чехов, друг подле друга. В нескольких метрах — погибшие немецкие солдаты.

— Герр гауптман, — Саблин подошёл к Дитмару. Поручик успел умыться, Урядников обработал его избитое лицо, но речь офицеру давалась пока с трудом. — Вас и ваших людей я объявляю военнопленными. Впредь с вами будут обращаться соответственно статусу военнопленных, оговоренному Женевской конвенцией.

— Ты опять нокаутировал меня, русский. — Немец продолжал смотреть на своих пленённых солдат. — Но это не конец…

— Увидим.

Саблин ждал транспорт из Зноймо для конвоирования пленных. Блажек пошёл в избушку, связаться со штабом округа. Заверил, что задержек не будет. Милан пребывал в радостном, приподнятом настроении, серые глаза блестели, фуражку он залихватски сдвинул набок и постоянно улыбался. Дать отпор штурмовой группе вермахта силами пограничной заставы, пусть даже с помощью русских гренадеров, это было для него событием.

Спустя час Иван Ильич сидел на ступеньках помоста, отходя от бани, устроенной ему «Гансом» на ринге, когда хлопнула дверь, и надпоручик быстрой походкой направился в его сторону. Что-то изменилось в чешском офицере, Саблин не сразу понял — что. Блажек приблизился.

Улыбки, той чудесной открытой улыбки, что так шла Милану, не было и в помине. Наоборот, губы его сжались, превращая рот в горькую складку. Глаза потускнели, лицо осунулось, словно офицер заболел неожиданно тяжким недугом.

Он подошёл и проговорил севшим, надтреснутым голосом:

— Прости, Иван, у меня приказ. Час назад президент республики Чехословакии подписал документ, по которому Судеты отходят Рейху. Полностью и безвозвратно. Гитлер заявил, что инциденты на границе, если таковые имели место быть, досадное недоразумение. Вот такой приказ, считать нас всех досадным недоразумением. Оружие немцам вернуть, обеспечить беспрепятственный переход на свою территорию. Помочь собрать погибших.

Чех умолк. Саблин посмотрел на тела под плащ-палатками.

— Наших мы похороним сами, — тихо произнёс он. Трое гренадеров навечно останутся в чужой земле. Саблин испытующе заглянул в глаза надпоручика:

— Что у вас тут творится, Милан?

— Предательство, — прошептал тот. — У нас тут творится предательство, Иван. Господь видит, я желал сражаться за Родину. И мои подчиненные, все до единого солдата, готовы биться до последнего. Но политики не хотят воевать. Они продают нас, как щенят на птичьем рынке в Праге. Мне жаль, что так случилось, Иван, поверь. Мы поможем хоронить твоих бойцов с воинскими почестями, но… У меня приказ: немцев отпустить.

Саблин только кивнул. Слов уже не осталось.

— Ваше благородие, разрешите обратиться! — Он и не заметил, как сбоку подошёл подпрапорщик Сыроватко. — Срочная радиограмма!

Поручик взял бланк, пробежал глазами: «В связи с изменившейся обстановкой подразделению надлежит срочно вернуться в расположение батальона. Маршрут возвращения: вариант А. Командир Отдельного гренадерского батальона подполковник Осмолов».

Это означало, что в Зноймо их посадят на поезд до Словакии. И дальше обратным путём на Украину.

Чехи, опустив стволы винтовок, растерянно наблюдали, как немцы собирают оружие, строятся в колонну по два. Из-за движущихся фигур появился гауптман, пристально посмотрел в сторону помоста. Саблина он не видел, но думал наверняка о нём. И Саблин думал о немце: «Что ж, Карл, ты прав. Поединок только начинается».

В марте тридцать девятого гитлеровские войска заняли Чехословакию без единого выстрела.

Глава 2

Злые ветра Галиции

1

Авангард Третьей гвардейской дивизии в составе двадцать второго пехотного полка двигался ко Львову. Два стрелковых взвода, усиленные танками и отделением гренадеров в качестве разведки, шли впереди боевым дозором. До Золочёва колонна шла быстрым маршем. Дорога здесь была вполне приличная. Построенная ещё во времена австрийского владычества, она и поляками поддерживалась в должном состоянии. Мелькали одноэтажные домишки окраин, утопающие в яблоневых и грушевых садах, резные наличники, палисадники, «журавли» у колодцев.

Здесь обитали в основном украинцы и белорусы, русских они встречали с радостью. Выходили из домов: расшитые воротники, рубахи навыпуск, заправленные в начищенные сапоги шаровары. Снимали шляпы, кланялись. Или приветливо махали этими самыми шляпами русским воинам, женщины в нарядных сарафанах махали платками.

Колонна в три лёгких танка «Витязь» и в четыре трёхосных грузовика «Геркулес», выпущенных «Руссо-Балтом» специально для армии, вошла вглубь городка. Гремя траками, скрипя тормозами и поднимая тучи пыли, машины остановились на центральной площади, среди добротных каменных домов с высокими окнами и черепичными крышами, с лепниной и балконами. Пестрели вывески магазинов на польском и немецком языках. Костёл расположился немного наособицу, и легко угадывалась ратуша.

Но пусто было на площади и на улицах. Не гремели повозки по брусчатке мостовых, не гудели клаксонами авто. Не останавливались на тротуарах степенные паны в обязательных костюмах, при галстуках и с тросточками. Не спешили на рынок и в магазины женщины в расшитых блузах и юбках до пят. Тишина — настороженная, недобрая, угрожающая, как ружейный ствол, мелькнувший между кустов.

Лишь кое-где колыхнётся занавеска в окне, выдавая опасливое любопытство.

С брони танков посыпались пропитанные пылью и запахом солярки гренадеры. Тут же начали разбегаться по периметру площади, поводя стволами автоматов. Из люков высовывались чумазые от машинного масла танкисты, но машины покидать не спешили. Пулемёты на башнях зорко присматривали за окрестностями. Пехотинцы ловко прыгали через борта грузовиков, командиры выставляли боевое охранение. Мы на чужой территории, ребята, не терять бдительности!

Все чувствовали разницу. В Винницу входили, эх, как весело! Никакой стрельбы, наоборот, украинцы встречали русские войска как освободителей, избавителей от опостылевшей польской колонизации. Люди гурьбой валили на улицы. Цветы, улыбки, ладони, протянутые для рукопожатия. Всюду приветливые лица, здравицы на русском и украинском языках.

Немногочисленный польский гарнизон покинул город накануне. Люди в военной форме сели в грузовики немецкого производства, на украинских лошадей, и только пыль взметнулась на дороге, ведущей в «укохани Польска». Вместе с военными укатили и чины городской администрации, наместники и управляющие из Варшавы. Скатертью дорожка! Отряды самообороны, набранные прежней властью в основном из украинцев, распались сами собой. Оборонцы просто разошлись по домам.

Далее на пути полка лежали Проскуров, Волочиск и Тарнополь, и если в Проскурове ещё встречали цветами и улыбками, то от Волочиска начиналась Галиция. Долгое время была она австрийской, позднее — польской. Здесь перемешались русские и украинцы, поляки и евреи, белорусы и немцы. Но ополячивание славян проводилось настойчиво и жёстко: закрывались русские и украинские школы, православные церкви, повсеместно насаждалось всё инородное. Даже газеты издавались исключительно на польском языке. И всё же премьер-министр Колчак считал этот край частью Российской империи. И потому был дан приказ двигаться на запад.

Солдаты чувствовали: они на недружественной территории. И чем глубже продвигался полк в извечно спорные земли, тем отчётливее нарастало напряжение. Галиция затаилась. Галиция насторожилась. В Зборове уже имелась многочисленная польская община, появились немцы. Ни те ни другие не встречали русские танки цветами. Всё чаще попадались польские хутора, притихшие, будто не замечающие движения войск. Лишь изредка выйдет к плетню кто-то серый, безликий, посмотрит из-под шляпы с недобрым прищуром на пылящую колонну да сплюнет под ноги…

Впрочем, сопротивления не оказывали. Не появлялись из-за домишек пригибающиеся фигуры в защитной форме с оружием на изготовку, не звучали команды «К бою!», не взрёвывали моторы, не захлёбывался на чердаке пулемёт, не стреляли из окон и подворотен.

Летняя тишина плыла над полями и перелесками Галиции — сухая и пыльная. Время было здесь подобно стоячей воде, и даже грохот танковых моторов не мог изменить его едва заметного течения.

Колонна стала. Штабс-капитан Столбов, командующий дозором, подозвал командира гренадеров прапорщика Никифорова:

— Не нравится мне эта тишина, господин прапорщик. Или встречали бы хлебом-солью, или уже пальнули б на подходе. Всё понятнее, кто друг, а кто враг. Но краткий привал сделать необходимо. Пусть бойцы пожуют сухой паёк, танкисты зальют воду в радиаторы. Да и осмотримся заодно…

Никифоров был согласен со штабс-капитаном.

Разведданные, доведённые до войск перед наступлением, указывали, что сильных гарнизонов и войсковых соединений противника на территории Волыни, Подолии и Галиции нет. Пограничная стража тоже походила, скорее, на таможенных чиновников, чем на защитников рубежей. И всё же полное отсутствие хоть какой-то реакции на движение войск смущало. Создавалось впечатление, что подразделения Войска Польского получают приказ на отход лишь чуть приблизятся «Витязи» и «Геркулесы» русских.

Столбов закурил папиросу, прищурился от табачного дыма:

— Но для вас у меня есть особое задание. Пока мы здесь оглядимся, сажайте-ка вы своих архангелов на броню одного «Витязя» и прокатитесь километров тридцать. Как раз полпути до Львова. Посмотрите обстановку, доложите по радио. Если что, в бой не вступать, определить силы противника, доложить и ждать подкрепления. Вы, гренадеры, горячие головы. Знаю. Но прошу, даже приказываю, как командир дозора: только разведка.

— Слушаюсь! — козырнул Никифоров. — Всё сделаем в лучшем виде, господин штабс-капитан.

— Надеюсь. Ну с Богом, орлы. Стояла середина августа 1939 года.