19. …написавшего: «Воздух ясен, и деревья голы<…> Старый гномик над оконной нишей вновь зажег решетчатый фонарь». — Благодаря любезности С. З. Лущика, мы имеем возможность привести полный текст этого ст-ния С. Кесельмана 1914 г. по изд: Шелковые фонари: Стихи. Одесса, 1914. С. 24:
ЗИМНЯЯ ГРАВЮРА Воздух ясен и деревья голы, Хрупкий снег — как голубой фаянс; По дорогам Англии веселой Вновь трубит старинный дилижанс. Вечер тих. За дальней снежной крышей Гаснет в небе золотая гарь; У таверны, над оконной нишей Гном зажег решетчатый фонарь. У ворот звенит твоя коляска, Ты взошла на скользкое крыльцо, — У камина вспыхнувшая сказка Озарила бледное лицо. Наше счастье юное так зыбко В этот зимний, в этот тихий час, Словно Диккенс с грустною улыбкой У камина рассказал о нас. 20. Однако в темных, закопченных маленьких кирпичиках иных фабричных корпусов наглядно выступала старомодность девятнадцатого века викторианской Англии, Великобритании, повелительницы полумира. — Ср.: «А над Невой — посольства полумира» (О. Мандельштам. «Петербургские строфы». 1913).
21. …владычицы морей и океанов, именно такая, какою ее видел Карл Маркс. — Карл Маркс (1818–1883) жил в Лондоне с 1849 г. и до самой своей смерти.
22. …воображения, занятого воссозданием стихов все того же эскесса: «Вы плачете, Агнесса, вы поете<…> Над старой книгой в темном переплете весна качает голубой фонарь…» — Благодаря любезности С. З. Лущика, мы имеем возможность привести полный текст этого ст-ния С. Кесельмана по изданию: Огоньки. Литературно-художественный еженедельник. Одесса. 1918. 8 июня (27 мая). <С.1>:
АГНЕССА Лишь только в сумраке закроют двери И грусть моя сольется с полутьмой, Из синевы далеких повечерий Плывет в мечтах старинный Кентербери, Засыпан белой английской зимой. Я вижу Вас, притихшая Агнесса, И розы платья Вашего цветут То в церкви, где звенит простая месса, То у камина, где школяр-повеса В скрипучем кресле учит скучный ut. Я помню голос нежный и несмелый, Каштанов треск на золотых дровах, Когда померкнет день оледенелый, — И ветвь темно-зеленую омелы Над очагом веселым Рождества. Вы плачете, Агнесса, Вы поете О юности фарфоровой, — как встарь, Мелькают дни в стремительном полете: Над книгой сказок в ветхом переплете Весна качает голубой фонарь… Все тише песня синих повечерий; В глухом снегу сверкающей пурги Все призрачней старинный Кентербери. Бледнеет ночь — и у стеклянной двери Я слышу Ваши тихие шаги. 23. Он <эскесс> был замечательный пародист, и я до сих пор помню его пародию на входившего тогда в моду Игоря Северянина. — Чьи предреволюционные стихи настолько часто подвергались пародированию, что это дало повод современной исследовательнице назвать Северянина «пародической личностью» (Кушлина О. Б. Уж не пародия ли он? // Русская литература XX века в зеркале пародии: Антология. М., 1993. С. 117–118).
24. «Кто говорит, что у меня есть муж, по кафедре истории прозектор. Его давно не замечаю уж. Не на него направлен мой прожектор. Сейчас ко мне придет один эксцесс, так я зову соседа с ближней дачи, мы совершим с ним сладостный процесс сначала так, а после по-собачьи…» Свою пародию эскесс пел на мотив Игоря Северянина, растягивая гласные. — Манера Северянина читать свои стихи описана, например, в мемуарах Б. К. Лившица: «Как известно, он пел свои стихи — на два-три мотива из Тома: сначала это немного ошарашивало, но, разумеется, вскоре приедалось» (Лившиц Б. К. Полутораглазый стрелец. Стихотворения. Переводы. Воспоминания. Л., 1989. С. 457). В своей пародии С. Кесельман вышучивает не какое-то конкретное поэтическое произведение Северянина, но сюжеты и экзотический словарь сразу нескольких его ст-ний. Ср., например, в северянинском «Грандиозе» (1910): «Все наслажденья и все эксцессы // Все звезды мира и все планеты // Жемчужу гордо в свои сонеты, — // Мои сонеты — колье принцессы!», а также в его ст-нии «Письмо из усадьбы» (1910), написанном от лица истомившейся по любовнику женщины. Упомянем также о юмористическом рассказе С. Кесельмана «Муж», где сходная ситуация описана от лица любовника (См.: Молодой журнал. <Одесса>. 1913. № 1. С. 44–46). В этом же номере «Молодого журнала» были помещены «Литературные заметки» Г. Цагарели, где творчество Кесельмана характеризовалось следующим образом: «…несмотря на молодость поэта С. Кесельмана, в его стихах можно найти все признаки наличности поэтического темперамента и художественного чутья автора. Обстановка поэзии С. Кесельмана: вечер, сумерки. В полумгле неясные очертания предметов, людей, притихшие звуки. Я люблю стихи С. Кесельмана за их нежность, временами доходящую до сентиментальности, за тонкий, покрытый полупрозрачной дымкой рисунок» (Там же. С. 51).
25. …в полутемном зале литературного клуба, в просторечии «литературки», куда Петр Пильский, известный критик, пригласил через газету всех начинающих поэтов, с тем чтобы, выбрав из них лучших, потом возить их напоказ по местным лиманам и фонтанам, где они должны были читать свои стихи в летних театрах. — Подробнее о «Литературке» (Одесском Литературно-Артистическом обществе) см., например: Азадовский Константин. Александр Биск и одесская «Литературка» // Диаспора. Новые материалы. I. Париж-СПб., 2001. «Кружок молодых поэтов» был организован журналистом и фельетонистом Петром Моисеевичем Пильским (1879–1941), который 27 мая 1914 г. напечатал в одесских газетах следующее объявление: «Поэтам Одессы. Этой зимой возникла мысль об устройстве вечера молодых поэтов юга <…>. Я прошу молодых поэтов собраться в литературном клубе сегодня в 9 час. вечера» (Цит. по: Лущик С. У истоков южно-русской литературной школы // Дерибасовская-Ришельевская. Одесский альманах. 2002. № 10. Одесса. С.195). 15 июня 1914 г. состоялся вечер «Кружка молодых поэтов» в курзале Хаджибейского лимана (дачное место под Одессой).
26. На этом отборочном собрании, кстати говоря, я и познакомился с птицеловом и подружился с ним на всю жизнь. — История знакомства К. с Э. Багрицким подробно описана К. в мемуарном очерке «Встреча» (См.: Катаев В. П. // О Багрицком 1936). Эдуард Григорьевич (Годелевич) Багрицкий (наст. фамилия Дзюбин, 1895–1934) был одним из ближайших друзей К. одесского периода. Согласно воспоминаниям С. Г. Гехта, Багрицкий «читал наизусть <…> стихи В. Катаева, которые вряд ли помнит сам Катаев» (Гехт С. // О Багрицком 1936. С. 239). Однако в 1935 г. К. говорил Г. И. Полякову, что Багрицкий «мог сделать безумную гадость человеку, ничего ему не сделавшему» (Спивак. С. 140). Над своим программным ст-нием «Птицелов» Багрицкий работал с 1918 по 1926 г. Ср. также в его автобиографической поэме «Февраль» (1933–1934): «Как я, рожденный от иудея, // Обрезанный на седьмые сутки, // Стал птицеловом — я сам не знаю!» Заглавие «Птицелов» носит одна из главок мемуаров о Багрицком К. Г. Паустовского (См.: Паустовский К. Г. // О Багрицком 1973. С. 47).
27. Я думаю, он считал себя гениальным и носил в бумажнике письмо от самого Александра Блока, однажды похвалившего его стихи. — Ср. у Ю. Олеши: «Также был еще в Одессе поэт Семен Кессельман, о котором среди нас, поэтов более молодых, чем он, ходила легенда, что его похвалил Блок… Этот Кессельман, тихий еврей с пробором лаковых черных волос…» (Олеша 2001. С. 115). Вдова С. Кесельмана уверяла, «что никогда не слышала от мужа о блоковском письме: „Не может быть, чтобы он не сказал бы ей об этом“» (разговор 27 июля 1978) (Сообщено С. З. Лущиком).
28. Птицелов написал на него следующую эпиграмму: «Мне мама не дает ни водки, ни вина. Она твердит: вино бросает в жар любовный; мой Сема должен быть как камень хладнокровный, мамашу слушаться и не кричать со сна». — Эту эпиграмму приводит в своих воспоминаниях об Э. Багрицком и З. Шишова: «Об одесском поэте Семене К., который появлялся в обществе исключительно об руку с мамашей, Эдя написал: <далее следует текст эпиграммы. — Коммент.>» (См.: Шишова З. К. // О Багрицком 1936. С. 198).
29. Одно из его немногочисленных стихотворений (кажется, то, которое понравилось Блоку) считалось у нас шедевром. Он сам, читал его с благоговением, как молитву: «Прибой утих <…> Но знает кормчий ваш седой, что ходят по морю святые и носят звезды над водой…» — Благодаря любезности С. З. Лущика мы имеем возможность привести полный текст этого ст-ния С. Кесельмана 1913 г. по изданию: Одесские новости. 1915. 22 марта (4 апреля). С. 2 (возможно, К. предположил, что именно это ст-ние понравилось Блоку потому, что оно позднее было перепечатано в известном петроградском журнале: Новый Сатирикон. 1916. № 49 (1 декабря). С. 5):
СВЯТОЙ НИКОЛАЙ Прибой утих. Молите Бога, Чтоб был обилен наш улов. Страшна и пениста дорога По мутной зелени валов. Печальны песни нашей воли, Простор наш древен и велик, Но нас хранит на зыбком поле Прибитый к мачте темный лик. Туманны утренние зори, Плывет сентябрь по облакам; Какие сны на синем море Приснятся темным рыбакам? Темна и гибельна стихия, Но знает кормчий наш седой, Что ходят по морю святые И носят звезды над водой. 30. <После революции эскесс> поступил на работу в какое-то скромное советское учреждение, кажется даже в губернский транспортный отдел, называвшийся сокращенно юмористическим словом «Губтрамот». — На самом деле, после революции С. Кесельман работал юрисконсультом в одесском Гостиничном тресте. В Губтрамоте служил персонаж популярной одесской песенки М. Э. Ямпольского «Ужасно шумно в доме Шнеерсона…» Соломон. Эта песенка цитируется в повести К. Г. Паустовского «Время больших ожиданий» (подсказано нам Н. А. Богомоловым).
31. …во время Великой Отечественной войны и немецкой оккупации вместе со своей больной мамой погиб в фашистском концлагере в раскаленной печи с высокой трубой, откуда день и ночь валил жирный черный дым… — С. Кесельман умер своей смертью, от сердечной болезни, перед войной. В начале оккупации вдова поэта, Милица Степановна Заркова, опасаясь надругательства над могилой мужа, убрала с кладбища и спрятала надгробную табличку с именем Кесельмана. Мать поэта скончалась задолго до этого, не позднее самого начала 1930-х гг. (Сообщено С. З. Лущиком).
32. Не могу взять грех на душу и назвать их подлинными именами. Лучше всего дам им всем прозвища, которые буду писать с маленькой буквы, как обыкновенные слова: ключик, птицелов, эскесс… — Читатели по-разному отнеслись к этому приему К. Одни принялись увлеченно разгадывать «псевдонимы», под которыми автор «Венца» спрятал персонажей своего произведения (см., например: Боярский И. Литературные коллажи // http://www.pereplet.ru/text/boyarskiy.html). Другие участвовать в предложенной К. «литературной викторине» желания не изъявили (см. предисловие к настоящему комментарию).
33. Исключение сделаю для одного лишь Командора. — Владимира Владимировича Маяковского (1893–1930), чей «псевдоним» в «АМВ», по замечанию современного исследователя, отразил сочетание в Маяковском «бендеровского озорства с величественностью Каменного Гостя» (Ронен О. «Инженеры человеческих душ»: к истории изречения // Лотмановский сборник. 2. М., 1997. С. 393). В «АМВ» о В. Маяковском говорится часто, но понемногу, вероятно, потому, что до этого он уже побывал одним из главных героев катаевской повести «Трава забвенья»(1964–1967) (далее ТЗ). О портрете Маяковского в ТЗ не жаловавшая Катаева Л. Ю. Брик писала Эльзе Триоле (6.5.1967 г.): «Все наврано!! Все абсолютно не так» (Лиля Брик — Эльза Триоле. Неизданная переписка. (1921–1970). М., 2000. С. 510). См. также иронические строки из ст-ния Маяковского «Соберитесь и поговорите-ка» (1928): «Мы знаем, // чем // фарширован Катаев, // и какие // формы у Катаева», а также реплику Маяковского об очерке К. «То, что я видел» (Литературная газета. 1929. № 11), прозвучавшую в выступлении поэта на Дне комсомола Красной Пресни 25 марта 1930 г.: «Очень часто говорят, что писатель должен войти в производство, а для этого какой-нибудь Катаев покупает за сорок копеек блокнот, идет на завод, путается там среди грохота машин, пишет всякие глупости в газете и считает, что он свой долг выполнил. А на другой день начинается, что это — не так и это — не так» (Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: в 13-ти тт. Т. 12. М., 1959. С. 426). Несмотря на столь жесткую критику, К. все же отстаивал свой очерк. См. его записку в изд-во «Земля и Фабрика»: «В РИО Зиф’а. Согласен на перепечатку очерка „То, что я видел“ в сборнике о социалистическом соревновании. Валентин Катаев» (ОР ИМЛИ. Ф. 107. Оп. 1. Ед. хр. 22). По сведениям, исходящим от недоброжелателей К., в последний вечер жизни автора «Во весь голос» К. «подсказал Маяковскому выход», «крикнув ему вслед: „Не вздумайте повеситься на подтяжках!“» (Гофф. С. 21).
34. …он <Командор> уже памятник и возвышается над Парижем поэзии Эйфелевой башней, представляющей собой как бы некое заглавное печатное А. Высокая буква над мелким шрифтом вечного города. — Аллюзия на поэтический цикл В. Маяковского «Париж» (1924–25). В 1925 г. этот цикл вышел отдельной книжкой, причем на обложке работы А. М. Родченко было помещено крупное фото Эйфелевой башни.
35. А, например, щелкунчик. — Осип Эмильевич Мандельштам (1891–1938). Его отношение к К. было двойственным. С одной стороны, в своей «Четвертой прозе» (1929/30) О. Мандельштам назвал К. «мерзавцем» (См.: Мандельштам О. Э. Шум времени. М., 2002. С. 166). С другой стороны, согласно воспоминаниям Н. Я. Мандельштам, «О. М. хорошо относился к Катаеву: „В нем есть настоящий бандитский шик“, — говорил он» (Воспоминания. С. 298). Ср. в конспекте, который Н. А. Подорольский вел на вечере К. 14.03.1972 г.: «С Мандельштамом дружили» (ОР РГБ. Ф. 831. Карт. 3. Ед. хр. 64). Заслуживает быть упомянутым то обстоятельство, что в 1930-е гг. К. помогал семье Мандельштамов материально. Свидетельство В. В. Шкловской-Корди: «Осип Эмильевич говорил Катаеву: „Почему ты так… Назначь мне сто рублей в месяц. Тебе это ничего не стоит. Но регулярно. Чтобы мне не просить каждый раз“» (Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников. М., 2002. С. 108). В письме-доносе Н. И. Ежову от 16.3. 1938 г. ген. секретарь СП СССР В. П. Ставский сообщал: «Его <Мандельштама. — Коммент.> поддерживают, собирают для него деньги, делают из него „страдальца“ — гениального поэта, никем не признанного. В защиту его открыто выступали Валентин КАТАЕВ, И. ПРУТ и другие литераторы, выступали остро» (Цит. по: Поляновский Э. Гибель Осипа Мандельштама. СПб. — Париж, 1993. С. 126). См. также протокол допроса О. Мандельштама от 17.05.1938 г. (Шенталинский В. А. Рабы свободы: в литературных архивах КГБ. М., 1995. С. 247). Появление в «АМВ» прозвища Мандельштама вслед за прозвищем Маяковского было «предсказано» в ТЗ, где описана встреча этих двух поэтов в магазине Елисеева: Мандельштам «был в этот момент деревянным щелкунчиком с большим закрытым ртом, готовым раскрыться как бы на шарнирах и раздавить Маяковского, как орех» (ТЗ. С. 360).
36. …он сам однажды, возможно даже бессознательно, назвал себя в автобиографическом стихотворении с маленькой буквы: «Куда как страшно нам с тобой, товарищ большеротый мой. Ох, как крошится наш табак, щелкунчик, дружок, дурак! А мог бы жизнь просвистать скворцом, заесть ореховым пирогом… Да, видно, нельзя никак». — Приводимое К. стих. О. Мандельштама 1930 г. на самом деле обращено к жене, Надежде Яковлевне Мандельштам (урожд. Хазиной) (1899–1980).
37. Ю. О. я уже назвал ключиком. Ведь буква Ю — это, в конце концов, и есть нечто вроде ключика. А остальные прописные О иллюминаторов были заглавные буквы имен его матери и жены. — Ольги Владиславовны Олеши и Ольги Густавовны Суок (о них см. примеч. № 284, 315).
38. Подобно донне Анне, скрестившей на сердце руки, мы видели неземные сны, но, проснувшись, тотчас забывали их. — «Донна Анна спит, скрестив на сердце руки, // Донна Анна видит сны…» (Ал. Блок. «Шаги Командора», 1912). Цитата из этого блоковского ст-ния (ключевого подтекста сразу нескольких эпизодов «АМВ») в данном случае предсказывает появление Э. Багрицкого уже в следующем абзаце произведения К. Чтение Багрицким «Шагов Командора» описано многими мемуаристами, например, Г. Н. Мунблитом: «Прочел он „Шаги командора“, в которых по-блоковски волшебно и страшно описаны последние часы „познавшего страх“ Дон-Жуана. В тех местах, где, словно звон погребального колокола, повторяется имя донны Анны, Багрицкий понижал голос и почти пел, раскачиваясь и притоптывая ногой» (Мунблит Г. Н. Рассказы о писателях. М., 1989. С. 31).
39. …некогда, давным-давно, еще до первой мировой войны, до моего знакомства с ключиком, птицелов стоял на сцене дачного театра. — В своей автобиографии Э. Багрицкий сообщает, что стихи он «начал писать» в 1912–1913 гг. (См.: Багрицкий Э. Стихотворения и поэмы. СПб., 2000. С. 229). Однако те два ст-ния, которые цитирует далее К., написаны в 1915 г. Речь в этом эпизоде «АМВ» идет о 1914 г.
40. Отсутствие гимназического пояса, а также гимназическая куртка со светлыми пуговицами, обшитыми для маскировки серой материей, делали его похожим на выгнанного ученика или экстерна: предосторожность не лишняя, так как учащимся средних учебных заведений строго запрещались публичные выступления. За это беспощадно выгоняли с волчьим билетом. — Ср. в мемуарах Б. Б. Скуратова о том, как они с Э. Багрицким посещали одесскую пивную, «обмотав пуговицы ученических тужурок специально изготовленными черными коленкоровыми лентами и запрятав подальше форменные фуражки» (Скуратов Б. // О Багрицком 1973. С. 47). В мемуарном очерке К. «Встреча» молодой Багрицкий предстает «юношей в форменной куртке с отрезанными пуговицами» (Катаев В. П. // О Багрицком 1936. С. 177).
41. Наш товарищ из аристократов, барон-фон, одолжил мне свою визитку, шелковый галстук с модным рисунком «павлиний глаз». — Катаевский приятель Владимир фон Дитрихштейн (1889–1967). Его шаржированный портрет см.: ТЗ. С. 226–228.
42. — Нам с башен рыдали церковные звоны, для нас подымали узорчатый флаг, а мы заряжали, смеясь, мушкетоны и воздух чертили ударами шпаг, — рыча и брызгая слюной, выкрикивал птицелов. — Чуть более обширный отрывок из этого, по-видимому, не сохранившегося ст-ния Э. Багрицкого 1912 или 1913 г., приведен в мемуарах К., напечатанных в сборнике: О Багрицком 1936. С. 182.
43. …зловеще перекошенный рот при слове «смеясь» обнаруживал отсутствие переднего зуба. — Ср. в мемуарах З. Шишовой: «У Багрицкого было всего три изъяна: не хватало переднего зуба, не сгибался палец на правой руке, и щеку пересекал шрам („фистула“ — знали мы, „сабельный шрам“ — думали девушки)» (Шишова З. К. // О Багрицком 1973. С. 67) и А. Штейнберга: «…на ржавой кровати в белом войлочном ламаистском халате, как буддийский монах из Тибета, поджав под себя ноги, сидел громадного размера мужчина с огромной копной волос цвета перца-соли и с выбитым передним зубом» (Штейнберг А. К верховьям. М., 1997. С. 303).
44. Слова «чертили ударами шпаг» он подкреплял энергичными жестами, как бы рассекая по разным направлениям балаганный полусвет летнего театра воображаемой шпагой. — Ср. с описанием манеры чтения стихов молодым Э. Багрицким в мемуарах П. Ершова: «Багрицкий <…> охотно и блестяще читал свои поэмы (у него и лирические стихи превращались в поэмы), широко размахивая рукой, подчеркивая музыку стиха <,> особо скандируя» (Зеленая лампа. С. 3).
45. …и даже как бы слышался звук заряжаемых мушкетонов, рыдание церковных звонов с каких-то башен — по всей вероятности, зубчатых — и прочей, как я понял впоследствии, «гумилятины». — Упрек, которым советские критики отделывались от ранних стихов автора «Смерти пионерки». Ср. с признанием самого Э. Багрицкого, сделанным С. И. Липкину в 1920-м г.: «„Я его любил, но теперь с ним прощаюсь, другая жизнь у нас, хочу ею дышать“» (Липкин С. И. Страничка автобиографии // Липкин С. И. Декада. М., 1990. С. 7). См. также в «Стихах о поэте и романтике» (1925) Багрицкого: «Депеша из Питера: страшная весть // О черном предательстве Гумилева».
46. Птицелов принадлежал к той элите местных поэтов, которая была для меня недоступна. — Ср., например, у А. Биска: «Самым талантливым мы считали Багрицкого, мы все увлекались его первыми стихами, в них было много силы и красок, бесшабашной удали» (Цит. по: Азадовский Константин. Александр Биск и одесская «Литературка» // Диаспора. Новые материалы. I. Париж-СПб., 2001. С. 122) и у А. Е. Адалис: «В юности, в Одессе, Эдя считался нашим главарем» (Адалис А. // О Багрицком 1973. С. 256).
47. …для этой элиты выпускались альманахи квадратного формата, на глянцевой бумаге, с шикарными названиями «Шелковые фонари», «Серебряные трубы», «Авто в облаках» и прочее в этом роде. — В альманахах «Серебряные трубы» (1915) и «Авто в облаках» (1915) Э. Багрицкий печатал свои стихи. В альманахе «Шелковые фонари» (1914) его произведения опубликованы не были.
48. — Когда наскучат ей лукавые новеллы, и надоест лежать в плетеных гамаках, она уходит в порт смотреть, как каравеллы из дальних стран плывут на темных парусах, — читал птицелов с упоением свою знаменитую «Креолку», — от палуб кораблей так смутно тянет дегтем… И прочее. — Неточно цитируется ст-ние Э. Багрицкого «Креолка» 1915 г. (в котором, отметим, появляется «смеющийся мулат»; эти строки К. намеренно (?) не цитирует. В одной из последующих сцен «АМВ» поэзия Багрицкого будет сопоставлена с поэзией Б. Пастернака — «мулата»).
49. Видимо, все это он позаимствовал из пиратских романов Стивенсона, которые, читал на уроках, пряча под парту журнал «Мир приключений». — Ср. в рассказе К. «Бездельник Эдуард» об излюбленном времяпрепровождении Э. Багрицкого: «…он совершенно не вставал с постели, с утра до ночи читал романы Стивенсона, отрываясь от чтения лишь для еды» (БЭ. С. 17).
50. Он ютился вместе со всеми своими книгами приключений, а также толстым томом «Жизни животных» Брема — его любимой книги. — «Крепче Майн-Рида любил я Брэма! // Руки мои дрожали от страсти, // Когда наугад раскрывал я книгу… // И на меня со страниц летели // Птицы, подобные странным буквам, // Саблям и трубам, шарам и ромбам» (Из поэмы Э. Багрицкого «Февраль», 1933–1934).
51. Он ютился <…> на антресолях двухкомнатной квартирки (окнами на унылый, темный двор) с традиционной бархатной скатертью на столе, двумя серебряными подсвечниками и неистребимым запахом фаршированной щуки. — Ср. в записях Ю. Олеши: «…мне вспомнилась его затхлая еврейская квартира в Одессе, с большими и неуютными предметами мебели, с клеенкой на обеденном столе и окнами, выходящими в невеселый двор <…> Багрицкий болел бронхиальной астмой, унаследованной им от отца, разорившегося, а может быть, не успевшего разбогатеть торгового маклера, которого я видел только один раз, выходящим из дверей с керосиновой лампой в руках» (Олеша 2001. С.170). Ср., однако, в записях Г. И. Полякова об имущественном положении отца поэта, Годеля Дзюбина (втор. половина 1860-х-1919?): «Семья была средней зажиточности, с достатком, имелась домашняя работница» (Спивак. С. 91). Ср. также в мемуарах Б. В. Бобовича: «Жили Дзюбины на Ремесленной улице в маленькой двухкомнатной квартире, уютной, хорошо прибранной» (Бобович Б. Эдуард Багрицкий. К 75-летию со дня рождения // Книжное обозрение. 1970. № 44. С. 10).
52. Его стихи казались мне недосягаемо прекрасными, а сам он гением. — Там, где выступ холодный и серый водопадом свергается вниз, я кричу у безмолвной пещеры: Дионис! Дионис! Дионис! — декламировал он на бис свое коронное стихотворение… — Здесь и далее неточно цитируются строки из ст-ния Э. Багрицкого «Дионис» (1915).
53. Даже небольшой шрам на его мускулисто напряженной щеке — след детского пореза осколком оконного стекла — воспринимался как зарубцевавшаяся рана от удара пиратской шпаги. — Ср. в цитировавшихся выше в комментарии воспоминаниях З. Шишовой, а также в мемуарах Б. Б. Скуратова: «Он сидел на широкой кровати с черной повязкой на долго не заживающей ране на щеке (последствия флюса)» (Скуратов Б. Б. // О Багрицком 1973. С. 49).
54. Прошло более полувека <…> Угон самолетов уже стал делом обыкновенным. — В частности, 11 апреля 1974 г., то есть — в том же году, когда К. путешествовал по Европе, террористическая организация Народный фронт освобождения Палестины захватила самолет с заложниками в городе Аль-Хаис (Саудовская Аравия).
55. …я вспомнил давнее-предавнее время и наше путешествие с папой и маленьким моим братом, братиком — Евгением Петровичем Катаевым (псевд. Петров, 1903–1942), о взаимоотношениях которого с К. жена автора «АМВ», Эстер Катаева, вспоминала: «Когда Валя откуда-нибудь приезжал, первое, что он делал, это звонил Женьке» (МК). Выразительную деталь давнего итальянского путешествия семьи Катаевых в Италию, касающуюся будущего Евгения Петрова, находим в романе К. «Разбитая жизнь, или волшебный рог Оберона», где рассказывается, что «в Милане возле знаменитого собора его сбил велосипедист, и он чуть не попал под машину» (Катаев В. П. Собр. соч.: в 10-ти тт. Т. 8. М., 1985. С. 82–83).
56. <Гомер> даже эмпиричен, как и подобает подлинному мовисту: что увидел, то и нарисовал, не стараясь вылизать свою картину. «Бессонница, Гомер, тугие паруса. Я список кораблей прочел до половины…» Оказывается, простой список кораблей — это не статистика, а поэзия. — Неточно цитируется одноименное ст-ние О. Мандельштама 1915 г.
57. …он, изнемогая от приступов астматического кашля, в рубашке и кальсонах, скрестив по-турецки ноги, сидел на засаленной перине и, наклонив лохматую нечесаную голову, запоем читал Стивенсона, Эдгара По или любимый им рассказ Лескова «Шер-Амур», не говоря уж о Бодлере, Верлене, Артюре Рембо, Леконте де Лиле, Эредиа, и всех наших символистов, а потом акмеистов и футуристов. — Имена из этого списка кочуют из мемуаров в мемуары об Э. Багрицком. Исключение: свидетельство К. о том, что поэт любил рассказ Н. С. Лескова «Шерамур (Чрева-ради юродивый)» (1879).
58. Он первый из нас, левантинцев, ушел в ту страну, откуда нет возврата, нет возврата… — Левантинцев — то есть потомков европейцев, смешавшихся с сирийскими и ливанскими арабами. В данном случае К. шутливо называет левантинцами одесситов. Ср. в статье В. Б. Шкловского «Юго-Запад» (1933) об Одессе: «Город, когда-то бывший городом анекдотов, город русских левантинцев <…> Одесские левантинцы — люди культуры Средиземного моря — были, конечно, западниками» (Шкловский. С. 471, 472). Ср. также у К. Г. Паустовского: «У нас в Советском Союзе есть свои „левантийцы“. Это „черноморцы“ — <…> люди <…> жизнерадостные, насмешливые, смелые и влюбленные без памяти в свое Черное море» (Паустовский К. Г. Золотая роза // Паустовский К. Г. Повести. М., 1980. С. 647–648).
59. Раз уж я заговорил о птицелове, то не могу не вспомнить тот день, когда я познакомил его с королевичем. — Сергеем Александровичем Есениным (1895–1925). Достоверность некоторых страниц «АМВ», посвященных взаимоотношениям К. с этим поэтом, весьма сомнительна. Создается впечатление, что их шапочное знакомство под пером мемуариста сознательно преображено в закадычную дружбу. Ср., например, с не подтвердившимся (в чем будет иметь возможность убедиться читатель этого комментария) предположением Е. А. Евтушенко: «Может быть, <…> история его <К. — Коммент.> драки с Есениным, когда они катились по лестнице из квартиры Асеева, <…> есть плод безудержно щедрой фантазии?» (Литературная газета. 1997. 12 февраля. С. 13).
60. Кажется, они — птицелов и королевич — понравились друг другу. — О восприятии С. Есениным поэзии Э. Багрицкого см. в мемуарах В. Б. Шкловского: «Это было на углу Тверской и Леонтьевского переулка. Сюда нас привел с улицы Есенин. Есенин был с молодым, похожим на него, белокурым человеком <Багрицким. — Коммент.>. Тот был повыше Есенина и с таким же, как будто уже налитым водою, бледным лицом. Багрицкий читал „Стихи о соловье и поэте“ <…> Есенин не слушал, не принимал» (Шкловский В. Б. // О Багрицком 1936. С. 295).
61. Разговорившись, мы подошли к памятнику Пушкину и уселись на бронзовые цепи, низко окружавшие памятник, который в то время еще стоял на своем законном месте, в голове Тверского бульвара, лицом к необыкновенно изящному Страстному монастырю нежно-сиреневого цвета, который удивительно подходил к его маленьким золотым луковкам. — Памятник А. С. Пушкину был открыт в начале Тверского бульвара в 1880 г. (скульптор А. Опекушин, архитектор И. Богомолов). На том месте, где сейчас находится Пушкинская площадь, в 1646 г. была построена церковь Страстной Богоматери (в церкви находилась икона Богородицы, где были изображены также орудия, которыми мучили Христа). В 1654 г. был основан Страстной монастырь. В 1937 г. он был снесен, а площадь переименована из Страстной в Пушкинскую в связи со 100-летием со дня гибели поэта. В 1950 г. здесь было закончено устройство сквера, и на площади был установлен перенесенный с Тверского бульвара памятник Пушкину.
62. Недаром же Командор написал, обращаясь к Александру Сергеевичу: «На Тверском бульваре очень к вам привыкли». — Из ст-ния В. Маяковского «Юбилейное» (1924).
63. Желая поднять птицелова в глазах знаменитого королевича, я сказал, что птицелов настолько владеет стихотворной техникой, что может, не отрывая карандаша от бумаги, написать настоящий классический сонет на любую заданную тему <…>
Птицелов взял у королевича карандаш и на обложке толстого журнала «Современник», который был у меня в руках, написал «Сонет Пушкину» по всем правилам: пятистопным ямбом с цезурой на второй стопе <…> Что он там написал — не помню.
Королевич завистливо нахмурился и сказал, что он тоже может написать экспромтом сонет на ту же тему. Он долго думал, даже слегка порозовел, а потом наковырял на обложке журнала несколько строчек.
— Сонет? — подозрительно спросил птицелов.
— Сонет, — запальчиво сказал королевич и прочитал вслух следующее стихотворение: — Пил я водку, пил я виски, только жаль, без вас, Быстрицкий! Мне не нужно адов, раев, лишь бы Валя жил Катаев. Потому нам близок Саша, что судьба его как наша. — Ср. в воспоминаниях И. А. Рахтанова о том, как Э. Багрицкий «в пятнадцать минут», на пари, должен был придумать стихотворение о медведе для детей. «Пари было выиграно» (Рахтанов И. Рассказы по памяти. М., 1960. С. 112–113). Свой вариант ст-ния о медведе (соревнуясь с Багрицким?) сочинил и Ю. Олеша, горделиво констатировавший в альбоме, составленном А. Е. Крученых: «Медведь. Сонет на заданную тему, написанный в 12 минут (честное слово!)» (РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр. 20. Л. 69). Приведем здесь текст этого сонета Олеши по автографу (РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр. 390. Л. 24):
МЕДВЕДЬ (ЭКСПРОМТ-ШУТКА) сонет Его лицо, как бронза или медь — Сожженное морозом, как пожаром — Под солнцем, что выкатывалось шаром, Он шел, чтоб победить иль умереть… Его хватал кустарник, точно сет<ь>, А он шагал, дыша огнем и паром, — Нож запылал, и, сломленный ударом, К ногам охотника упал медведь. И возвращался он, сугробы руша. Тяжелая за ним влеклася туша, Он уставал, он падал, изнемог. О, если бы, ножу слепому веря, Я, как охотник, уложил бы зверя И положил ковром у ваших ног. В записях Олеши рассказывается, как Багрицкий «в пять минут» сочинил сонет на тему «камень», дабы посрамить одесского «буржуазного профессора». Из этого испытания он также вышел победителем: «— Простите меня! — кричал профессор. — Я верю вам! Верю! Хоть и трудно поверить, но верю!» (Олеша 2001. С. 172–175). См. также у Л. Я. Гинзбург: «Одно из проявлений блестящего профессионализма Багрицкого — его пятиминутные сонеты <…> У меня сохранился автограф одного из этих сонетов-импровизаций. Написан он в Кунцеве, в январе 1928 года, на заданную мною тему: „Одесса“. Багрицкий написал его в шесть с половиной минут, то есть опоздал на полторы минуты. Он был огорчен этим, сердился и говорил, что мы, гости, мешали ему своими разговорами» (Гинзбург. С. 337). Экспромт Есенина был действительно записан на обложке журнала «Современник». (1925. Январь. № 1) (РГАЛИ. Ф. 3100. Оп. 1. Ед. хр. 250. Л. 5.). Он приводится с небольшой неточностью (у Есенина: «Нам не нужно…» и «только б Валя…»). Как «подмалевком» Есенин в данном случае воспользовался собственными строками «Я скажу: „Не надо рая…“» из ст-ния «Гой ты, Русь моя родная…» (1915). К. умалчивает о том, что он тоже принял участие в описываемом поэтическом соревновании. Приведем здесь сонет К. «Разговор с Пушкиным»:
Когда закат пивною жижей вспенен И денег нету больше ни шиша, Мой милый друг, полна моя душа Любви к тебе, пленительный Есенин. Сонет, как жизнь, суров и неизменен, Нельзя прожить, сонетов не пиша. И наша жизнь тепла и хороша, И груз души, как бремя звезд — бесценен. Нам не поверили в пивной в кредит, Но этот вздор нам вовсе не вредит. Доверье… Пиво… Жалкие игрушки. Сам Пушкин нас благословляет днесь: Сергей и Валентин и Эдуард — вы здесь? — Мы здесь. — Привет. Я с вами вечно. Пушкин. (Цит. по: Кошечкин С. П., Юсов Н. Г. Комментарий // Есенин С. А. Полн. собр. соч.: в 7-ми тт. Т. 4. М., 1996. С. 469). Сохранились автографы экспромтов К. и Есенина с комментариями автора «АМВ», датировавшего этот эпизод ранней осенью 1925 г.: «По условиям „конкурса“ на тему Пушкин (под памятником которого мы сидели) <надо было написать> каждый из нас должен был написать по сонету. Я, как весьма натренированный в этой форме, быстро накатал „сонет“. Есенин же долго слюнил карандаш, потел, сонета у него не вышло, и он написал вышеприведенные стишки» (курсивом в ломаных скобках отмечены зачеркнутые К. слова. РГАЛИ. Ф. 3100. Оп. 1. Ед. хр. 250. Л. 6.) Далее К. приводит стихи Есенина: «Не уходи <,> побудь со мной <,> // Ведь жизнь моя // как ночь темна. // Пил я водку <,> пил я виски <,> // Только жаль <,> без Вас, Быстрицкий <!> // Нам не нужно адов <,> раев <,> // Только б Валя жил Катаев <.> // Потому нам близок Саша <,> // Что судьба его <,> как наша» (Там же. Л. 7.) Под ст-нием К. приписал примечание: «Есенин допустил явную описку, написав „Быстрицкий“ вместо „Багрицкий“, т. к. стихи сочинялись на конкурс со мной и Багрицким, с которым я только что познакомил Есенина. В<.> Катаев» (Там же). Сонет Багрицкого не запомнился К., вероятно, потому, что он «сказал свой сонет наизусть» (Там же). В интервью, опубликованном уже после появления «АМВ» в печати, К. рассказал: «В одном месте (помните?) я цитирую сонет королевича — Есенина? Он в тот вечер был записан на обложке какого-то журнала. И вот, когда вышла книга, я неожиданно получил из Тбилиси от одного из читателей этот журнал» (Сов. культура).
