История Древнего мира. От истоков Цивилизации до падения Рима

Даже самый лучший царь не земле не всегда в состоянии обеспечить выживание своему народу перед лицом непреодолимого бедствия.

Но самый известный рассказ о потопе – несомненно, тот, что изложен в Книге Бытия. Господь решает очистить свое творение от разврата, поэтому велит Ною, «непорочному среди людей», построить ковчег, который спасет его и его семью от гибели.

Хлынул дождь, разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились, и воды поглотили землю.

Три культуры, три рассказа: слишком много совпадений в деталях, чтобы их не учитывать.[8]

Геологи XIX века, используя Книгу Бытия в качестве руководства, искали следы Великого Потопа и находили их: беспорядочные геологические слои, раковины на вершинах гор. Но медленное продвижение по земле ледового покрова – теория, впервые предложенная Луи Агассизом в 1840 году, – также объясняло многие из геологических явлений, относимых ранее к последствиям всемирного потопа. Вдобавок эта теория созвучна растущей в научной среде уверенности по поводу того, что эволюция мира была постепенной и поступательной, на нее влияли одни и те же последовательные процессы, она гладко двигалась вперед по предсказуемому пути, на котором уникальным и неповторяемым событиям нет места.[9]

И все-таки рассказы о Великом Потопе остались. Исследователи Месопотамии продолжали защищать идею о существовании реального наводнения – не всемирного, так как философски эта теория напрочь отвергается, но локального месопотамского, хотя и достаточно разрушительного, чтобы запомниться на тысячи лет. Археолог Леонард Вулли, известный по раскопкам Ура, написал: «Общего уничтожения человеческой расы, конечно, не произошло, не произошло даже полного уничтожения населения Дельты… но могло быть произведено довольно разрушений, чтобы оставить след в истории и определить лик эпохи».3 Ища следы наводнения, Вулли (что не удивительно) нашел их – десятифутовый слой осадков, отделяющих ранние месопотамские поселения от более поздних.

До потопа Райана – Питмана

Примерно через семьдесят лет Уильям Райан и Уолтер Питман предположили, что рассказы о Великом Потопе отражают не опустошительный общемесопотамский потоп, а память о постоянных наводнениях – «половодье, которое никогда не исчезало… [которое] выгоняло людей с их родных земель и заставляло находить новые места для жизни».4 По мере того, как таял лед и поднимался уровень Средиземного моря, там, где еще недавно была твердая земля, образовался пролив Босфор. Черное море вышло из берегов, навсегда затапливая деревни; спасшиеся люди уходили на юг и уносили с собой память о бедствии.

Менее красочные ответы тоже предлагались. Вполне возможно, рассказ о потопе представляет собой обобщенные опасения по поводу наводнений, которые, несомненно, постоянно происходили возле переплетающихся водных потоков, протекавших через Месопотамию.5 Или, быть может, рассказ об изменившем землю потопе отразил перемены, произошедшие при наступлении залива на север, когда поднимающееся море одно за другим поглощало целые поселения.

Каждое из этих объяснений имеет свое слабое место. Осадочный слой Леонарда Вулли, как открыли дальнейшие раскопки, слишком невелик, чтобы обозначать конец цивилизации в Месопотамии. К тому же он датируется районом 2800 года до н. э. – то есть самым расцветом шумерской цивилизации. Трудно понять, как несколько эпох подъемов и спадов воды, отступавшей и приходившей снова, могли трансформироваться в одно событие – потоп, который навсегда изменил лицо земли. И хотя подъем уровня залива, вероятно, затапливал деревни, вода наступала со скоростью один фут каждые десять лет или около того – не похоже, чтобы подобное могло вызвать столько страха.

Теория Райана и Питмана, основанная на образцах, взятых со дна Черного моря, более приемлема. Но это наводнение датируется примерно 7000 годом до н. э., что оставляет наш вопрос без ответа. Как рассказы о вселенском потопе пробились в устные предания многих народов, которые при любом подсчете в 7000 году до н. э. обитали очень далеко от Месопотамии?

В Китае, где за время построения шумерами их городов развились две независимые земледельческие культуры – Ян-шао и Луньшань – вероломный военачальник прорывает дыру в небесном пологе, и вода устремляется вниз, покрывая всю землю и затапливая всех вокруг; выживает единственная знатная дама, царица, которая находит убежище на вершине горы вместе с маленькой группой воинов. В Индии рыба предупреждает мудрого царя Ману, что надвигается громадное наводнение, и он должен построить корабль и забраться в него, как только вода начнет подниматься. «Воды смыли все три неба, – говорит нам Ригведа, – и спасся один Ману».6

Более захватывающими представляются рассказы о потопе у американских народов, некоторые из них несут черты удивительного сходства с месопотамскими преданиями – но, похоже, возникли задолго до появления христианских миссионеров, принесших с собой Книгу Бытия, хотя этот вопрос исследован в недостаточной мере. В версии майя «четыреста сыновей» выжили при потопе, превратившись в рыб; позднее они отпраздновали свое избавление, напившись вина, после чего поднялись на небеса и стали Плеядами. Внимательный читатель заметит здесь явную параллель с рассказом о Ное, в котором на небе также появляются знаки, а сам Ной напивается до бесчувствия, оказавшись на сухой земле. В Перу домашняя лама отказывается есть, а когда ее хозяин спрашивает, почему, лама предупреждает его, что через пять дней поднимется вода и затопит землю. Человек забирается на самую высокую гору, выживает и снова заселяет землю. При этом женщину он с собой не берет – что выглядит явным недосмотром.

Если все эти американские легенды о потопе сопоставить с месопотамскими мифами, то можно прийти к выводу, что потоп не мог произойти в 7000 году до н. э., как это предполагает историк Джон Брайт. Общее бедствие должно было иметь место около 10 000 лет до н. э., когда охотники перешли через Берингов пролив.7

Итак, что же случилось? Вода ринулась на мир человека; но кто-то предвидел, что бедствие уже на подходе, еще до того, как начался потоп.

После наступления вод земля высыхает. Людям приходится заново обживаться в мире, который стал гораздо жестче, чем был раньше. Многое было утеряно. В Книге Бытия Ною было сказано, что нужно убить животное, чтобы получить его мясо; в легенде о шумерском потопе боги оплакивают уничтожение мира:

Может, это голод уничтожил мир,А не потоп.Может, это мор унес человечество,А не потоп.8

Конечно, это не совпадение, что созданные в таком большом количестве стран рассказы начинаются с разгула водной стихии, которая должна отступить, чтобы человек смог начать существование на сухой земле. В легенде, созданной аккадцами и найденной на фрагментах табличек вместе с эпической поэмой о Гильгамеше, первые строки таковы:

Когда не поднялись еще небеса,И внизу, на земле, еще не возникла равнина,И даже бездна еще не раскрыла своих границ,Владычица хаоса Тиамат была им всем матерью.9

При создании мира морская суть Тиамат была убита, а половина ее тела заброшена на небо, чтобы смерть, приносящая соленую воду, не покрыла только что просохшую землю.

«Через год и один день сплошных облаков, – начинается легенда микстеков, – мир все еще лежал в темноте. Все было в полном беспорядке, вода покрывала ил и тину, которые тогда и были землей».10 «Это правда, – вторит ей индийская Сатапата-Брахмана. – Вначале была вода, ничего кроме моря воды». «Вначале, в темноте, не было ничего, кроме воды», – начинается миф африканского народа банту. И, наконец, то же самое повторяют более знакомые тем, кто воспитан в христианстве или иудаизме, слова Книги Бытия: «Вначале земля была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою».

Невозможно узнать, что же было разрушено водами. Но, подобно многим другим людям, шумеры сохранили миф о потерянном рае. В самой древней шумерской поэме «Энки и Нинхурсаг[10] этот рай описан как место, где

не убивает лев,волк не хватает овцу,нет там дикой собаки, пожирательницы детей,тот, чьи глаза болят теперь, не говорит: «Болят глаза мои»;тот, у кого болит теперь голова, не говорит: «Болит у меня голова».11

Но этот мир мечты, полный фруктовых деревьев и орошаемый свежими пресными потоками, оказался потерян для человека.

Мы все еще испытываем страх воды, страшась затопления освоенного нами мира, в котором обитаем. Посмотрите, как выразилась эта фобия в образе «Титаника»: палубы наклоняются, вода наступает, а офицеры, которые наверняка понимают приближение катастрофы, ничего не могут сделать, чтобы предотвратить ее. Рассказы о воде все еще пугают и привлекают нас. Как предполагает философ Ричард Маув: «образы, ассоциирующиеся с „рассерженными глубинами” имеют устойчивую власть над человеческим воображением вне связи с географией нашего обитания».

Но мы посягнули на территорию теологов и философов. Историки могут только зафиксировать, что варка пива существует столько же, сколько и землепашество, и что самое древнее вино в мире (найденное во время раскопок в современном Иране) относится к шестому тысячелетию. Потому что столько же, сколько человек выращивает зерно, он пытается вернуть назад, хотя бы временно, более радужный и добрый мир, который более невозможно найти на карте.

Глава третья

Появление аристократии

В Шумере примерно за 3600 лет до н. э. власть царей становится наследственной

После великого потопа шумерский царский список говорит нам, что новым центром царской власти становится город Киш, расположенный в северной части Шумера и окруженный хлебными полями.

Первым царем династии Киша был Гаур; далее власть перешла к правителю с величественным именем Гулла-Нидаба-Аннапад. Затем, спустя девятнадцать правителей, к власти пришел Энмебарагесси, двадцать второй по исчислению после потопа. Благодаря сохранившимся текстам мы знаем, что правление Энмебарагесси приходилось на 2700 годы до н. э. – для нас эта дата особенно ценна, так как это первая привязка к исторической хронологии.

Это все еще создает для нас проблему при описании шумерской истории между потопом (когда бы он ни был) и 2700 годом до н. э. После потопа цари больше не правили по тридцать шесть тысяч лет. Наоборот, время правления резко сократилось, и становилось все короче и короче. В целом 22 985 лет, 3 месяца и 3 дня прошло от наводнения и до того, как взошел на трон Энмебарагеси – фигура, которая нам не так уж и помогает, как можно подумать, учитывая точность счета. Специалисты по шумерской истории и литературе склонны именовать царей до потопа «мифическими», а царей после него – «полумифическими»; но, признаться, различие между ними ускользает от меня.

Большинство правлений (двадцать одно), прошедших до Энмебарагесси, описаны каждое одной строкой: имя правителя, длительность правления, и не более того. Единственное исключение из этого правила встречается практически на середине списка, когда Этана, тринадцатый царь[11] после потопа, внезапно выделяется из перечня своих бесцветных предшественников.

Этана, тот, который поднялся на небо,Тот, который земли твердыми сделал,Он правил 1560 лет,А Бали, сын Этаны —Он правил только 400 лет.

Тут заложено гораздо больше фактической информации, чем может показаться на первый взгляд.

Ко времени, когда возобновили составление царского списка, географические изменения территория Междуречья практически прекратились, и земли приобрели тот вид, который мы наблюдаем на современных картах. Линия залива переместилась на север. Пересекающие друг друга потоки, некогда орошавшие низменность, оставили после себя наносы осадочных пород; расстояние между руслами рек увеличилось, и в итоге образовались две реки с впадающими в них извилистыми притоками. Сегодня мы называем эти реки Евфрат и Тигр – названиями, которые дали им греки; в более древние времена западная река называлась Урутту, а более быстрая и бурная восточная, напоминающая стрелу в полете, именовалась Идиглат.[12]

Между этими двумя реками было построено множество городов. Археологи говорят нам, что к 3200 году значительная часть населения деревень изменила свой образ жизни, окончательно перебравшись за стены укреплений. Эти перемещения не всегда происходили мирно. Книга Бытия и рассказ о потопе рисуют нам интригующую картину раскола. Когда Ной начал отстраивать цивилизацию, его потомки разошлись по земле. На Шинаре – семитское название юга месопотамской равнины – строительство городов достигло особо высокого уровня. Увлеченные своим мастерством, горожане решили построить башню, достигающую неба – башню, которая дала бы повод для гордости не только на земле, но и перед самим богом. Этот акт самонадеянности привел к неразберихе с языками, непониманию и в конце концов к войнам.

Вавилонская башня, как и библейский потоп, находится в не поддающемся датировке прошлом. Но сам этот факт становится для нас окном в мир, где глиняные города, обнесенные крепостными стенами, воздвигаются по всей Месопотамии.1 Дюжина укрепленных городов, каждый из которых был окружен пригородами, растянувшимися радиально миль на шесть, боролись за главенствующее положение: Эриду, Ур, Урук, Ниппур, Адаб, Лагаш, Киш и так далее. По-видимому, в каждом из этих древних урбанистических центров проживало до сорока тысяч населения.

Каждый город находился под защитой бога, чей храм привлекал паломников из округи. И правящая верхушка этих городов протягивала щупальца влияния к округе, стремясь подчинить своей власти все большие территории. Пастухи и скотоводы приходили в город, чтобы принести дары богам, продать и купить товар, а также заплатить налоги по требованию священнослужителей и царей. Людям нужен был город для торговли и отправления обрядов – но город требовал столько же, сколько давал. Уравнительные отношения внутри более ранних групп охотников-собирателей – разрушились. Теперь существовала иерархия: город первичен, сельская местность вторична.

Примерно через десять поколений после потопа иерархия приобрела новую форму. Впервые люди заявили право на власть не благодаря своей силе или мудрости, а по праву крови.

Десятый царь Киша после наводнения, Атаб, стал первым, кому наследовал его сын, а затем внук. Эта династия из трех поколений – самое первое кровное наследование, зафиксированное в письменной истории. Но вслед за этим правителем становится Этана, захвативший трон силой, и в его случае возникают проблемы наследования власти иного рода.

Об Этане царский список говорит нам только то, что он «поднялся на небо» – причем эта деталь дана без разъяснений. Чтобы узнать больше, нужно обратиться к поэме, написанной значительно позже описываемых в ней событий. В этой поэме

Этана – благочестивый царь, верующий в богов, но у него огромное горе: нет детей. В своих молитвах он жалуется:

Я чту вас, боги, я уважаю вас, духи смерти!Толкователи снов, вы так старались привести меня в ярость,Боги, вы же приняли жертвоприношение из моих ягнят…Так смойте же с меня мой позор и дайте мне сына!2

В страшном сне Этана видит, что его город пострадает, если наследник трона не родится:

Захлебывался город Киш в рыданиях,Все горожане в траурных одеждах…Наследника Этана им не дал!

Огромной важности изменение появилось как нечто само собой разумеющееся: царская власть стала наследственной. Лидер, который сам взваливал на себя огромное бремя ответственности за людей, теперь просто рождался для этой задачи по праву крови. Впервые мы видим возникновение аристократии – класса, рожденного, чтобы править.

Боги посочувствовали Этане и явили ему ответ: он должен был вернуться на спине орла назад, на небо, где найдет растение жизни, секрет рождения сына. Далее табличка надколота и конец рассказа утерян. Но царский список говорит нам, что Бали, сын Этаны, правил после смерти отца – отсюда следует, что просьба была удовлетворена.

Неравенство по крови лелеялось. Как и сама идея царской власти, идея урожденной аристократии сохраняется до сих пор.

Следуя из положения, что те, кто рождены править, должны контролировать как можно большие территории, Этана «твердо закрепляет свои земли» за сыном.

Города Месопотамии были независимыми, во главе каждого стоял местный правитель. Но расположение в междуречье Киша стало толчком к утверждению превосходства этого города над остальными. В конце концов, в Шумере не было своего леса – здесь в небольших количествах росли только завезенные пальмы, являющие собой третьесортный строительный материал. Здесь не было камня, не было меди, не было обсидиана – не было ничего, кроме ила, глины, а также нескольких месторождений битума или асфальта, использующегося как масло в светильниках или как связующий материал в строительном растворе.

Первые города Шумера

Дерево нужно было доставлять с северо-востока, с гор Загрос, или же привозить с Ливанских гор, расположенных на северо-западе. Медь прибывала с южных Аравийских гор, ляпис-лазурь – из скалистых земель на севере и востоке; камень доставляли из пустыни на западе, а обсидиан – с далекого севера. В обмен шумерские города могли предложить сельскохозяйственные товары: зерно, одежду, кожу, гончарные изделия. Шумерские горшки и сосуды широко использовались и в маленьких поселках, и в городах по всей восточной Европе и северной Азии.

Часть торговых путей пролегала через пустыни на восток и запад, но наибольшее их количество проходило вверх и вниз по Тигру и Евфрату; старое название Евфрата, Урутту, означает «Медная река». Месопотамская низменность, как указывает археолог Чарльз Пеллегрино, представляла собой узкую полосу цивилизации: «оазис в тысячи миль длиной и шириной менее десятка миль».4 Если город, лежащий ниже по течению, хотел послать караван вверх по течению, в горы Ливана за кедровыми стволами, этот караван неизбежно должен был пройти мимо Киша. Царь Киша собирал свой процент с проходящего мимо его города потока богатств, он мог свить собственное гнездо, выщипывая по перышку у других.

К тому времени, когда сын Этаны унаследовал власть, Киш лишил старый город Эриду, расположенный южнее, статуса самого могущественного владения на равнине. К 2500 году цари других городов стали претендовать на титул «царь Киша» – как будто он превратился в некий почетный ярлык, демонстрирующий власть над остальными шумерскими городами.

Но таможенный сбор – это одно, а реальные завоевания – совсем другое. Этана и его родственники никогда не распространяли свои имперские замашки на другие города Шумера. Трудности при передвижении армий вверх и вниз по всей длине равнины могли удерживать царей Киша от попыток завоевания других городов – а, может быть, они просто не видели связи между размерами владений и статусом царской власти. Первый человек, построивший империю, пришел совсем из другого народа.

Глава четвертая

Создание империи

В долине реки Нил примерно в 3200 году до н. э. царь Скорпион объединяет северный и южный Египты, а Нармер из Первой династии завершает это объединение

Юго-западнее Шумера, южнее берегов Средиземного моря, армия во главе с первым создателем империи пронеслась долиной реки Нил.

Как и первые цари Шумера, царь Скорпион – полумифичен. Он не зачислен в царский список; он существует лишь как образ, вырезанный на рукояти церемониального оружия. Но, в отличие от первых царей Шумера, которых относят к смутному далекому прошлому, царь Скорпион почти попадает в реалии истории, зафиксированной письменно, предприняв попытку завоевать мир примерно в 3200 году до н. э.

Царь Скорпион был выходцем из африканского народа, который когда-то жил в долине Нила, на обоих его берегах. За много веков до его рождения – в дни, когда легендарный Алулим правил в более влажном и прохладном Шумере – долина Нила, скорее всего, была необитаемой. Каждый год сильнейшие дожди выпадали над южными горами, вода собиралась в долине, и устремлялись вниз по Нилу на север, к Средиземному морю, унося с собой верхний слой почвы. Эти наводнения были настолько страшными, что группки охотников и собирателей не осмеливались задерживаться на берегах реки. Они предпочитали селиться на более гостеприимных землях восточнее и западнее: либо на берегах Красного моря, либо в районе нынешней Сахары. В те годы климат на тех землях был более мягким и влажным, Сахара была покрыта травой. Археологи нашли под песками окаменевшие листья, деревья и останки диких животных.

Но более жаркий и сухой климат, который пришел на Месопотамскую равнину, иссушил также и Сахару. Люди из Сахары ушли на восток, к хорошо увлажняемой долине Нила. Благодаря тому, что количество дождей уменьшилось, разливы Нила стали более терпимыми; переселенцы обнаружили, что могут справляться с ежегодными паводками, выкопав резервуары, чтобы удерживать воду, пришедшую с разливом, и каналы, чтобы орошать свои поля в более сухие месяцы. Люди строили на берегах поселки, сажали зерно в черный ил, остававшийся после наводнений, и охотились на дикую живность болот: диких быков, гиппопотамов, крокодилов и птиц, а также ловили рыбу. Постепенно к ним присоединились другие люди, прибывшие с западных берегов Красного моря. Они стали первыми постоянными обитателями долины Нила – первыми египтянами.[13]

В отличие от Шумера, в долине Нила была дичь и рыба, камень, медь, золото, лен, папирус – опять же все, кроме дерева. Египтяне торговали с западом, чтобы получить слоновую кость, с востоком – ради раковин, с севера они везли полудрагоценные камни, но чтобы выжить, им был необходим только Нил.

Нил, главная жизненная артерия Египта, протянулся через долину в пятьсот миль длиной, местами стиснутой утесами, частично – по плоской равнине. Ежегодные паводки начинались в верховьях, там, где теперь находятся возвышенности Эфиопии далее вода мчалась вниз через Второй Большой порог к Первому Большому порогу, делала поворот там, где потом будут хоронить царей, и вырывалась на равнину, где наконец распадалась на множество проток, образуя дельту Нила.

Из-за того, что Нил тек с юга на север, египтянам было ясно, что любая другая река должна течь в обратную сторону. Судя по более поздним иероглифам, они использовали одно слово для обозначения понятий «север», «вниз по течению» и «затылок» – и другое для обозначения «вверх по течению», «юг» и «лицо»1; египтянин всегда ориентировался, повернувшись на юг, лицом к течению Нила. Со времен самых ранних поселений египтяне хоронили своих мертвецов на краю пустыни, развернув головами на юг, с лицами, повернутыми на запад, к пустыне Сахара. Жизнь приходила с юга – но Земля Мертвых находилась на западе, в стороне пустыни, куда люди исчезали, как пропали трава и вода.

Египтяне дали своей стране два различных имени. Земля, где ежегодный паводок оставлял ил, называлась Кемет, Черная Земля; черным был цвет жизни и воскрешения. Но позади Черной земли раскинулся Дешрет, мертвая Красная Земля. Линия между жизнью и смертью была такой четкой, что человек мог наклониться и положить одну руку на плодородную черную землю, а другую – на красную, выжженную солнцем пустыню.

Без сомнения, существование в экстремальных условиях привело к ускоренному развитию египетской цивилизации. Как и города Шумера, египетские города пережили расцвет к 3200 году до н. э. Нубт (который также назывался Надака), лежащий на пути с востока на запад, ведущем к золотым копям, стал самым мощным городом юга; Иераконполис, где обитало не менее десяти тысяч жителей, отставал от него совсем ненамного. Очень рано эти южные города стали восприниматься не как отдельные и суверенные, а частью единого государства. Белое царство (называвшееся также «Верхний Египет», так как оно располагалось выше по течению) управлялось царем, который носил цилиндрическую белую корону. На севере Египта (Нижний Египет) города объединились в союз под названием Красное царство; расположение городов Гелиополис и Буто привело к тому, что они заняли доминирующее положение. Царь Нижнего Египта носил красную корону с изображением свернувшейся клубком кобры (самое раннее изображение этой короны датируется примерно 4000 годом до н. э.) 2, – символизирующим кобру-богиню, плюющую ядом во врагов царя.3 Белое и красное, как красная и черная земли, отражали основную суть Египта: мир сотворен из сбалансированных и противодействующих сил.

В отличие от шумерского царского списка, который явно стремится отметить начало времен, самый старый египетский царский список не идет вглубь времен до Белого и Красного царств, поэтому имена их царей утеряны. Но о существовании царя Скорпиона есть свидетельство другого рода: головье булавы, выкопанной в храме Иераконполиса. На ней белый царь в четко различимой белой короне празднует победу над побежденными солдатами Красного царства (и держит сосуд для полива земли, демонстрируя свою власть). Справа иероглиф обозначает его имя: Скорпион.[14]

Сам царь Скорпион вполне мог быть уроженцем Иераконполиса – города, который первоначально был двумя отдельными городами, разделенными Нилом: Нехкену на западном берегу покровительствовал бог-сокол, а Некхебу на восточном берегу – богиня-гриф. Вероятно, царь Скорпион, видя объединенными две половины города, впервые пришел к мысли об объединении Белого и Красного царств под властью одного государя.

Его победа, которая, вероятно, имела место около 3200 года до н. э., оказалась временной. Еще одна запись, сделанная примерно через сто лет, говорит об объединении двух царств под властью единого Белого царя. Как и изображение царя Скорпиона на головке булавы, эта запись была найдена в храме Иераконполиса. Сделанная на плоском камне, который послужил «холстом», резьба изображает царя, несущего на голове корону; с одной стороны камня она красная, с другой – белая. Иероглиф обозначает царя Нармера.

Имя Нармер означает «Бешеная каракатица» – или, более мягко, «Свирепая каракатица». Это комплимент, потому что каракатица считалась самым храбрым и агрессивным из морских существ. На оборотной стороне плиты Нармер изображен в роли белого царя, который держит за волосы воина Красного царства. На лицевой стороне Нармер, сняв белую корону и надев взамен красную, проходит парадным маршем мимо обезглавленных тел воинов. Он наконец-то подчинил Красное царство Белому.

Верхний и Нижний Египет

Похоже, что Нармер – это еще одно имя Менеса[15], который появляется в списке египетских царей как первый человек – государь Египта.[16] О нем пишет египетский жрец Мането[17]:

Когда пришли [боги] и полубоги Первой династии из восьми царей, Первым среди них был Менес. И повел он армию через границу, И завоевал он великую славу.4

Уничтожение границы между двумя царствами привело к созданию первой империи, к тому же одной из самых долговечных в истории, и это стало великим достижением.

Запись Мането была сделана спустя много сотен лет после свершившегося факта. Мането служил в храме бога-солнца Ра в Гелиополисе двадцатью семью веками позже, примерно в 300 году до н. э. Он взял на себя труд по сведению различных версий списков египетских царей в один документ, используя (среди прочих записей) папирус под названием Туринский Царский канон[18] также определяющий Менеса («Мен») в качестве первого царя Египта.[19] Составляя свой список, Мането поделил перечень египетских правителей на группы (отсчитывая с 3100 года), начиная следующую всякий раз, когда власть переходила к новой семье или цари переносили столицу в другой город. Автор назвал эти группы династиями – греческим термином, обозначающим «власть, господство». Династии по Мането не всегда точны, но именно они разметили традиционную структуру истории Египта.

Первая династия по Мането начинается с времен объединения всего Египта его первым царем. Согласно греческому историку Геродоту, Менес-Нармер отпраздновал свою победу, построив абсолютно новую столицу – город Мемфис, расположенный в центре абсолютно нового царства. Мемфис означает «Белые стены» – его стены были настолько хорошо отштукатурены, что сияли на солнце. Из своего «белого города» правитель объединенного Египта мог контролировать и южную долину, и северную дельту. Мемфис был опорной точкой, на которой балансировали два царства.

Другая сцена, вырезанная на головке булавы, показывает, что на Нармере-Менесе Красная корона, и он участвует в какой-то церемонии, очень напоминающей свадьбу – возможно, победоносный основатель Первой династии женился на принцессе из Красного царства, чтобы объединить оба царства в наследниках Двойной короны.

Вся история Египта демонстрировала в царе двойственность его происхождения, называя его Владыкой Двух Земель, а его Двойная корона была составлена из Красной короны Нижнего Египта, поставленной на Белую корону Верхнего Египта. Северная кобра и южный гриф, одна – ползущая по земле, другой – обитатель неба, бдительно охраняли объединенное царство. Две половины были сведены в одно мощное и сбалансированное целое.

Сам Нармер правил шестьдесят четыре года, а затем отправился на охоту за гиппопотамом, традиционно устраиваемую царем, чтобы продемонстрировать свою мощь цивилизованно запугиваемым врагам. По словам Мането, он был загнан гиппопотамом в угол и убит на месте.

Сравнительная хронология к главе 4[20]

Глава пятая

Железный век

В долине реки Инд, в 3162 до н. э. северные кочевники оседают и строят города

В годы, когда царь Киша собирал дань с кораблей, проходящих вверх и вниз по Евфрату, а белые стены Мемфиса возвышались в центре Египта, третья великая цивилизация древнего мира все еще оставалась чередой крохотных деревушек в долине реки. Больших городов в Индии и не возникнет, а строительства империи придется ждать еще по крайней мере шестьсот лет.

Люди, которые селились вдоль индийских рек, не были горожанами. Не вели они и списков, как делали это шумеры. Они не вырезали на камне образы своих вождей и не фиксировали свои достижения на табличках. Поэтому мы очень мало знаем о первых веках Индии.

Мы можем попробовать покопаться в индийском эпосе, чтобы отыскать ключ к истории этих народов. Хотя индийские эпические произведения записаны очень поздно (через тысячи, даже не сотни, лет после появления первых поселений), они, похоже, сохранили гораздо более древние предания. Но и в этих записях только один царь и одна дата указаны ясно: в 3102 году мудрый царь Ману отметил начало новой эры, и с тех пор его эра все еще тянется, насчитывая уже более четырех тысяч лет.

Задолго до 3102 года в Индию пришли пастухи и кочевники. Некоторые из них явились из Центральной Азии через проход в северных горах, называемый теперь Хайберским проходом[21]. Другие могли напрямую перебраться через Гималаи – находимые время от времени скелеты дают основания полагать, что этот маршрут тогда был таким же трудным, как и сейчас.