Ученица Калиостро

При этой мысли Терентий испытал знакомое чувство, которое не раз им овладевало.

Если бы он не сидел на козлах экипажа, а, напротив, имел перед собой слушателей, то воскликнул бы: «Душа горит, не могу молчать!»

И выложил бы все, что думает о вертихвостках и соблазнительницах.

Но ближайшие слушатели, способные его понять и присоединиться к этому горению, были в Рижском замке.

Вскоре Терентий очень осторожно и аккуратно въехал под огромную арку Южных ворот. Нужно было провести экипаж по целому туннелю в четыре сажени, затем сделать полукруг, а двор-то прямоуголен и невелик. И, наконец, высадить дам возле ступеней — хотя двор и мощеный, а грех позволять ножкам, обутым в атласные туфельки с тончайшей подошвой, ступать по кривым и косым камням. Вот десять лет назад у дам были иные туфли, с пряжками и каблуками, с подошвой твердой и прочной. А эти — за один бал их сгорает у дамы по две-три пары, остаются лохмотья. Так что и горничным отдать донашивать нечего.

Косолапый вышел из экипажа первым и помог спуститься дамам. С особой галантностью подал руку Маше Сумароковой — тут Терентий, напуганный той горничной на перекрестке, насторожился: уж не для себя ли растит девку этот увалень?

А увалень, который сейчас был Косолапым Жанно во всем блеске его талантов, сопроводил дам в сени и далее на половину княгини, мало беспокоясь, что скажет о том кучер Терентий. Он даже нес корзинку с копченой рыбой, и Тараторка обещала, что ему подадут эту рыбу к обеду особо, в самой большой тарелке. В набор светских талантов Косолапого Жанно входило и феноменальное обжорство.

Потом княгиня милостиво отпустила его, и он пошел прочь уже Маликульмульком, изучающим странную историю, в которую предстояло впутаться благодаря бригадирову галуну.

Найти горничную Маврушку Маликульмульку удалось без затруднений. Хотя семейство Голицыных и дворня считали его неповоротливым, но ходить он умел быстро, а рассуждал и того быстрее. На Мельничной улице ему указали бывший дивовский дом и намекнули, что хозяева-де разорились из-за карт. Дом был в три жилья, красивый, выкрашенный в розовый цвет. Стало быть, бригадирского сынка общипали настоящие мошенники — и знатно поживились. Вот их-то и желал видеть Маликульмульк со всем жаром души старого философа, лишенного иных забав, кроме умственных. Карты были забавой математической, требующей от игрока незаурядной памяти, и Маликульмульк заранее ликовал, предчувствуя увлекательные схватки.

Он, как будто сочиняя комедию с чудаками, прикинулся Сказкиным из своих же «Проказников» — сельским жителем с умом неразвитым, не обремененным городскими знаниями, но достаточно острым. Доверчиво глядя в глаза дворнику, он выспрашивал, куда же подевался его крестный Петр Михайлыч Дивов. Задавая дворнику разумно составленные вопросы, он добился наконец нужного ответа:

— Да одна Маврушка, поди, знает, куда они перебрались.

— А Маврушка где же?

— Нанялась к купцам Морозовым. Прибегала к соседской Федосье, хвасталась, как славно ей живется.

— Где же мне искать Морозовых, старинушка?

— А на Романовне.

Надо сказать, что Маликульмульку повезло. В основном русское население Риги обитало в Московском форштадте, а в Петербуржском больше жили немцы ремесленники и латыши. Но дважды подряд Маликульмулька благословила Фортуна (а кто бы другой о нем позаботился, раз в «Почте духов» все герои были нехристи, образовавшие престранное общество: оно состояло из римских богов, дожившихся до полной смехотворности, и благородных гномов с сильфами). Сперва русским оказался дворник, потом — население морозовского дома. Это сильно облегчало задачу.

Немецким языком Маликульмульк должен был бы, как волшебник и философ, владеть в совершенстве. Но раньше было не до того — да и что такое совершенство? Поселившись в Риге, Маликульмульк первым делом сыскал себе учителя-немца, потому что очень любил сам процесс освоения нового языка. Этому учителю он первым делом объявил:

— Почтенный герр Липке, я в грамматике и орфографии не нуждаюсь, довольно с меня было в детстве французских неправильных глаголов. Однако я готов биться об заклад, что ежели мы с вами начнем заниматься по моей методе, то через два месяца я заговорю довольно правильно, а через три смогу читать вашего великолепного Шиллера.

— Что же это за метода? — спросил озадаченный немец. — Кто изобрел ее?

— Да я сам и изобрел. Она состоит в чтении хорошей книги на немецком с переводом и комментариями. Все эти ваши существительные и глаголы улягутся в голове сами, без всякого насилия над памятью. Главное же — мы будем читать вслух и обсуждать прочитанное.

— Могу ли я хоть исправлять ошибки ваши?

— Пожалуй, да, — отвечал, подумав, Маликульмульк.

Он додумался до того, что совершенство в изучении языков — вещь сомнительная. Особенно когда речь идет о немецком. Этих маленьких княжеств, где говорят по-немецки, с полсотни наберется, и в каждом по-своему выговаривают, и в каждом свое понятие о правильной речи. И можно, набив полную голову склонений и спряжений, оказаться бессильным перед каким-нибудь господином из Баварии или Швабии. А вот если набивать ее просто словами и фразами, которые в ней застревают сами, то говорить будешь не столь правильно, зато весело и развязно. Так — больше надежды, что тебя поймут. А если цель достигнута и тебя поняли, какого еще совершенства желать?

Но до развязности было еще далековато, хотя понимать благодаря Шиллеру, Лессингу и Гёте Маликульмульк наловчился неплохо.

Морозовы, взявшие к себе Маврушку, появились в Риге не так давно. Откуда они взялись, где нажили свои богатства — никто не знал толком. Купцы-староверы из Московского форштадта, те хоть были всем известны и могли, отведя любознательного человека на Ивановское кладбище, указать ему могилы своих предков чуть ли не до времен царя Алексея Михайловича, при котором, собственно, и начался исход раскольников в Лифляндию.

Попав в богатый город и вздумав стать в нем людьми уважаемыми, Морозовы решили сгоряча, что для начала неплохо бы попасть в Большую гильдию. Теоретически русский купец мог там оказаться, а практически — все немцы Риги, не сговариваясь, принимались чинить ему препятствия. С Морозовыми было проще всего, поскольку они не могли доказать своего свободного происхождения. Скорее всего, их дед был-таки беглым крепостным, имевшим недюжинный талант к экономике. Но таланты к документам-то не подошьешь.

Морозов-старший уперся, нанял каких-то подьячих и желал добраться с жалобой на рижский магистрат до самого государя. Но умные люди предупреждали: не стоит. Четыре года назад уже была основательная стычка между лифляндским губернским правлением и магистратом. Правление предписало принять в рижское купечество вчерашнего крестьянина Борисоглебского уезда Федора Галактионова с сыновьями Николаем и Евграфом. А правительствующий сенат эту затею отменил особым указом, в котором лифляндскому губернскому правлению не разрешалось давать магистрату предписания, ограничивающие его права. Поскольку покойная государыня Екатерина сильно прижала рижский магистрат, ее упрямый отпрыск поступил наоборот: вернул ему прежние права, которые уже давно шли во вред растущему городу.

Как бы там ни было, Морозовым был по карману немалый штат прислуги. И Маврушку, оставшуюся без места, по чьей-то протекции приняли в хороший дом, где кормили до отвала.

Все это Маликульмульк выяснил, слоняясь по Романовне, в течение часа. Потом Фортуна, решив довершить благодеяния, выслала Маврушку на улицу — купить у разносчика две катушки ниток. Маликульмульку указали на нее, тут-то она и попалась!

На сей раз философ избрал иную роль — благородного отца из французской комедии. По возрасту вроде не полагалось, но человек, достоверно сыгравший страдающую Дидону, с ролью пятидесятилетнего мужчины справится без затруднений, благо и комплекция соответствует.

— Я хотел помочь бедным моим Дивовым, а попросту говоря — дать им денег в память давнего нашего знакомства и приязни, — сказал Маликульмульк Маврушке. — Но Петр Михайлыч едва не спустил меня с лестницы. Если ты, голубушка, сыщешь способ доставить им деньги так, чтобы обошлось без крика, то я уж отблагодарю.

— Это дело непростое, — отвечала горничная.

— А помочь бывшей своей госпоже хочешь?

— Хочу.

— Так придумай что-нибудь.

— А много ли денег ваша милость хочет ей передать? — спросила хитрая Маврушка, показывая, что маску благородного отца она с незнакомца сорвала и обнажила другую маску, старого сладострастника, желающего купить благосклонность попавшей в беду дамы.

Маликульмульк не возражал.

— Сколько удастся раздобыть, — кратко ответил он.

— А ваша милость, сдается, из чиновных?

— Сдается, да. Да только я не из своего жалованья Дивовым помогу, а из иных денег.

— Из каких же?

— Из тех, что выиграю.

— Ваша милость играет?

— Да кто ж теперь не играет? Ты мне подскажи, голубушка, где искать тех господ, что обыграли твоего барина, а прочее предоставь мне.

— Откуда ж мне знать?

— Знаешь, — уверенно сказал Маликульмульк. — При тебе барыня с барином ссорились, при тебе Михайла Петрович о своей игроцкой компании говорил.

— Это надобно Никишку спрашивать. Он за Михайлой Петровичем ходил.

— И где его искать?

— Не знаю. Право, не знаю. Как Михайла Петрович пропал, так и он, бес, сгинул! — сердито произнесла Маврушка.

— Тоже к другим хозяевам нанялся?

— В бега подался. Все ж знают, что он крепостной. Кто бы его без господского согласия взял!

— А ты, значит, вольная?

— Вольная. Старая барыня, помирая, меня отпустила.

— Вовек не поверю, будто ты не знаешь, куда подевался Никишка. Вы в одном доме жили, оба люди молодые, непременно о чем-то этаком сговорились, — сказал Маликульмульк, вовремя вспомнив, что во всякой хорошей комедии, начиная с Молиера, должен быть дуэт лукавых и кокетливых слуг.

— А о чем мне, вольной, с крепостным сговариваться? — высокомерно спросила Маврушка.

Маликульмульк поглядел на нее с любопытством. Не первой молодости, не замужем, а нос задирает не хуже бывшей своей барыни. Однако в голосе была обида…

Похоже, бросил. Он, крепостной, бросил ее, вольную, сбежал и от нее, и от господ.

— Явочную в полицию снесли? — полюбопытствовал Маликульмульк.

Ибо нынешние волшебники на одно волшебство не полагаются, как случится шкода — не читают заклинания, а бегут в полицию.

— Снесли, поди…

— Я за этим делом сам присмотрю. Негоже, чтобы собственность моих приятелей неведомо где болталась. Вышколенного лакея можно хорошо продать. Хоть с булочником и зеленщиком расплатиться, — сказал Маликульмульк.

Когда Сергей Федорович додумался сделать из Косолапого Жанно начальника своей канцелярии, Варвара Васильевна сама присмотрела, чтобы новоявленный чиновник заказал себе достойный гардероб. Пока он еще не успел изгваздать новую верхнюю одежду и на улице гляделся достойным своего звания. А Маликульмульк еще умел сделать вид, будто сам рижский полицмейстер с утра сидит у него в прихожей с донесениями.

Маврушка улыбнулась. Маликульмульк и на театре не раз видывал эту хищную улыбочку, которая одна заменяла собой целую оду о возмездии. Значит, он верно догадался, и эта женщина будет ему помогать.

— А не могло ли быть так, что Никишка сгинул вместе со своим барином?

— Он потом пропал…

— А вместе с ним что пропало?

Улыбка сделалась шире, праздничнее. Вот теперь эта ведьма огласит такой список, что московская Оружейная палата вместе с государевым Эрмитажем ощутят себя нищими на церковной паперти.

— Ох, немало, батюшка мой…

— А не уволок ли он это добро по приказу своего барина?

Маврушка задумалась.

— Так ты, голубушка, припомни-ка мне всех знакомцев Михайлы Петровича, — строго сказал Маликульмульк. — А я, благодетельствуя этому бедному семейству, постараюсь отыскать Никишку и достойно его вознаградить за бегство. Ты меня поняла?

— Как не понять!

И тут раздался звонкий голос Екатерины Николаевны, зовущей Ивана Андреевича в карету.

Как и полагается, княжеский экипаж нес на дверцах герб — щит, обрамленный не чем-нибудь, а горностаевой мантией. Даже самая безграмотная девка должна была понимать, что сие означает. Опять же княжеская корона, венчающая щит. А все прочее добро — всадника, позаимствованного с литовского герба, стул с подсвечником и охраняющими его медведями, а также крест с двуглавым орлом — впопыхах никто разглядывать не станет.

— Я сыщу тебя дня через два, через три, — пообещал Маликульмульк и, не прощаясь, полез в экипаж.

Первые шаги в розыске игроцкой компании были сделаны. Он был уверен, что Маврушка не упустит возможности подгадить неведомому Никишке.

Обед у Голицыных был сытный — подавали щи, кулебяку, сига с яйцами и любимую Косолапым Жанно отварную стерлядь. Князю нравилось баловать своего «братца», но он не всегда мог уследить за дамами — в прошлом году на Масленицу они вдруг принялись потчевать обжору блинами, споря, сколько он может съесть в один присест. Кроме блинов простых, блинов скороспелых, блинов царских, блинов с припеками и подпеками подавались блины полугречневые — пышные, толстые, каждый с большую тарелку. И съел их Косолапый Жанно, поливая топленым маслом и сметаной, тридцать штук. Может, осилил бы и больше, но возмутилась княгиня.

Получив обещанную тарелку копченой рыбы, уже разнятой на филейки и почти лишенной костей, Маликульмульк углубился не столько в поедание местного деликатеса, сколько в свои размышления.

Погоня за Маврушкой разгорячила его. Он привык время от времени проваливаться в огненную пучину азарта; так было, когда он пятнадцатилетним написал целую комическую оперу «Кофейница» с корявейшими стихами — гонялся за рифмами и бешено мечтал о триумфе. Так было и с «Почтой духов», которую он выпускал в одиночку — сам писал все статьи, сам держал корректуру, сам живмя жил в типографии. Ничего не было, кроме этих писем от гномов, сильфов и ондинов — отчего в одну прекрасную ночь Маликульмульк ощутил присутствие в комнате любимца своего, Буристона, этакое деликатное покашливание над плечом, и понял, что нужно отложить перо и хотя бы сутки отдохнуть.

Но Маликульмульк философически смотрел на обстоятельства. Маврушка могла знать приятелей бывшего барина лишь по фальшивым именам — господа шулера редко используют свои собственные. А фальшивых можно завести хоть сотню. Стало быть, нужно вести розыск сразу по многим направлениям. Беглый Никишка — вот та ниточка, за которую стоит потянуть. Он-то наверняка знает немало о своем хозяине.

Но тут старухи бессильны. Старуха может быть посредницей в амурных шашнях, а о мужских делах у нее темное понятие. Нужно посетить ближайший к Родниковой улице кабак — если только в тех краях есть русские кабаки. Может статься, они только в Московском форштадте и попадаются…

Копченая рыба заменила Косолапому Жанно десерт. Он посмотрел на дрожащее бланманже и понял, что хочет подольше сохранить во рту рыбный вкус.

Затем он вздумал совершить променад по укреплениям Рижского замка. На реку глядели четыре небольших бастионца; над одним из них возвышалась башня Святого Духа; трудно было найти более удачное место для одинокой осенней прогулки с размышлениями. Чуть застучат по мощеным дорожкам дождевые капли — как вот оно, укрытие.

— Позвольте, ваша милость! — к нему устремился кучер Терентий, почему-то оказавшийся на том же бастионе, и стал обирать с его суконного длиннополого редингота рыбные косточки (Косолапому Жанно казалось, будто он их складывал на край тарелки).

— Спасибо, голубчик, — сказал на это Косолапый Жанно.

— Вот так-то оно, когда живете бобыль бобылем, — упрекнул Терентий. — А была бы в доме хозяйка, не ходили бы в рыбьих костях или, как в прошлый раз, с яичницей на рукаве.

— Негде взять хорошую хозяйку, — как всегда ответил Косолапый Жанно.

— Да хоть какую, лишь бы за исподним и за всем прочим смотрела. Только чтоб не первую встречную. А то, бывает, чуть не посреди улицы знакомятся, попадутся на крючок, а потом и под венец, а потом весь век не знают, как избавиться!

Это было что-то новенькое.

Косолапый Жанно удивленно развел руками, а Маликульмульк сообразил, что кучер видел его с Маврушкой.

Тут-то и стало ясно, как Терентий оказался на бастионе. Следил, следил, хитрый черт. Непременно хотел высказать свою точку зрения на Маврушку. Грех было бы не воспользоваться таким случаем — в комедии благородный любовник непременно воспользовался бы. Вот только не бывает Леандров и Клеоменов в семь пудов весом. Значит, пусть будет влюбленный Панталоне — если переводить на русский язык, то сей персоне нужно дать фамилию Беззубов или имя Дряхлов.

— А как же быть, коли приглянулась? — спросил Косолапый Жанно, делая страдальческое лицо.

И тут настал для Терентия миг величайшего взлета души. Он понял, что чудаковатый недоросль жалуется ему на свою неспособность самостоятельно устроиться в этой жизни, да не просто жалуется, а просит его помощи.

Терентий ощутил свою власть над Косолапым Жанно.

Он не собирался делать недорослю ничего дурного. Но ощущение власти ожгло его пламенным восторгом. Терентий мог спасти Косолапого Жанно, а мог и погубить. Разумеется, он пожалел и стал спасать — как мать или отец спасают дитя не только ради самого дитяти, но и потому, что это беспомощное создание принадлежит им полностью. У Терентия, человека крепостного, откуда-то взялось это чувство собственности. До сей поры он считал своими жену и детишек, господскую карету с лошадьми, горничную Фросю (хотя тут были многие сомнения). И вдруг оказалось, что он разбогател — ему теперь принадлежал недоросль, потомственный дворянин, умеющий играть на скрипке и съедающий полсотни горячих пирожков, если вовремя не остановить.

— Как быть? — переспросил он. — А разведать — кто такова, с кем жила! Такое на свет Божий полезет! И сами будете не рады, что связались!

Косолапый Жанно вздохнул, а Маликульмульк внутренне усмехнулся. Он уже давно примечал попытки Терентия, но не думал, что от них предвидится польза.

— Приглянулась… — мечтательно повторил Косолапый Жанно. — И я ей приглянулся…

— Да она в дворянки метит, негодяйка! Душа горит, не могу молчать! — вскричал Терентий, да так, что сторожевой солдат на бастионе резко повернулся к нему. — Нет, вы как знаете, а я ее на чистую воду выведу!

Маликульмульк удивился — как же ему, подневольному, это удастся? А Косолапый Жанно покачал головой, всем видом показывая: правда ему не нужна, нужна Маврушка…