Помоги проекту - поделись книгой:
С 1898 по 1902 г. Гренфелл и Хант снова работали в Файюме. Оксиринх принес громадное количество документов римского и византийского периодов, но ученые особенно стремились найти материалы более ранней, птолемеевской, эпохи. Файюм, предположительно богатый папирусными оболочками мумий, был самым подходящим местом для поисков. Кроме того, Оксиринх был настолько истощен, что, казалось, мог и не оправдать еще один полный рабочий сезон.
Ни одно из мест раскопок в Файюме не вознаградило, впрочем, ученых столь же щедро, как Оксиринх, пока они не избрали своим объектом Тебтунис (Урум-эль-Барагат). Эти раскопки были организованы Калифорнийским университетом на средства, завещанные миссис Фебой А. Херст. Тебтунис был выбран потому, что он, как и Оксиринх, лежал несколько в стороне от оживленных дорог, в труднодоступном районе, вследствие чего он тоже почти не пострадал от местных кладоискателей. Этот объект отличался, однако, от Оксиринха большим разнообразием: помимо мусорных холмов здесь были дома, дворцы, коптская церковь и кладбища — и все это требовало изучения. Среди различных предметов, извлеченных на свет археологами, было множество скарабеев, бус и амулетов из могил Среднего и Нового царств эпохи фараонов. На каждом шагу попадались свидетельства местного культа божества — крокодила, и было даже обнаружено одно из его святилищ. В разрушенных зданиях Тебтуниса нашли несколько прекрасно сохранившихся греческих свитков, но среди них было мало ценных литературных находок. И снова внимание исследователей привлекло местное кладбище птолемеевской эпохи. Оно было довольно обширным, и ученые надеялись обнаружить большое количество оболочек мумий III в. до н. э. Но вскоре выяснилось, что здесь тоже успели поработать грабители. Кроме того, влажность и соль причинили значительные повреждения. Тем не менее было спасено от полной гибели около пятидесяти покровов мумий.
Все же до поры до времени затея с Тебтунисом казалась скорее провалом. Картина резко изменилась благодаря тому, что впоследствии расценивалось как наиболее эксцентричное из всех открытий папирологии. Исследователей ждал большой сюрприз, но они едва не прошли мимо него. В это время они продолжали раскапывать птолемеевское кладбище, которому, казалось, и конца не видно. И вот наконец добрались до участка, расположенного рядом с кладбищем и предназначенного для захоронения крокодилов. Для Египта в этом не было ничего странного, но ученые испытывали досаду: что толку в этих диковинных мумиях, разве заменят они человеческие останки, при которых могут оказаться папирусные свитки или погребальные покровы?! Раздражение англичан было столь заразительным, что ему поддались и местные рабочие. Одна из его вспышек, описанная Гренфеллом и Хантом, вошла в историю: "Захоронения большого птолемеевского некрополя… содержали во многих случаях, как выяснилось, одних крокодилов. И вот 16 января 1900 г. — день, запомнившийся уже потому, что он принес нам двадцать три раннептолемеевские мумии с папирусными картонажами, — один из наших рабочих, возмутившись тем, что вместо ожидаемых саркофагов он обнаружил уложенных в ряд крокодилов, изломал одного из них в куски. И тут открылось, что эта тварь была обернута листами папируса".
Прошение птолемеевской эпохи, датируемое 163–162 гг. до н. э. Греческая скоропись в палеографическом отношении весьма примечательна обилием лигатур.
В конце концов и с вновь проснувшимся энтузиазмом были выкопаны тысячи останков крокодилов "самых различных размеров — от совершенно взрослых особей длиною в 13 футов до крошечных крокодильчиков, только что вылупившихся из яйца, не считая многочисленных бутафорских мумий, в которых после вскрытия обнаруживался кусок кости или несколько яиц". Из большого количества выкопанных мумий только около двух процентов имели при себе папирусы. Впрочем, крокодилы были не только обернуты листами папируса, но и оказались нафаршированы целыми свитками. Для того чтобы соответствующим образом обмотать и наполнить крокодила приличных размеров, требовалось изрядное количество папируса, и практически все эти листы содержали греческие тексты. К сожалению, они были сильно повреждены, однако удалось спасти много больших по объему и ценных, пусть в основном и нелитературных по содержанию, документов. Датировались они главным образом серединой II в. до н. э. Благодаря крокодилам Тебтуниса палеография уверенно распространила свои знания на II в. до н. э. Эти папирусы были высоко оценены в последующие годы благодаря содержащимся в них документальным данным об экономической, социальной и политической истории птолемеевской эпохи, а также в связи с их большим вкладом в изучение эллинистического права.
В штаб-квартире экспедиции Гренфелла и Ханта культ крокодила пережил своего рода возрождение: крокодил стал фигурой символической. Э. Дж. Гудспид, гость из Америки, сообщает, что это священное животное попадалось на глаза в любом уголке лагеря. Даже его палатка удостоилась чести приютить под своим кровом несколько мумий детенышей крокодилов. Во время его пребывания в экспедиции был выстроен целый "крокодилий дом".
В 1902 г. Гренфелл и Хант еще раз рискнули выехать за пределы Файюма. Целью был Эль-Хибе, на берегу Нила, где феллахи незадолго до того нашли несколько оболочек птолемеевских мумий. Раскопки в этом месте велись два сезона, и снова под покровительством Фонда исследования Египта. Собранный урожай папирусов был примечателен возрастом находок (III в. до н. э.) и тем, что в их числе оказалось несколько необычных, в частности фрагмент, приписываемый Еврипиду, а также отрывки из неизвестной комедии и эпической поэмы.
После Эль-Хибе ученые вновь обратились к Оксиринху, проведя там свои последние пять сезонов в Египте. Раскопки на других объектах, должно быть, убедили их в том, что они серьезно недооценили потенциальные возможности Оксиринха. Кроме того, видимо благодаря огромному количеству папирусов, вывезенных отсюда Гренфеллом и Хантом в первый год их работы, ни местные жители, ни европейцы не потрудились обследовать эту местность вторично. Только один большой холм, поверхностно исследованный двумя учеными в 1897 г., привлек внимание местных жителей как раз перед возвращением Гренфелла и Ханта. Новые находки в Окси-ринхе хотя и оказались впечатляющими, но уже никогда не были столь обильны, как в первом сезоне. Когда Гренфелл и Хант окончательно расстались с Оксиринхом, они прекрасно понимали, что он ни в коей мере не открыл им всех своих сокровищ. За ними последовали другие ученые, главным образом немцы и итальянцы: Оксиринх казался неисчерпаемым. Даже в 1922 г. Флиндерс Петри, к тому времени уже патриарх египтологии, нашел там несколько сот фрагментов, среди которых были отрывки из иудейских гимнов II или III в. н. э.
"Оксфордским Диоскурам" не пришлось сожалеть о своем возвращении в Оксиринх. Каждый сезон был в целом удачен и полон сюрпризов. В течение 1903/04 г. были найдены новые фрагменты "Логий", а в сезон 1904/05 г. обнаружилось такое множество документов, что это напомнило "самые счастливые дни раскопок в 1897 г.". Среди сюрпризов этого сезона были иудейские и сирийские тексты, а также деревянные вощеные таблички для письма, известные еще со времен раскопок в Помпеях. Были найдены отрывки утерянного "Энея" Еврипида. Даже самое беглое перечисление находок в Оксиринхе не может обойтись без упоминания о такой важнейшей находке, как "Следопыты" Софокла, одной из утерянных "сатировских драм" (устраивавшихся перед началом представления греческих трагедий), которая была столь успешно реставрирована в Германии, что ее удалось поставить на сцене, или о нескольких драгоценных фрагментах произведений поэтов Алкея и Ибика (Ивика).
Два последних сезона в Оксиринхе были самыми плодотворными с точки зрения литературных находок. Однако Гренфелл и Хант в 1905 г. решили было, что они в основном исчерпали этот источник погребенных сокровищ. Действительно, оставалось как будто бы мало подходящих объектов, относящихся к римскому и ранневизантийскому периодам, и, кроме того, было хорошо известно, что после IV в. интерес к греческой литературе в Египте резко упал. Тем не менее в докладе Фонду исследования Египта после возобновления работ в декабре 1905 г. отмечается: "Судьба… как показали события, приберегла наиболее ценные подарки к пятому сезону (1905/06 г.), результаты которого превосходят даже итоги первых раскопок в Оксиринхе в 1897 г.". Сознавая, что им вряд ли удастся предпринять еще одну экспедицию, ученые удвоили число рабочих и планировали обследовать возможно большую территорию. Они рассчитывали тщательно прочесать даже заведомо малообещающие слои отходов, относящиеся к поздневизантийскому периоду.
Одной из первых находок был еще один христианский текст на греческом языке. Это лист тонкого пергамена (не папируса) из некоего утерянного Евангелия, описывающего апокрифический эпизод: посещение Иисусом Иерусалимского храма. Отчасти в манере сократического диалога Иисус вовлекает некоего фарисея в дискуссию о понятии чистоты, в ходе которой выдвигает положение о внутренней чистоте, противопоставляемое бессмысленным и формальным церемониям очищения. Гренфелл и Хант были потрясены "изощренным литературным стилем, образностью, энергичностью языка, содержащего слова, отсутствующие в каноническом Новом Завете, а также свидетельством любопытного знакомства — то ли действительного, то ли показного — с топографией храма и иудейскими церемониями очищения". После этого христианского пролога к экспедиции первое место среди находок заняла поэзия, в том числе несколько благодарственных гимнов, созданных могучим талантом самого Пиндара.
В нескольких случаях в Оксиринхе попадались большие партии документов, явно принадлежавшие одному частному лицу или одному архиву и поэтому грудой сваленные в одном месте. Но ни одна из таких находок не содержала сколько-нибудь ценных литературных фрагментов. Разве нельзя было предположить, что целая библиотека или какая-нибудь коллекция книг могла быть выброшена точно таким же образом? Тайная надежда на это никогда не оставляла обоих друзей. "И вот 13 января, — писали они в отчете несколько месяцев спустя, — нам наконец посчастливилось сделать открытие такого рода. Незадолго до заката мы добрались на глубине примерно 6 футов от поверхности до места, где в III в. н. э. кто-то вытряхнул целую корзину папирусных свитков с литературными текстами. В исчезающем свете дня невозможно было извлечь находку полностью, и на ночь у этого места была поставлена надежная охрана; на следующее утро остальное было благополучно выкопано. Перед тем как выбросить папирусы на свалку, их, по обыкновению, разорвали на куски, но среди сотен мелких обрывков была пара сердцевин папирусных свитков, содержащих каждая по десять-двенадцать колонок, ряд фрагментов по пять-шесть колонок и довольно много по одной-две колонки в каждом. Процесс комбинирования разрозненных кусков оказался, естественно, делом долгим, и до сих пор нам хватило времени только на то, чтобы составить связный текст и прочесть примерно половину найденных рукописей…"
Находка литературных текстов, выброшенных целой массой, была сама по себе довольно удивительной, а ведь среди них имелись два ценных поэтических фрагмента из утерянных произведений первоклассных древних авторов. Особый интерес представляли примерно триста строк "Пеанов" Пиндара, о которых до сих пор не было известно ничего существенного. Это было самое большое лирическое произведение, найденное в Египте со времен открытия текстов Вакхилида, и оно отнюдь не уступало по своей ценности всей обширной подборке образцов творчества этого поэта. Менее напыщенные, чем другие произведения Пиндара, "Пеаны" характеризуют его как автора, более приятного для чтения, "более человечного, менее зависимого от мифа и не столь темного в выражениях". С тех пор "Ода Дельфам" стала одним из широко известных образцов классического наследия. Второй важнейшей находкой был достаточно большой отрывок трагедии Еврипида "Гипсипила", давший возможность ученым-классикам определить фабулу трагедии. Кроме этого были найдены фрагменты стихотворения Сапфо и малоизвестных "Мелиамбов" (сатирических стихотворений) Керкида.
В прозаических манускриптах также не было недостатка; в частности, одно новое историческое произведение, подобно "Афинской политии" Аристотеля, произвело неизгладимое впечатление на ученых-классиков и историков. Это был отрывок примерно в шестьсот строк, описывающий период эллинской истории с 396 до 394 г. до н. э. Как изложение исторических фактов он мог быть сопоставлен с Фукидидом, труд которого он, очевидно, был призван продолжить, и Ксенофонтом, с которыми он иногда имеет и расхождения. Это произведение, широко известное под названием "Oxyrhynchia Hellenica", породило горячие дебаты по поводу возможного автора, продолжающиеся по сей день. В настоящее время основным претендентом считается Эфор.
Эти находки отмечают лишь основные вехи одного из плодотворнейших сезонов Гренфелла и Ханта, который Кеньон приравнивал к сезону 1891 г. по важности сделанных открытий. Это сравнение удачно еще и потому, что, как и в 1891 г., в 1905-м ценные папирусы были получены также и из другого источника. Наиболее важной была находка рукописи Менандра, обнаруженной в могиле близ Афродитополиса Густавом Лефебром, французским ученым, сотрудником Каирского музея. Рукопись содержала значительные по размерам отрывки из пяти утраченных комедий Менандра, пьесы которого послужили образцами для Плавта и Теренция, через них — для Мольера и так далее, вплоть до авторов постановок текущего сезона на Бродвее.
Когда в 1906 г. Гренфелл и Хант оставили свою активную деятельность в области полевых исследований, охота за папирусами достигла своего совершеннолетия, а систематическое изучение греческих папирусов превратилось в науку. К тому времени Оксиринх приобрел славу сказочно богатого — в сравнении с ранее известными — источника папирусов.
Благодаря таким первопроходцам, как Петри, Бадж, Гренфелл и Хант, Египет, древняя страна чудес, фараонов, чумы и пирамид, мог теперь добавить к этому списку еще и папирус. Неоценимая важность исписанных клочков, поступавших в научные учреждения в громадных количествах, не подлежала сомнению. Опознание на этих истрепанных комках бумаги строк, составляющих славу мировой литературы, и обилие новых данных о древней цивилизации создавали новую атмосферу в изучении классики. "Папирусы влили свежую кровь в жилы классической науки", — заявил немецкий ученый Адольф Дейссман. Дж. А. Поуэлл, его английский коллега, подчеркнул, что 1891 год не только дал миру громадное количество новых материалов, увеличивших запас наших знаний о классике, но и явился началом "новой эпохи в изучении Греции".
Среди произведений, древнейшие копии которых были найдены в Египте, ничто не могло сравниться по популярности с творениями Гомера, особенно с "Илиадой". Эпос о Троянской войне оставался своего рода греческой библией на протяжении эллинистической, римской и ранневизантийской эпох, и количество найденных списков просто ошеломляло своим изобилием, что заставило кроткого Ханта сделать святотатственное замечание: "Громадная популярность этого барда подвергала терпение археолога одному из наиболее тяжких испытаний. На его глазах извлекается из земли еще один крупный фрагмент литературного текста, и он на какое-то мгновение теряется в догадках, какое же новое сокровище удалось ему обнаружить, но можно ставить десять против одного, что это опять всего-навсего старик Гомер". На ранней стадии исследования папирусов Кеньон отмечал, что вслед за Гомером по количеству найденных текстов шел Демосфен, а за ним Платон. Эсхил и даже Софокл легко уступали Еврипиду, вслед за которыми шел еще и Менандр. Наряду с Демосфеном популярностью пользовались такие ораторы, как Исократ и Лисий, а также Гиперид. Однако произведения Эсхина попадались очень редко. Среди историков ведущее положение занимали Фукидид и Ксенофонт. Геродот, как ни странно, был почти неизвестен. (Более позднее специальное исследование, однако, не подтвердило тезиса о явной непопулярности Геродота.) У лирической поэзии было относительно меньше почитателей, хотя все произведения Пиндара, Вакхилида и Сапфо были, по-видимому, в постоянном обращении.
Согласно приблизительной оценке, сделанной Кеньоном в 1919 г., в Египте к этому моменту было найдено около девятисот двадцати папирусов литературного содержания. Из них около пятисот семидесяти текстов были известны ранее. Если исключить из этого числа около ста библейских и патристических текстов и примерно двести семьдесят гомеровских, то остается только двести папирусов, содержащих известные произведения, против трехсот пятидесяти папирусов с неизвестными текстами.
Фрагмент "Одиссеи" из собрания Британского музея.
I в. н. э.
Вывод о том, что большая часть манускриптов (не считая произведений Гомера и христианских текстов) представляет утраченные тексты, был убедительно подтвержден в ходе более тщательных исследований, проведенных американским ученым Чарлзом Генри Олдфатером в 1922 г., а также в более позднее время (1945,1952) итальянкой Лаурой Джаббани и Роджером А. Пэком из Мичигана. Олдфатер установил, что Египет владел обширнейшим наследством греческой литературы, раза в три превышающим то, что сегодня есть на Западе. Поскольку основная часть найденных папирусов, как, например, ок-сиринхские, относится к первым векам христианства, можно с уверенностью сделать вывод, что каждый из древних (классических) текстов имел хождение на протяжении этого периода. Действительно, в течение всей римской эпохи египтяне располагали практически всеми произведениями греческой литературы. Разрушение основной библиотеки в Александрии во время похода Цезаря, по всей вероятности, не имело решительно никаких последствий, вопреки распространенному мнению, для происшедшей в конце концов утраты большинства классических литературных памятников.
В прошлом часто утверждали, будто практически все, что не дошло до нас, было утеряно уже ко времени первых веков христианства. Когда грамматик того времени цитировал, например, пьесу Еврипида, то он, как принято было думать, заимствовал эти строки скорее из антологии избранных отрывков, а не из оригинала. Подобные неверные представления были опровергнуты открытиями папирусов. Более того, если египетская провинция могла похвастать таким изобилием греческих литературных произведений в сравнительно позднюю эпоху, то насколько же больше этих книг и многих других должно было иметь хождение в крупных городских центрах империи с грекоязычным населением: в Александрии, Эфесе, Антиохии, Афинах, да и в самом Риме?
Возрожденные учеными тексты представляют пока лишь малую долю от огромной массы древнегреческой литературы, бывшей в обращении в Египте эллинской эпохи. Греческая лирическая поэзия, не считая нескольких примечательных исключений, остается в забвении. Из всех жанров более всего посчастливилось драме. Однако, если учесть, что из ста тринадцати предполагаемых пьес Софокла до нас дошло только семь, а из девяноста двух пьес Еврипида — только восемнадцать и не сохранилось ничего достойного упоминания от творчества многих других драматургов, которых древние ценили почти наравне с этими двумя, пробел остается просто огромный.
"Eupolis, atque Cratinus, Aristophanesque poetae Atque alii…" (Евпол, и Кратин, и Аристофан — поэты, а также другие…) — этот латинский стих, перечисляющий мастеров "старой" комедии, напоминает нам, что мы не располагаем почти ничем из их творчества; исключением является, быть может, Аристофан (с одиннадцатью комедиями, да и то, возможно, не самыми лучшими). Равные ему Евпол и Кратин известны нам только по нескольким до обидного скудным фрагментам. А другие? Предполагают, что других было около ста семидесяти, подавляющее большинство которых нам вообще неведомы. То же самое можно сказать о "новой" комедии, досократовской философии, произведениях Демокрита и таких выдающихся историков, как Гекатей (которому многим был обязан Геродот) и Феопомп. От последнего нам остался едва лишь один параграф (если только мы откажемся приписать ему фрагменты исторического содержания, найденные в Оксиринхе).
Потери латинской литературы, по крайней мере в количественном отношении, столь же значительны, хотя они, быть может, и не заслуживают такой глубокой скорби. Тем не менее велись увлеченные поиски недостающих книг Ливия. А кто не дал бы царский выкуп за мемуары Адриана, несмотря на их превосходную "реконструкцию", сделанную Маргерит Юрсенар?
Каковы же, однако, перспективы на будущее? До сих пор ничто не может идти в сравнение с золотым десятилетием Гренфелла и Ханта в Оксиринхе, а с момента начала Первой мировой войны систематические поиски папирусов в значительной мере утратили воодушевлявшую их энергию, если не считать нескольких эпизодических предприятий, принесших весьма скромные результаты. И опять наиболее впечатляющие находки, подобные открытию в Хенобоскионе, были сделаны совершенно случайно. (Никому по сей день не известно происхождение пьесы Менандра "Ворчун", единственного полного драматического произведения из найденных в Египте, которая была приобретена у торговца Мартином Бодмером, швейцарским коллекционером, и впервые опубликована в 1958 г.) И все же количество папирусов, так же как и собрание текстов в университетах Европы и Западного полушария, продолжает расти.
Одно время возможности литературных открытий в Египте представлялись безграничными. Оксиринх показал, что могут дать раскопки: Менандр, Аристотель, Гиперид и Вакхилид были, разумеется, великолепными находками. Мусорные холмы выглядели неисчерпаемыми. Мумифицированные крокодилы, футляры мумий, кувшины, наполненные папирусами, продолжали поставлять ценнейшие отрывки. Но дело тормозили войны, увеличивались ставки местных рабочих, финансирующими организациями овладели сомнения, египетское законодательство блокировало вывоз папирусов из страны, ученым, таким как Гренфелл и Хант, не удалось вырастить достойных преемников, и горстке папирологов не осталось ничего другого, как разбираться в обширных залежах найденных ранее папирусов у себя дома. "Археология камня" снова взяла в Египте верх над "бумажной" и достигла вершины успеха в открытии Картером гробницы Тутан-хамона в 1922 г. Ни одна папирусная находка 20-х годов не могла сравниться с полной сокровищ усыпальницей юного фараона. Однако папирология остается одним из форпостов современной науки, и возрождение интереса к открытиям папирусов, возможно, уже не за горами.
Книга без обложек
Частные письма, написанные очевидцами без специального на то умысла и раскрывающие такие обстоятельства, которые знакомят нас с интимной стороной важных событий, и есть подлинная история; их рассказ намного убедительнее формального повествования с заранее обдуманным замыслом.
"Хотя это многим может показаться парадоксальным, но я осмелюсь сказать, что нелитературные папирусы обладают для историка большей ценностью, чем литературные. Мы радуемся… когда земля Египта приносит нам древние книги или их фрагменты, особенно когда книги эти — утраченные литературные сокровища. Но с научной точки зрения подлинным сокровищем, скрытым в песках Египта, является не столько древнее искусство и литература… сколько вся эта древняя жизнь, реальная и осязаемая, ожидающая случая снова быть явленной миру". Человеком, написавшим эти когда-то звучавшие еретически слова, был Адольф Дейссман, немецкий теолог. Именно он сделал больше других для того, чтобы привлечь внимание к нелитературным папирусам, которые в таком изобилии обнаруживались при раскопках и до той поры вызывали у исследователей классической древности в основном раздражение. Новая строка Сапфо или сцена из исчезнувшей комедии Менандра — вот что было целью их устремлений. Грубовато написанное письмо греко-египетского крестьянина-арендатора, выражающее его досаду на сборщика налогов, или выполненный скорописью договор на обучение раба вызывали снисходительное к себе отношение. Литературные фрагменты публиковались, как правило, очень быстро. Мелочи повседневной жизни, составлявшие содержание более девяноста пяти процентов общего числа папирусов, могли подождать.
Адольф Дейссман был молодым преподавателем в небольшом протестантском университете, когда в начале 1890-х годов ему довелось ознакомиться в Гейдельбергской библиотеке с факсимильным изданием Берлинской коллекции папирусов. С внезапностью, типичной для самых простых, но одновременно революционных открытий, беглое чтение греческих документов навело его на мысль о новой оценке нелитературных папирусов. Полное понимание пришло к нему в процессе решения одной из самых загадочных проблем Нового Завета. Теологов и филологов уже давно удивлял греческий язык, которым был написан оригинальный текст Нового Завета. Синтаксис, стиль, значение слов, да и множество самих слов, настолько явно отличались от аттического диалекта, используемого авторами классической литературы и их более поздними подражателями, что, казалось, это едва ли не другой язык. Этот странный, обладающий очевидным своеобразием диалект чаще всего именовался "библейским" или "новозаветным греческим". Некоторые называли его "древнееврейским греческим", вполне правдоподобно объясняя странности языка семитскими корнями христианской религии, а также тем, что Христос и апостолы, слова которых воспроизводит этот священный текст, говорили на арамейском диалекте. В свете этих воззрений язык Нового Завета отражал приспособление другого языка к мышлению и речевым навыкам людей чуждой культуры, никогда не владевших греческим языком достаточно хорошо. Ярким примером пренебрежительного отношения классициста к этому якобы гибридному языку-посреднику является саркастическое высказывание Фридриха Ницше: "Довольно странно, что Бог счел необходимым выучить греческий язык для того, чтобы общаться с человеком, и при этом выучил его так плохо". Другой немецкий ученый более благочестиво нарек греческий язык Нового Завета "языком Святого Духа".
Таково было состояние вопроса в тот момент, когда молодой Дейссман решительно отринул как осмеяние этого языка, так и гипотезу о его боговдохновенности. Он заявил, что не существует такого явления, как библейский греческий язык. Язык апостола Павла и евангелистов, в сущности, идентичен тому, на котором говорило грекоязычное простонародье, населявшее Восточное Средиземноморье. Средством выражения в нелитературных папирусных документах выступал живой, разговорный греческий язык того времени, неизбежно отличавшийся по стилю и словарному составу от формального, величественного языка литературной традиции. Народный язык, с презрением отвергавшийся эллинистическими авторами, был воспринят Священным Писанием как вполне подходящий. Христианство могло стать мировой религией, только выбрав повседневный, разговорный язык цивилизованного мира. Заявление Дейссмана произвело почти такую же сенсацию, как идентификация "линейного Б" с догомеровским греческим, сделанная Майклом Вентрисом [16]примерно пятьюдесятью годами позже.
Обыденным языком нелитературных папирусов и Нового Завета (а в значительной степени и "Септуагинты" [17]) был так называемый койне [18], который, обладая свежестью, выразительностью и теплотой, прекрасно отвечал духу христианской проповеди и скромности быта ранней Церкви. Среди примерно десяти процентов "экзотических" слов в греческом словаре Нового Завета (из общего числа около пяти тысяч) почти все так или иначе имели аналогии в папирусных документах. Прослеживались параллели также в особенностях структуры предложений и грамматики. Это открытие привело к новому пониманию текста подлинника, которому суждено было решающим образом повлиять на все последующие переводы Библии.
Специалисты в области классической филологии могли усматривать в "новозаветном греческом", разумеется, лишь ухудшенный вариант греческого языка Платона и Демосфена. Чтобы произвести решительный переворот в изучении и греческого языка, и Нового Завета, потребовался теолог, являющийся одновременно специалистом по греческой филологии и относящийся с постоянным интересом к исторической обстановке древнего — греко-римско-византийского — христианского мира.
Впрочем, известный "дейссманизм" уже существовал и до того, как на сцене появился молодой немецкий теолог. Даже Carta Borgiana, папирус конца XVIII в., обнаружил перед учеными, разбиравшими его текст, определенные языковые схождения с Новым Заветом. А в 1863 г. английский священнослужитель, епископ Лайтфут, высказал следующую мысль: "Если бы только нам удалось найти письма, которые обыкновенные люди писали друг другу, не заботясь о литературном стиле, мы получили бы величайшее подспорье для понимания языка Нового Завета в целом". Но это были лишь отдельные искры, вылетающие, если можно так выразиться, из филологического подполья. Они не могли в то время воспламенить общественное мнение настолько, чтобы эти идеи начали разрабатываться систематически. Традиционный взгляд на природу "новозаветного греческого" по-прежнему не оспаривался. Даже после заявления Дейссмана любая "секуляризация" Библии рассматривалась многими церковниками как святотатство.
Дейссман, в отличие от своих предшественников, сумел внятно растолковать всем то, что подсказывала ему его блестящая интуиция. Приглашенный вскоре возглавить кафедру в Берлинском университете, он получил всеобщее признание как ведущий немецкий геолог, второй после Гарнака, и остался горячим поборником большой ценности нелитературных папирусов. По этому вопросу он написал много книг, важнейшей из которых является книга "Новые данные о Новом Завете". Английские и американские университеты наперебой приглашали его для чтения лекций. Хотя он не меньше других был потрясен открытием так называемых "Ло-гий" — утерянных высказываний Христа, — а также рукописей Евангелий, более древних, чем все известные до тех пор, а к тому же был культурным европейцем, глубоко понимавшим важность возрождения древних классических текстов, он продолжал настаивать на том, что ни одна из этих эпиграфических жемчужин не может сравниться по своей ценности с нелитературными папирусами. Дейссман был как бы верховным жрецом этой доктрины. Его точка зрения сейчас принята всеми, хотя и с оговорками, признающими наличие в греческом языке Нового Завета отдельных "семитизмов". (Сам Дейссман допускал возможность того, что Евангелие от Матфея первоначально было написано по-арамейски.)
Свидетельство того, что ранние христиане вращались в греко-римском мире и говорили на его вселенском языке, было для Дейссмана едва ли не откровением. Сценой, на которой осуществлялась миссия Христа, был обычный мир простого человека Востока, жившего в эпоху Римской империи. Эти картины, весьма существенные для понимания первоначального христианства, воскрешались нелитературными папирусами, которые, благодаря их обыденности, обрели ценность, идущую много дальше их чисто христианского содержания. То были поистине "краткие и простые летописи бедноты" Древнего мира. Главным достоинством и очарованием этих документов было то, что они писались не для публики. Они были совершенно свободны от аффектации, лицемерия и искусственности, присущих замыслам с более осознанной литературной направленностью. Они звучат искренне, особенно письма, которым, быть может, недостает изысканности и эпистолярного мастерства Плиния Младшего, лорда Честерфилда или Рильке, но которые заслуживают большего доверия и приятно непосредственны. Как собрание документов, свидетельствующих о безымянной истории эпохи, нелитературные папирусы являются пределом мечтаний исследователя. Их многообразие не поддается классификации: они "столь же многосторонни, как и сама жизнь". Стало обычной практикой делить их на официальные и частные документы, хотя между ними не всегда можно провести четкую границу. Официальными бумагами считают различные юридические документы, как, например, квитанции об уплате налогов, земельные описи, акты купли-продажи, договоры аренды, документы о займах, прошения, закладные, договоры о сотрудничестве, брачные контракты, прошения о разводе, свидетельства о смерти, инвентарные списки, обвинительные заключения и правительственные указы. Огромное количество магических текстов и гороскопов образует отдельную группу. Существуют также различные записи для частного или личного употребления, школьные упражнения (некоторые из которых являются копиями утерянных литературных произведений), дневники, записки и самое очаровательное из всего этого — множество писем.
Почти любой обрывок папируса приносит новые данные о стране, эпохе и людях. Вот несколько примеров, демонстрирующих нам страсти, слабости человеческой натуры, ссоры, затруднения, добродетели и шутки мужчин и женщин древности. Один человек сообщает о дурном сне, в котором на него напал беглый раб. Другой рассказывает о мошеннике, который обманом лишил его мать заработанных денег. Судья выносит приговор преступнику: "Мне кажется, что у тебя душа не человека, а зверя или, вернее, даже хуже, чем у зверя". Или в одном из оксиринхских документов некий человек сообщает, будто, вернувшись в Александрию, он обнаружил, что его дом и дом его друга подверглись обыску и имели место массовые аресты высокопоставленных лиц. По-видимому, стук в дверь в предрассветный час не является изобретением современного полицейского государства. Другой вечный мотив звучит в переписанном школьником педагогическом нравоучении: "Старайся, мальчик, если не хочешь, чтобы с тебя спустили шкуру"; еще один — в просьбе солдата о переводе его с места службы — с какого-то богом забытого аванпоста на Красном море.
Частные документы нередко перемешаны с официальными сообщениями. Один папирус из Эль-Хибе может служить источником сведений о превосходно организованной местной почтовой службе, а список бедняков одного городка свидетельствует, что зажиточным горожанам вменялось в обязанность содействовать облегчению участи их менее удачливых собратьев. В одном из многих оксиринхских папирусов, касающихся религиозных вопросов, человек излагает свои условия сделки с божеством: "Знай, что я не намерен вообще обращать на бога внимание, если мне сначала не вернут моего сына". Другой выражает свои "религиозные" взгляды еще откровеннее: "Раз боги меня не пощадили, то и я не пощажу их". В противоположность этому встречаем благочестивое утверждение верующего: "Не кто иной, как Зевс, ниспосылает нам хлеб наш насущный".
Имя "Птолемей" в демотической (скорописной) и иероглифической передаче
Как и последний пример, много отрывков в различных папирусах напомнят нам Евангелия. Даже не будучи связаны с ними идейно, они все же обнаруживают ту же нравственную силу, ту же живость и вводят персонажи, которых мы, казалось, уже встречали: римского префекта, хозяина постоялого двора, мытаря, ростовщика, вора, повесу, а также толпу солдат, крестьян, писцов, ремесленников и рабов. Но эти ассоциации едва ли стоит учитывать при оценке значения египетских документов для изучения раннего христианства. Существует громадное количество фрагментов канонической и неканонической христианской литературы (гимны, проповеди, апокрифы, утерянные Евангелия), и некоторые тексты нелитературного содержания также проливают свет на христианскую традицию как таковую.
Впрочем, одна из наиболее известных крупиц информации, почерпнутой из папирусов, имеет по отношению к христианству характер лишь косвенного свидетельства. Она содержится в юридическом тексте 88 г. н. э., где цитируются слова римского префекта, обращенные к преступнику: "…ты заслужил кару… но я отдам тебя в дар толпе и тем покажу себя более милосердным, чем ты". Это сразу же напоминает нам евангельский эпизод с Вараввой, который был освобожден Пилатом таким же образом. "Выдача осужденного человека народу" была, как выясняется, обычной римской практикой.
Другое косвенное свидетельство содержится в папирусе, в котором говорится о предпринятой в 104 г. н. э. римской переписи населения. В нем приводится указание властей о том, что для переписи люди должны вернуться в города, где они живут постоянно. Мы знаем из Деяний апостолов и Евангелия от Луки, что Мария и Иосиф отправились перед рождением Христа в Вифлеем, подчиняясь требованию властей в связи с приближающейся переписью. Так снова подтверждается историческая достоверность деталей Нового Завета. Кроме того, датированные папирусы позволили установить, что римские переписи проводились каждые четырнадцать лет, и это помогло уточнить предполагаемый год рождения Христа.
Значительное количество документов из различных частей Египта отмечает распространение христианства; определенная сдержанность в некоторых несомненно христианских записях, возможно, свидетельствует о преследованиях. Наиболее наглядным свидетельством римских гонений на христианскую веру, особенно в период правления императора Деция, являются так называемые libelli — удостоверения, выдаваемые имперскими властями каждому из ранее подозревавшихся в принадлежности к Церкви после того, как он принял участие в языческих жертвоприношениях. В одном заявлении, поданном в 250 г. н. э. в Оксиринхе неким Аврелием Гайоном, написано следующее: "Я всегда имел обыкновение приносить жертвы, я совершаю возлияния и почитаю богов в соответствии с божественными установлениями, и сейчас в вашем присутствии я принес жертву и сделал возлияние, а также вкусил жертвенной пищи вместе с Таос, моей женой, Аммонием и Аммонианом, моими сыновьями, и Теклой, моей дочерью, от имени которых я выступаю, и я прошу вас заверить мое заявление…"
Некоторые документы касаются организации и становления Церкви (один ветеран римской армии в IV в., например, завещает половину своего имущества святой Церкви); возникновения монашества; частных дел приверженцев истинной веры в Египте. Все это обогащает наше представление о новой религии.
Одно письмо II в. н. э., найденное в деревне Каранис, в Файюме, было написано блудным сыном, который сообщал своей матери, что из-за постигших его несчастий ему стыдно возвращаться домой: "Я хожу в лохмотьях. Пишу, чтобы сообщить тебе, что я наг. Я прошу тебя, мать, быть снисходительной ко мне. Ведь я понимаю, что все это сделал я сам. Я получил урок, который заслужил. Мне известно, что я согрешил. Я получил весточку от Постума, который видел тебя в арсиноитском номе и рассказал тебе всё без утайки. Разве ты не знаешь: по мне лучше стать калекой, чем сознавать, что я остался должен кому-нибудь хотя бы пару грошей".
Иногда сын, боясь сурового гнева отца, прибегал к известному способу — апеллировал к более нежному материнскому сердцу, как, например, в этом примечательном своим бесстыдством отрывке: "Когда ты получишь мое письмо, будь добра, пришли мне 200 драхм… Я истратил все деньги… Пишу тебе, чтоб ты знала об этом. Пришли мне толстый шерстяной плащ и кошелек, пару обмоток для ног, пару кожаных плащей, немного оливкового масла, умывальный таз, о кагором ты говорила, и пару подушек. И еще, мать, пришли мое месячное содержание, и поскорее… Приходил ко мне отец и не дал мне ни гроша, ни кошелька, ничего. А они все насмехаются надо мной, говоря: "Его отец солдат и ничего не дал ему"… Так что я прошу тебя, мать, пришли мне все, что я просил, не оставляй меня…" В приписках на полях, во всем остальном неразборчивых, без конца повторяется: "Пришли мне… пришли мне…"
Полную противоположность этой плаксивой мольбе составляет письмо человека, до которого дошел слух, что брату его недостает сыновней преданности. Он пишет ему: "Мне сообщили, что все вы доставляете множество хлопот нашей почтенной матушке. Будь добр, мой возлюбленный брат, не огорчай ее ничем и, если кто-нибудь из наших братьев станет перечить ей, надавай им затрещин. Потому что ты остался теперь за отца… И не обижайся на мое письмо за эти упреки: мы должны почитать нашу мать как богиню, особенно такую хорошую мать, как наша. Я написал тебе об этом, брат, так как знаю, как ласковы к нам почтенные наши родители…"
Семейные письма, подобные этим, столь личные и столь непосредственные, как бы возвращают этих людей к жизни через бездну веков. Когда в такую семью приходит смерть, мы глубоко сочувствуем их человеческой драме, их безысходному горю, хотя, разумеется, при смерти близкого родственника характеры людей мот проявляться по-разному. Вот пример сурового выговора, сделанного одним "добрым самаритянином" двум бессердечным братьям: "Я очень удивлен тем, что вы так бесчувственно уехали, не взяв с собой тело своего брата: вы забрали все, что он имел, и после этого уехали. Отсюда я вижу, что вы приезжали не ради покойного, но ради его имущества". Вряд ли что-нибудь может превзойти по силе сопереживания и здравому смыслу следующее письмо: "Ирена к Таоннофису и Филону, с приветом. Я горевала и плакала по благословенному так же, как прежде. — по Дидиму; я совершила все, что подобает в таких случаях, и точно так же поступили все мои домочадцы: Эпафродит, Термуфион, Филион, Аполлоний и Планра. Но разве можем мы что-либо изменить? Поэтому утешьтесь. Желаю вам счастья".
Такой стоической силы духа явно недостает другому письму, которое выражает соболезнования иного рода: "…что ты страдал, как праматерь Ева, как Мария; и, пока жив Бог, о мой господин, ни одной праведной женщине и ни одной грешнице не пришлось выстрадать столько, сколько страдал ты; и, однако, грехи твои суть ничто. Но будем славить Господа нашего, ибо это Он дает и Он берет к себе; но будем молить Бога, чтобы Он дал им упокоение и удостоил тебя блаженства с ними в раю, когда Он станет судить души человеческие, ибо пришли они в лоно Авраама, и Исаака, и Иакова. И вот увещеваю я тебя, мой господин, не держать горя в душе своей и не разрушать своего счастья, но молить Бога о ниспослании тебе Его благословения, ибо у Бога есть много всяких даров и Он может вернуть скорбящим хорошее расположение духа, если они жаждут получить благословение от Него; и мы уповаем, что Господь через это горе ниспошлет радость тебе и господину, твоему брату…"
Сравнение языческого письма и второго, куда более многословного, отражающего появившееся к тому времени христианское мировоззрение, показывает коренные изменения, происшедшие в греко-римском Египте. Поистине конец был уже близок.
Папирусы неизмеримо углубили понимание историками, не говоря уже о палеографах, филологах и теологах, жизни эллинистического и римского Египта. Эпоха эллинизма долгое время оставалась в полном забвении, занимая незавидное положение между сверкнувшей ярким метеором карьерой Александра и появлением римских цезарей. Со времени заката фараонов о Египте было известно мало, за исключением нескольких упоминаний у Геродота (жившего до Александра Великого), а также у Страбона, Диодора Сицилийского и Плутарха. Почти все, что мы сегодня знаем, было собрано нами по крупицам из этих вновь обретенных документов.
Древнейшие книги мира
Современный мир получил наследство от Древнего Египта, как и от Греции, по двум различным каналам. Во-первых, имела место прямая историческая преемственность… Но, во-вторых, осуществлялось своего рода запоздалое усвоение культурного наследия, и здесь Шампольон и его преемники сыграли по отношению к Египту такую же роль, как ученые Возрождения по отношению к Греции.
Папирусы греко-римского Египта начиная с последней четверти XIX в. вызывали огромный интерес, и уже плохо осознавался тот факт, что эти документы, в конце концов, были оставлены чужеземными пришельцами, причем поздними. В представлении широкой публики папирология с ее профессурой, международными конгрессами, научными журналами, методологическими трактатами и специальными коллекциями занимается почти исключительно текстами на классических языках. Однако папирусы на греческом и латинском языках составляют лишь небольшую часть многоязычных свидетельств культурной жизни Египта на протяжении более пяти тысяч лет. Наряду с греческими и иногда латинскими текстами были найдены папирусы, написанные на арамейском, древнееврейском, пехлеви (среднеперсидском), сирийском, ливийском, многих малоазиатских, коптском, эфиопском и арабском языках. Одной из диковинок были обрывки готских текстов — возможно, самые ранние существующие образцы германской письменности, которые подтверждают предание о том, что римляне использовали на Ниле солдат-варваров с севера, — факт, известный читателям романа Чарлза Кингсли "Ипатия".
Однако к тому времени, когда появились все эти документы, великая цивилизация Египта процветала уже около трех тысячелетий. И в обширном наследии, оставленном Египтом, далеко не последнее место занимает папирус как материал. Использование папируса для письма было египетским нововведением, и папирус изготовлялся из местного египетского растения. Мы не знаем точной даты, когда начали использовать для этой цели папирус, но произошло это еще в эпоху додинастического Египта, примерно в 3100 г. до н. э.
Обитатели берегов Нила были, следовательно, грамотны все это время, гораздо дольше, чем любой другой народ, исключая, может быть, шумеров Месопотамии. В отличие от месопотамской египетская письменная культура оставалась фактически неизменной и в христианскую эпоху и закончилась только с приходом арабов и с постепенным отмиранием древних систем письма, рисуночной иероглифики и ее скорописных разновидностей — иератического и демотического письма. Однако коптский язык, последняя форма коренного египетского языка, просуществовал до XVII в. и все еще используется сегодня в обрядах коптской христианской церкви.
Фрагменты арамейского (справа), сирийского (вверху слева) и древнееврейского (внизу слева) папирусов, найденных в Египте. Таковы многоязычные свидетельства культурного разнообразия и политических судеб Нильской долины, климат которой способствовал сохранению не только египетских по происхождению документов.
Имя "Птолемей" в демотической (скорописной) и иероглифической передаче
Как только копты восприняли модифицированный греческий алфавит, они быстро утратили навык чтения и письма с использованием древней письменности. Сохранились только самые смутные представления о значении этих странных символов. К сожалению, даже и эти представления оказались окончательно запутанными в описаниях классических авторов, которые, начиная с Платона и Фалеса, отражали непомерное уважение греков к почти сверхъестественной, по их представлениям, мудрости египтян. Утерян был ключ к многочисленным надписям на руинах храмов и обелисках. Утрачена была вся, до последнего памятника, древнеегипетская литература. Скептики даже сомневались в том, что египетское письмо, если не принимать во внимание религиозные заклинания, вообще использовалось в каких-либо целях, кроме чисто утилитарных. То, что Египет имел литературу в современном смысле этого слова, литературу удивительной жизненности, духовной силы и разнообразия, казалось немыслимым еще двести лет назад.
В Европе многочисленные предположения о значении пиктограмм высказывались еще со времен немецкого ученого-иезуита Афанасия Кирхера, жившего в XVII в., но проблема казалась неразрешимой. Конечно, полностью исламизированные египтяне смотрели на реликвии своих языческих предков едва ли не с отвращением и бесцеремонно разрушали все творения рук "идолопоклонников", попадавшиеся им на глаза. И мы можем быть уверены, что они не делали различий между отдельными видами папирусов, будь они написаны на греческом или на египетском, иератическим или демотическим письмом. Граф де Вольней, путешествуя по Египту и Сирии перед Великой французской революцией, слышал об аутодафе, совершенном над тремястами "написанными на неизвестном языке" и обнаруженными местными жителями близ Дамьетты свитками, которые местный шейх приказал немедленно уничтожить.
Вряд ли европейцы уделили какое-то внимание египетским папирусам раньше, чем греческим, хотя время от времени некоторые случайные находки могли попадать в частные коллекции, чтобы оказаться забытыми и покрыться пылью. Если судить по отчетам, лишь немногие путешественники в Египте демонстрировали знакомство с чем-либо кроме монументов, расположенных над поверхностью земли: пирамид Гизы, залов Карнака и скальных гробниц Долины царей, В известном смысле новые препятствия были созданы находками в Геркулануме, которые привели к тому, что люди начали отождествлять папирусы с греческими памятниками письменности, — предубеждение, которое с тех пор было характерным для работ по папирологии.
Иероглифические символы, передающие различные понятия (идеограммы)
Три основных вида египетского письма. Сверху вниз: иероглифическое, иератическое и демотическое. Демотическое, наиболее упрощенное и курсивное, появилось, вероятно, только в позднединастическую или птолемеевскую эпоху. Иероглифическое письмо было дешифровано раньше других и создает для ученых значительно меньше трудностей, чем его скорописные варианты.
Однако с приходом Наполеона египетская письменность — на камне, остраконах (черепки и обломки известняка), дереве и не в последнюю очередь на папирусах — стала попадаться на глаза французским ученым на каждом шагу в ходе их исследований. Это было началом потока папирусов с египетскими и другими письменами, хлынувшего в Европу. В последующие десятилетия этот поток значительно усилился благодаря бесцеремонным операциям Бельцони и генеральных консулов западных держав в Александрии, как, например, Бернардо Дроветти, ветерана наполеоновской кампании, который работал в пользу Франции, Генри Солта, агента Англии, Джованни д’Анастази, армянина, работавшего на Швецию, и Жана Франсуа Мимо, действовавшего для Сардинии.
В результате их усилий были заложены основания коллекций в Париже, Лондоне, Риме, Флоренции, Турине, Берлине, Лейдене и в других местах.
Но все чудеса Египта и его забытые тексты, о которых сначала поведали французы в роскошно изданных томах и которые стали явью после прибытия груженных древностями кораблей, скорее сделали еще более волнующей, нежели разрешили, загадку цивилизации, считавшейся древней еще до того, как ахейские воины разграбили Трою.
Все мы достаточно хорошо осведомлены о том, как благодаря главным образом изобретательносги и решимости одного человека, Жана Франсуа Шампольона, завеса была наконец приподнята. Если сравнить "завоевание Египта" Шампольоном с кампанией корсиканского авантюриста, последняя покажется шутовской и нелепой. Его гению археология обязана одним из своих драматических триумфов — броском в прошлое на целое тысячелетие, который стал возможен, поскольку был подобран ключ к жизни, истории, мысли и религии Древнего Египта. Монументальным достижением Шампольона была расшифровка иероглифов, в чем неоценимую помощь оказал Розеттский камень, один из трофеев Наполеона. Решение иероглифической головоломки позволило возродить неизвестные книги и тексты — в сущности, целую литературу — и открыло значительную эпоху в истории человечества. Однако по сей день обнаружена лишь небольшая часть когда-то, по-видимому, обширной литературы.
От расшифровки египетских систем письма к полному овладению языком вела извилистая дорога, которая даже сегодня пройдена еще не полностью. В конце концов египетский язык претерпел огромные изменения за три или четыре тысячи лет, и язык ранних династий начала III тысячелетия до н. э. не так-то легко было понять людям Среднего царства тысячью годами позже, точно так же как письмо этих последних с трудом давалось людям XVIII династии во второй половине II тысячелетия до н. э., не говоря уже об их потомках. Однако был достигнут феноменальный прогресс: ученые составили словари египетского языка, а тексты прочитывались с возрастающей достоверностью.
Шампольон не только дешифровал письменность, но был и первым исследователем египетских текстов. Он издал первую грамматику давно уже мертвого языка, с пророческим рвением служил делу египетских папирусов и в одиночку вел борьбу с позицией, которую представлял, в частности, Франсуа Жомар, пессимистически смотревший на возможность прочтения иероглифов. (Жомар считал также, что фактически все папирусы являются копиями одних и тех же погребальных текстов.) Особенно возмущен был Шампольон, когда Жомар посоветовал французскому правительству воздержаться от дальнейших покупок. Именно из-за Жомара ресурсы папирологии Парижа были превзойдены в других центрах, как, например, Турине и Берлине — в последнем благодаря настоятельным усилиям Александра фон Гумбольдта. До своей преждевременной смерти в возрасте сорока одного года Шампольон изучил все папирусы, к каким он мог получить доступ во Франции и Италии, и совершил открытия, не уступающие по своему значению его первому достижению. В результате то, что прежде относили к числу забавных курьезов, превратилось в ценные документы, на основе которых оказалось возможным реконструировать одну из наиболее древних цивилизаций. Среди этих текстов были литературные произведения, потерю которых никто даже не оплакивал, так как мир ничего не знал об их существовании.
Шампольон предпринимал многочисленные путешествия для того, чтобы скопировать папирусы, как только он узнавал об их существовании. С 1824 по 1826 г. он путешествовал по Италии и по предложению кардинала Анджело Маи привел в порядок в Ватикане быстро растущую египетскую коллекцию. Он посетил также Флоренцию и другие города. В неаполитанской officina dei papiri большую боль причинило ему состояние рукописей из Геркуланума. Он был убежден, что ученые, которым были доверены обуглившиеся свитки, оказались излишне небрежны, потому что считали, как и Жомар, что эти документы прочесть невозможно. "В противоположность этому я утверждаю, — писал он, — что при достаточной настойчивости мы вскоре из этих тысячи семисот манускриптов смогли бы извлечь значительное число литературных сокровищ…" Но он берег свою энергию для египетских папирусов. Наиболее результативные его исследования были проведены в Турине, столице Сардинского королевства, которое незадолго до этого приобрело партию египетских трофеев Дроветти, ранее отвергнутую представителями властей в Париже.
Созерцание таких богатств, по признанию самого Шампольона, привело его в состояние транса. Его понимание египетского языка росло не по дням, а по часам. На каждом шагу папирусы раскрывали ему неизвестные аспекты истории и культуры Египта. Одно из его наиболее замечательных открытий касалось так называемого "погребального ритуала", или "Книги мертвых" (как впоследствии назовет ее немецкий египтолог Рихард Лепсиус), которая не была столь подчинена стандарту, как было принято думать, но существовала в различных версиях разной длины и содержания.
Многие дни он провел, переписывая эти прекрасно сохранившиеся сокровища, а затем, к своему удивлению, услышал, что на чердаке Туринской академии хранится еще больше египетских рукописей, однако из-за их состояния они были "ни на что не годны". Только в результате проявленной настойчивости Шампольону было позволено взглянуть на них. "Войдя в эту комнату, которую я впредь буду называть колумбарием истории, я был ошеломлен. Передо мной был стол длиной метра в три, покрытый во всю ширину слоем фрагментов папирусов толщиной по крайней мере сантиметров в пятнадцать… Я не могу описать все, что чувствовал, когда исследовал эти останки мировой истории. Даже самое уравновешенное воображение было бы возбуждено, ибо кто может сдержать свои чувства, прикасаясь к древнему праху столетий? Я впал в транс. Никакой отрывок из Аристотеля или Платона не является столь красноречивым, как эти папирусные холмы!.. Я мог смаковать даты, о которых история утратила всякие воспоминания, и имена богов, которым не воздвигали алтарей уже более пятнадцати веков…" Примерно в таком духе было выдержано все его письмо к брату Фижаку.
Таблица, характеризующая эволюцию некоторых египетских иероглифов и их скорописных эквивалентов (по Г. Мёллеру, 1919)
Но не все эти пыльные фрагменты освещали серьезные исторические вопросы. Они также показали, по словам ученого, "что от великого до смешного всего один шаг… Рядом с правительственным указом Рамсеса Великого или другого выдающегося руководителя… я видел фрагменты египетских карикатур, изображение кошки, держащей в лапе пастушеский посох, как будто она охраняла уток, или обезьяны, играющей на флейте… Вот погребальный текст, на обороте которого запечатлелась печать мирских забот в виде акта о торговой сделке; там остатки рисунков, чудовищная безнравственность которых несколько поколебала мое представление о безмятежности и мудрости Египта".
Поделиться книгой: