Помоги проекту - поделись книгой:
Верещагин Олег Николаевич
Перекрёсток двенадцати ветров
Лично мне всегда казалась странной убеждённость многих авторов современных детских книг в том, что Россия кончается за МКАДом…
Создателям фильма известно, что взрывы в космосе не слышны.
Если какое-то событие не упоминается в наших новостях — наша профессиональная задача внушить зрителям, что оно никогда не происходило.
Настоящий казак
Гром шарахнул последний раз — и тучи, рассасываясь буквально на ходу, стремительно полетели с ветром куда-то за Становой хребет. Ощущение было такое, что налетевший шквал только и старался полить закусочную «Загляни, дружище!».
Высыпавшие из своего высоченного экскурсионного автобуса пожилые японцы, восхищённо лопоча, вовсю фотографировали чёткий край тучи, подсвеченный утренним солнцем над отрогами дальних гор. В самом деле было красиво — Сентяпин и сам засмотрелся и даже благодушно скользнул взглядом по трём бичам[1], заговорщически кучковавшимся за дальним столиком, хотя в обычное время не преминул бы разогнать их отсюда куда подальше. Пусть их… День начинался хорошо и обещал быть хорошим — туристы из Японии, как правило, не скупились и искренне восхищались любой ерундой, если подать её, как экзотику. Похоже было, что они собираются задержаться, а значит, непременно позавтракают.
— Пап, ну чего, накрывать? — шёпотом спросила из-за спины дочка. Сентяпин покосился на неё; за спиной чада в боевой готовности застыли две другие официантки, вчерашние школьные подружки.
— Накрывай, — кивнул он. — Скажи на кухню — человек… — он прикинул на глаз, — человек тридцать. Пусть с запасом делают.
— Ясненько… — дочка окинула туристов взглядом и покачала головой:
— Нет, ну какие же пожилые японцы страшные…
— Поговори мне, — буркнул Сентяпин, но мысленно с ней согласился. Помесь черепахи с обезьяной… Но с другой стороны, они никогда не напивались, всегда были вежливы и не норовили бить посуду и уносить с собой солонки, чем грешили «свои».
Не переставая щёлкать фотоаппаратами, туристы постепенно потянулись в нарочито грубо рубленое помещение закусочной, церемонно кланяясь хозяину и что-то восхищённо бормоча друг другу. Сентяпин сохранял невозмутимое выражение лица, хотя ему всегда смешно было наблюдать, как «западники» трепетно относятся к фальшивой экзотике, которой щедро сдабривали их маршруты по Дальнему Востоку и их собственные гиды, и владельцы закусочных, «постоялых дворов», и продавцы сувениров вроде лаптей и матрёшек… Да пусть их. У них на родине тоже, небось, покатываются, продавая «новым русским» самурайские мечи, выточенные из рессор в слесарной мастерской по соседству…
Несколько «самураев» продолжали бродить по автостоянке и среди столиков под открытым небом, и Сентяпин не спешил уходить. Во-первых, они могли попросить накрыть им здесь. А во-вторых, среди бичей он различил знаменитого Ваську Ханыгу, который дважды продавал туристам (первый раз штатовцам, а второй — тем же японцам) эксклюзивное право фотографировать восход солнца на Зейском Море[2]. Хозяин закусочной не хотел, чтобы нечто подобное в третий раз повторилось в его заведении.
Неожиданно оживившись, японцы устремились к дальнему концу площадки, стрекоча блицами, как кузнечики — что-то привлекло их внимание. Сентяпин повернулся в ту сторону и усмехнулся, оттолкнувшись плечом от косяка.
Кажется, лето начиналось по-настоящему…
К закусочной на своём высоченном рыжем Угадае неспешно подъезжал Рат.
Сентяпин не видел его с марта, но снова подумал, что при желании мальчишка позированием заработал бы больше, чем он — своей закусочной. Но дело в том, что Рат ничуть не позировал. Он так жил. Японцам редкостно повезло — они наткнулись на нечто неподдельное… впрочем, сами они сочли это продолжением той же экзотики «a la russ»[3] и были в полном восторге.
Рат, подъехав к ограде, одним движением набросил повод на верхнюю перекладину между кривоватых жердей и лениво соскочил наземь, неуловимо перебросив левую ногу через конскую холку. Очевидно, дождь его как-то не застал — и он, и Угадай были сухие. Как всегда, мальчишка был одет в выцветший камуфляж, сапоги — порыжевшие, но из хорошей кожи и хорошего пошива, за голенищем правого торчала нагайка — и густо-зелёный берет, из-под которого выбивался пышный пшеничный чуб. Хотя предполагалось, что в Зее он сдаёт экзамены, Рат где-то успел здорово загореть, синие глаза казались очень яркими и большими… и Сентяпин в который раз подумал: «Как он на отца похож…»
Рат неспешно поправил конскую сбрую, вынул изо рта Угадая трензель, потрепал по чёлке, поцеловал в нос (японцы зашлись от восхищения), небрежно закинул краем потника приклад ружья в самодельном чехле (из закусочной выскакивали успевшие туда войти — как спецназ по тревоге), потянулся, достал ладонями (не пальцами!) начинающий парить под лучами солнца асфальт и неспешно пошёл к крыльцу, не глядя по сторонам.
— Брысь, — сказал за спину, не поворачиваясь, Сентяпин, знавший, что официантки торчат там. За спиной зашуршало.
— Изавините, — самый старый из японцев, успев за это слово трижды поклониться, задержал Рата. — Ми хотери бы зната, сикоко ми дорожны за фотография вас вам. Изавините.
Рат со спокойным удивлением посмотрел на японца сверху вниз и пожал плечами:
— Баловство… — после чего обогнул японца и оказался у крыльца.
Сентяпин широко улыбнулся. Он и сам не знал, с чего и почему его всегда тянет улыбнуться при виде Рата. Может быть, всё потому же — что мальчишка очень похож на отца?
— Отучился? — он крепко, без скидок на возраст, пожал протянутую ладонь. — Как?
— Нормально, — Рат облокотился на грубые перила, с пояса тяжело свис длинный нож в расшитых бисером самоделковых ножнах.
— Поступать в августе поедешь?
— Угу.
— Дорога-то как?
— Дождило два раза. Медведя видел.
— И чего ты верхом ездишь? — на этот вопрос Рат и отвечать не стал, да Сентяпин и не ждал ответа. Угадая Рат держал в городе у знакомых матери и добирался с каникул и на каникулы только на нём. — Зря ты с них денег не взял. Не обеднеют, а дома будут всем рассказывать, как настоящего казака фотографировали.
— Баловство, — повторил Рат.
— Ну а пока-то что делать будешь? Полтора месяца… Давай ко мне, хочешь — официантом, а хочешь…
— Нашёл я работу.
— Господи, опять золото мыть, что ли?
— Нет… — Рат оттолкнулся от перил, деловито сказал: — Бабка-то моя сколько задолжала, за год, Виктор Валерьевич?
— Да ерунда… — начал Сентяпин, но под спокойным взглядом мальчишки досадливо вздохнул и буркнул:
— Четыре тысячи. С копейками, — Рат продолжал смотреть, и хозяин закусочной уже сердито сказал: — Четыре двести пятьдесят пять, доволен?! Для ровного счёта — четыре. Не чужие.
— Не чужие, — согласился Рат, доставая из набедренного кармана пухлый кошелёк из хорошей кожи. Достал четыре тысячные бумажки, потом — ещё две сотенных, полтинник и пятирублёвую монету. — Спасибо вам, что помогали ей.
— Ратмир, откуда столько? — почти испугался Сентяпин, заметивший, что в бумажнике не только — и даже не столько! — рубли, сколько разноцветная путаница евро. — Ратмир?!
— Аванс за работу. — спокойно ответил мальчишка и больше ничего не стал объяснять, хотя Сентяпин ждал продолжения. Вместо этого Рат вздохнул и сказал: — Ну, если мы с тобой в расчёте, то мне надо продуктов купить. И ещё кое-чего в запас. Пошли, подберём.
— Рат-Рат… — покачал головой Сентяпин и качнул головой: — Пошли, ладно…
…Обратно они вышли через полчаса. Рат нёс за плечом большой новый рюкзак, а в руке — два объёмистых пластиковых пакета. Остановившись на крыльце, повернулся к хозяину:
— Вы, Виктор Валерьевич, если что — уж отпускайте бабке, что попросит. Приду — расплачусь.
— Разговора нет, — кивнул Сентяпин. — Я и заеду в случае чего, завезу. Ну, удачи… А знаешь, Рат… — он помедлил. — Я про тебя плохое подумал. Когда деньги увидел. Извини.
Мальчишка ничего не ответил — только коротко усмехнулся и зашагал, не оглядываясь, к коню.
Сентяпин, собиравшийся войти внутрь, задержался — Рат проходил мимо столика бичей, и один из них, выбравшись, нагнал мальчишку. Сентяпин хмыкнул.
— Молодой человек, окажите материальную помощь в денежном выражении страждущим собратьям, — изысканно-витиевато потребовал бич. Рат обогнул его, как столб, и тот немедленно впал в агрессию: — Ах, ты, ще… — начал он, схватившись корявыми пальцами за рукав камуфляжа; его приятель полез из-за стола.
— Не замай, — сказал мальчишка, повернувшись. — А ты сядь.
Сентяпин хмыкнул снова. Он не видел глаз Рата, но мог поспорить, что и более решительных людей, чем бичи, откинуло бы в сторону. Пальцы соскользнули с рукава. Встававший плюхнулся обратно и сделал вид, что просто хотел устроиться поудобнее. Окончательно разрядил конфликт вынырнувший из-за угла закусочной Васька Ханыга — он с ходу оценил ситуацию, слегка спал с лица и зашипел дружкам:
— Да вы чего, мужики, вааще?.. Это ж Ратка Перваков, вы чего, вааще?.. — и улыбнулся Ратмиру остатками зубов: — Доброго утречка, Ратмир Вячеславович, с каникулами вас!
— Доброе утро, — Ратмир сноровисто грузил покупки на Угадая. Потом — не касаясь стремян — взлетел в седло и пустил коня рысью по сохнущей дороге…
…Японцы ели пельмени со сметаной и солянку с грибами. Судя по всему, им нравилось, но тот старик, который обращался к Рату, увидев Сентяпина, поднялся из-за стола и, вежливо поклонившись, обратился теперь к хозяину:
— Пожаруйста, изавините, уважаемый.
— Да-да? — Сентяпин принял любезный и предупредительный вид. — Вам что-то подать?
— Нет, пожаруйста, — японец поклонился. — Я хотер спрашивать о этот марьчик. Это очена короритный марьчик. Настоящий казак. Мой отеца рассказывар о казак в война — тот война, начаре прошрый века. Марьчик — настоящий казак. И очена самостоятельный и — как это? — бушидо, гордый, как воина. Такой марьчик сейчаса редко. Я показывать в Ниппон его фотография свой внука и говорить им: вот русикий казак, пример. Но я бы хотер знать о нём чуть-чуть, пожаруйста, изавините. Вы бы не могри говорить дря меня об этот марьчик?
— О Рате? — Сентяпин указал рукой на стул. — Садитесь, пожалуйста. Я расскажу. Хотя это печальная история.
Ратмир Перваков по прозвищу «Рат»
Я хорошо знал его отца, Славку Первакова. Вы точно угадали, они казаки. Да ещё какие — настоящие, природные, амурские. Их род тут чуть ли не с семнадцатого века живёт…
У Славки был старший брат, на два года старше, Владимир. Так вот он уехал из дома, даже школу не окончил. Сбежал, можно сказать. Отец у них — дядька Никифор — крутой был мужик. Вот так всех в семье держал. Сыновей, правда, любил — они у него поздние были оба, но всё равно — под ним, конечно, жить было нелегко. Сам он был крепко верующий, из староверов, Советскую Власть — знаете, конечно, какая у нас тогда была власть — очень не любил. Я его хорошо помню, как он на праздники выходил: волосы, как у лешего, а на груди рядом — три «Славы» за Великую Отечественную и четыре «Георгия» за Первую мировую, полный бант. Славка-то хотел военным стать, а дядька Никифор ему и говорит: если бы враг напал, я б тебя сам благословил, а так — нечего безбожникам служить. Срочную отслужишь, как отдай — а там всё. И ведь недавно это было, в конце семидесятых… Славка школу заканчивал, я с ним. Он больше и не заговаривал про это, чтобы отца не злить. Ну а там армия. И попали мы в Афган — ну как попали, сами попросились. А узнали, что мы из охотничьих семей, послали нас учиться в спецназовский центр. А потом год мы по горам мотались. Видели всякое. Мне на всю жизнь хватило. А Славке — нет. Он на войне как будто ожил, что ли… «Духи» — ну, афганцы — его «Белый Шайтан» называли. Он ведь срочник был, а ему доверяли группы в рейды водить, как офицеру… и сколько за него духи обещали — не поверите. С четырьмя нулями в долларах. Мы всё смеялись: «Вот ты разбогател!»
Кончилась у нас срочная, он мне и говорит: «Я, Вить, — говорит — это я Виктор, Витя, — домой, — говорит, — не вернусь. Попрошусь учиться на офицера.» Я ему: «Да ты что, отец тебя проклянёт.» А он мне: «Ну и пусть будет, как будет.» И не поехал на дембель…
А я вернулся. Дядьке Никифору всё рассказал — думал, он меня со всем моим опытом, как цыплёнка задавит. Но он ничего, поблагодарил даже. А потом вынес из дома все фотографии Славки, вещи его… сложил в кучу посреди двора и сжёг. Жена его — мать Славки, Ратова бабка — за него уцепилась, кричит — он её, как тряпку, в двери бросил, не глядя. А как догорало всё — как закричит, да страшно так, даже эхо в тайге отозвалось: «Проклинаю! Не будет тебе ни удачи, ни счастья, ни долгой жизни…» — да около костра замертво упал. Как в сказке.
Славка на похороны не приехал. Владимир — тот приехал, как узнал, непонятно, но приехал, а Славка — тот вообще как пропал. И объявился только аж в 97. Не один — с женой, с Леной, и с Ратмиром — ему тогда семь лет было. До майора успел дослужиться — сперва в Советской, потом уже в Российской армии служил. А в Первую Чеченскую что-то он там натворил — по-моему, «чехов», которые оружие побросали, сам расстрелял. Посадить не посадили, но со службы выкинули…
Стал он жить тут, у нас, в посёлке, у матери — та-то до обморока рада была, тем более, что и здоровье у неё, как муж умер, совсем никуда стало. Работы тогда тут не было совсем, я ему предлагал со мной в долю, только дело у меня на ноги встало… да он сказал: «Ты, Вить, не обижайся, но я казак и офицер, торговать не умею.» Ратмир в интернате учился, в Зее, школы-то у нас уже двенадцать лет, как нет… Но жили они дружно, неплохо жили. Как апрель — собираются и в тайгу, и он, и Лена — она тоже лесовичка была, только не из наших, а из северян, откуда-то из Карелии… Золото мыть. Рат отучится — и к ним. Бабка его охала — мальчишке десяти лет нет, а он по тайге за двести, за триста километров родителей искать отправляется. А ему хоть бы что. Я его как-то спросил: «Не страшно тебе в тайге?» Он так посмотрел удивлённо и плечами пожимает: «Нет.» Я уж Славке говорил: «Дундук ты, Слав, он же пропадёт у тебя так, что делать будешь?» А тот тоже мне: «Не пропадёт.»
Вот так и жили — пять лет. У нас тут раньше много где золото добывали, мыли, потом поистощилось всё, но всё равно, найти можно… Рат в августе вернётся, а они до октября в тайге. И вот не сказать, чтоб им очень уж везло — но и не то что не везло. Что намоют — на одежду, на еду на год, туда-сюда… Жили-то почти лучше всех в посёлке, а запасов не делали. Апрель подходит — они как украли — последнее как раз добирают. Припасы закупят — и в тайгу…
Весной, три года назад, в 2002, как обычно, заходит ко мне Славка. Они у меня затоваривались, я им и по заказу что надо привозил… Забрал, что было нужно, а потом вдруг и говорит: «Был у меня, Вить, отец — он от меня отказался. Была страна — отняли.
Была служба — отобрали. Остались вон — Ленка и Ратка. И либо будем мы, Вить, по-людски жить — либо гори оно всё огнём.» Засмеялся и ушёл.
Через полтора месяца приходит ко мне Рат. Слово за слово, пошёл, как обычно, в тайгу. Ещё через неделю прибегает обратно — и всех на ноги поднимает: лагерь брошен, родители пропали! Ему сперва не поверили — мол, отошли куда-то, а ты панику поднял. Но потом всё-таки пошли с ним. Порыскали — точно, брошен лагерь, давно брошен, ещё в мае. Тут уж искать взялись серьёзно. Власти — те не очень, кто для них пропал-то? А наши, местные, аж до конца августа по тайге рыскали. Никого. Ну, по правде сказать, случай-то не первый — тайга… Кого вот так находили, а кто и с концами… Тут и зэки беглые бывают, и свои сволочи, и хунхузы[4], и звери, да и просто всякое могло случиться. Я сам, по чести сказать, как раз про «всякое» и думаю. Я Славку в деле видел. С ним чтобы справиться — армия нужна, да и Лена женщина была непростая…
Только Ратке что с того? Папа с мамой пропали! Другой бы мальчишка в слёзы, а он в тайгу. Первую четверть в интернате коту под хвост пустил, только в ноябре обратно выбрался — уже по снегу и по морозу. «Не нашёл, — говорит. А потом: — Погибли они.» И снова — ни слезинки… Это двенадцатилетний-то пацан!!!
…Бабка, конечно, над ним опекунство взяла, ну да это ещё посмотреть, кто над кем… До июня они дожили, он набрал для неё продуктов в долг, а сам к одной артели самопальной пристроился, опять золото мыть — кто мальчишку одного на такую работу отпустит? Только лучше бы один — там что? Пьянки, драки, да мат. Я так и думал — переломится пацан. Говорю ему: «Плюнь, у меня работай.» А он мне: «У меня отец был казак и офицер — и я сам казак. И ни торговать, ни прислуживать не умею.» Ушёл, вернулся в августе — с золотом. Я потом краем расспрашивал, как там было. Пробовали, конечно, на нём ездить, а он чуть что — за нож, да не в шутку и без злости, вот что самое-то страшное — спокойно так. Короче, не только обидеть не смогли, но к концу сезона и сами как-то очеловечились немного, что ли… А он и на будущий год так же… А в прошлом году нанялся каких-то новых русских водить по турмаршрутам — он паспорт получил, мог уже официально зарабатывать. Они тоже вроде вас — извините, прибалдели от него.
В этом году тоже работу нашёл — наверное, опять с туристами, вон, аванс взял… А потом собирается в Суворовское училище поступать. Он, между прочим, девять классов без единой тройки окончил. Правда, колебался — как ему с бабкой быть, болеет она у него часто. Ну, я обещал присмотреть. В конце концов, мы с её сыном год на камнях спина к спине спали, а это, знаете…
Короче, будет Рат офицером. Жаль только, что у нас так: сегодня орден на грудь, а завтра за решётку. Я ему говорил, да он только бровями водит…
…— Это есть весима печареная история, — японец покачал головой. — Печареная и… как это русики?.. За-хва-ты-ва-ю-сиая.
— Это кому как, — буркнул Сентяпин. — Мальчишка один, как перст, на белом свете.
— О да, — японец вздохнул. — Ми это понимаем. Черовеку крайне трудно без бризких. Я бы… — он полез в карман аккуратного пиджака, — я бы крайне хотер помочь марьчику. Я весьма небедный черовек. Мозет быти вы передавайте ему эти деньги? — он отсчитал пять сотенных еврокупюр и протянул с вежливой улыбкой хозяину закусочной. — Не средует говорить ему, от кого. Это, — и японец вдруг очень чётко выговорил, хотя это стоило ему очевидных усилий, — несправедливо, когда так бывает.
— Он не возьмёт, — убеждённо сказал Сентяпин. — Просто так он деньги не возьмёт ни у кого — ни как подачку, ни как помощь.
— Жарь, — японец помедлил, положил деньги на стол. — Тогда я убедитерьно просить вас — вы будете передавать эти деньги старая зенщина, его бабуска. Под… под предрог. Вы придумать предрог и передать, когда марьчик уходить в рес. Сказите ей, — он вдруг печально улыбнулся, — сто это от одного тозе старого узкоглазого, который быр сордатом и потеряр и веру, и страну… — японец помедлил снова и тихо закончил: — Да и семью. Я визу мои внуки раз в год. На праздник. И сын — торько на праздник. К чему мне денги? Я умру — и… — японец вежливо улыбнулся и сказал: — У вас крайне вкусная еда. Брагодарю вас.
Скакал казак через долину
В трёх километрах от «Загляни, дружище!» от шоссе уходила в лес грунтовка до самого посёлка, но Рат знал, что она делает петлю до моста, и в результате набегает лишних пятнадцать километров. Поэтому он повернул в лес сразу за домиком — и уже около часа ехал по тайге.
Человеку непосвящённому тайга показалась бы одновременно безжизненной, но и полной шумов, враждебной — трудно было даже представить себе, что всего в нескольких километрах по асфальту проносятся автомобили. Под широкими лапами кедров царил вечный полумрак. Солнечные проплешины среди кусочков лиственного леса казались скорее тревожными, чем весёлыми. Вечно неизменным и вечно меняющимся выглядел лишённый каких-либо особых примет пейзаж — затягивающим своим зелёно-чёрным однообразием. Пели невидимые птицы, в тенях крались странные шорохи, и даже журчание скрытого в ложбине ручейка казалось загадочно-враждебным.
Но для Рата это был привычный и естественный мир — как для городского подростка привычны людные улицы и пахнущий асфальтом и бензиновым выхлопом воздух. Он никому никогда не говорил об этом, но в Зее — небольшом вообще-то городке — всегда страшно тосковал по этим кедрам, падям, холмам с голыми вершинами, увенчанными кварцевыми коронами, по горам Станового хребта над горизонтом… Если что-то и могло бы его остановить, удержать от поступления в Суворовское — так это мысль, что придётся надолго расстаться с тайгой, горами и небом над всем этим. Рат очень жалел, что сейчас нет настоящей кавалерии. Впрочем, он читал в одной книжке, что мысль о «призыве» на воинскую службу лошадей бродит где-то в генеральских головах, и мечтал, что, может быть, будет ещё служить в модернизированной кавалерии, как когда-то дед — казачий офицер Первой Мировой — служил в обычной.
Деда живым Рат никогда не видел, конечно, но отец всегда говорил о нём — своём отце — с любовью, уважением и сожалением…
Мальчишка пригнулся, пропуская над головой толстенную ветвь. На таких любят лежать желтоглазые рыси и, хотя они вовсе не так склонны прыгать на человека, как пишут и показывают, такая мысль вполне может придти в голову лесной кошке… Ему вспомнились отец и мать — такие, какими он видел их последний раз, когда уезжал с весенних каникул: они стоят на протаявшей земле возле плетня и, опершись на верхнюю слегу, с улыбкой смотрят, как он седлает Угадая. Говорят, что дети быстро забывают, но Рат помнил именно это необычайно ярко и безо всяких фотографий…
…Когда он пришёл на место лагеря, то сразу понял, что в нём уже очень давно не было людей, но сперва не обеспокоился, а просто начал искать записку или какое-то указание — куда идти. И даже когда не нашёл, то как-то не сразу заволновался. Просто не хватало злой фантазии — представить, что с ними и вправду могло что-то случиться. То, что было потом — чёрное отчаянье (именно чёрное, этот цвет всплывал в памяти первым делом), слёзы (их никто не видел, но…), сумасшедшую надежду, переходившую обратно в отчаянье (так, что останавливалось сердце, и он думал, что сейчас умрёт — и радовался этому), свои метания по тайге, по всем местам, какие только приходили на ум… и наконец — понимание того, что ни мамы, ни отца больше никогда не будет.
Никогда. Не. Будет.
Когда он осознал это, то вернулся в посёлок. Тщательно зарядил недавний отцовский подарок — штуцер-«вертикалку» — патроном 16-го калибра с медвежьим зарядом картечи. Зашёл в холодную баню, белую внутри от инея по стенам. Сел на полок, разулся и, сунув стволы в рот (боком, иначе не проходили), положил палец ноги на спуск. И нажал его.
Через минуту его уже тошнило в углу. Рвота пахла (или ему казалось) ружейной смазкой, и этот запах выкручивал внутренности новыми и новыми приступами. Двенадцатилетнему мальчишке повезло — он забыл переставить переключатель курка, сработал верхний — незаряженный нарезной — ствол… Ужас от пережитой на миг собственной смерти был так велик, что он, вывернувшись наизнанку, потерял сознание. Там, в бане, и нашла его бабка…
Нет, он жил не через силу. В конце концов, он — то, что осталось от мамы и отца, и если бы он застрелился, то навсегда, без возврата, ушли бы и они. Но такие вот приступы тоски накатывали нередко. И во время них Рату вопреки всей очевидности не верилось, что родители мертвы. Ему легче было бы поверить, что его просто бросили — мало ли почему так бывает, пусть; лишь бы они были живы! Но он понимал: никогда бы его не бросили, а значит…
…— Привет, Рат.
Рат выругал себя — Ксанка стояла перед самой мордой Угадая, и тот уже тянулся к знакомой девчонке мягкими губами. Замечтался, блин… Ксанка улыбалась — нипочему, просто так, глядела на сидящего в седле Рата и улыбалась — тоненькая, но крепкая, невысокая, смуглая, с чуть раскосыми голубыми глазами и чёрными волосами, заплетёнными в тугую косу, падавшую на камуфляжную грудь. Ксанка Барджиева была буряткой на три четверти, русский у неё только один из дедов. Она и Рат вместе учились в интернате, только Ксанка — годом младше, поэтому она торчала дома уже недели две.
— Привет, — буркнул Рат, соскакивая наземь и отводя конскую морду от ладони девчонки. — Пр, Угадай… Ты чего здесь?
— Тебя встречаю, — засмеялась Ксанка.
— С тебя станется… — Рат хлопнул коня по шее. Ксанка снова засмеялась. В интернате она была тихой, незаметной — не робкой, нет, просто тихой. В тайге она менялась. Рат нередко думал, не ощущает ли она то же, что и он: «мой дом — тайга»? Спросить бы…
— Грибы смотрю, — уже серьёзно ответила Ксанка. — Первая волна пошла. Вон там белых целая россыпь, я всю корзину набила, а они всё не кончаются… Подвезёшь?
Поделиться книгой: