Льняные свои колечки…
Льняные свои колечки В косички уже плетешь… Спрашивают разведчики: — Чего, командир, не пьешь? Сегодня праздник — по маленькой Положено всем. Закон. А ты и не тронул шкалика, Не раскупорен он. — Да нет, ничего, ребята, Дочку припомнил я. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Поют и поют солдаты: «Винтовка — жена моя!» Заполярье, 1953 Своей доволен я судьбою
Своей доволен я судьбою. Не зависть — жалость у меня К тому, чья жизнь прошла в покое, Вдали от бури и огня. Какая все-таки удача — Пробиться первым через тьму, Палатку ставить на Рыбачьем, В песках, у бешеной Аму, — И, кончив дело в час полночный, Отведав огненной ухи. Вдруг примоститься в уголочке И посвящать свои стихи Дымку над домиком родимым, Протяжной песенке печей И тем глазам неповторимым, В которых звезды всех ночей! Северная Атлантика, 1952 Что жизнь, лишенная горенья?
Что жизнь, лишенная горенья? Она печальна и пуста, Ока — осеннее смиренье Почти увядшего листа. Пусть не покой, а поиск вечный Подарит время мне в удел, Чтоб в громе бури быстротечной Я тишины не захотел. Иной в жилище полком — нищий, В толпе — без дружеской руки. Ищи любовь, как воду ищут, Как землю ищут моряки. 1936 В детстве просто все и красиво
В детстве просто все и красиво, Сам себе в сновиденьях — князь. …Обойти я хотел Россию Потихоньку, не торопясь, — Так, чтоб медленно, как история, Плыли малые города; Чтобы дыбилось рядом море, Неразгаданное всегда; Чтоб открылось, как гибнут тучи, Как изюбры трубят в ночи, Как качают в руках колючих Мелочь звездную кедрачи. И пошел я дорогой тряской, На ржавцах оставлял следы, И томился я от неясной Жажды подвига и воды. Время таяло, осыпаясь Желтизною берез на грязь, И явилась иная завязь, И другая настала связь. Уж давно я не юн, не в силе, И хотя не сижу мешком, Хорошо бы мне по России, Как бывало, пройти пешком. Снится снова — иду я тощий, Ни тоски, ни боли виска, И дышу я водой и рощей И теплом ржаного куска. 1967 В недели доброго подъема
В недели доброго подъема, Когда строке пришел черед, Нас не берут ни лень, ни дрема, Нас дьявол даже не берет. Он бытом бьет, он душит песни, А мне струится в душу звон, И все рубцы, и все болезни — Как будто небыль или сон. И даль ясна, и зренье чисто, И, может, мнится оттого, Что я не зря тружусь, Отчизна, На ниве дела твоего! 1970 Когда приходит неудача
Когда приходит неудача — И все — из рук. И друг — как враг, И люди добрые судачат О том, что знают кое-как, — Не пей вина. Вино не лечит, Не жалуй жалоб и обид. Они сгибают людям плечи, — Наш век не розами набит. Все в мире — труд и трата силы, — Молва народная права. Гуди, тяжелое точило, Сверкайте искрами, слова! Работай! Делом без отказа, Одним лишь им, и день и ночь, Ты можешь, должен, ты обязан Себе неистово помочь! 1968 В такую ночь не спать, а бредить
В такую ночь не спать, а бредить, Бумагу рвать, курить подряд, Не слыша, как ворчат соседи И что соседки говорят. Устать, отчаяться — и снова Писать и черкать вкривь и вкось, И вдруг понять, что э т о слово. Что слово нужное нашлось. И позабыв и стыд, и совесть. Будить родных и звать к огню, Узнав в десятый раз, что повесть Вконец измучила родню. 1954 Немало слов ржавеет на веку
Немало слов ржавеет на веку, Что ты нашел для камня и оправы, И проверяешь временем строку, Как кислотою проверяют сплавы. Медлительна реакция. На взгляд Пока еще не потускнело слово. …К чему его потом приговорят Иные люди времени иного?.. 1955 Время
Спешат иль тянутся года, А день и ночь — и сутки мимо. Проходит жизнь неумолимо В заботах боя и труда. Мы часто видели в глаза Все счастье жизни, всю тревогу, И мы могли б о них сказать, Чтоб захватило дух, ей-богу! А нам все кажется, что время Не так в строке отражено, И не посеяно то семя, Что нам посеять суждено. 1952 Намедни муза изменила мне
Намедни муза изменила мне, В багрянце пятен крикнув: «Зауряден!» И пусто на земле, как на луне, И, как в похмелье, сам себе отвратен. Ах, боже мой, какая стынь вокруг, В глазах не тает снежная пороша, И друг — не друг, и валится из рук, Став непомерной, будничная ноша. И не спасут ни лесть тебя, ни месть, — Надейся, жди, не колотись об стену… Измену женщин можно перенесть. Как пережить поэзии измену?.. 1969 Забрось перо, забей ворота…
Забрось перо, забей ворота, Забудь приятелей своих, Когда не клеится работа И есть слова́ — и нету их. Иди — и встань у перекрестка, У троп, что тянутся к жилью, И встретишь женщину-подростка, Ее — поэзию свою. Под суматошный окрик чаек И поселковых псов содом — Ее, как вдовушку, качает, Что на заре плетется в дом. Идет улыбчиво и зыбко, То замирая, то спеша, И ей воочью снится зыбка И крик начальный малыша. 1972 Поэзия
Мне снилось, будто я, старик глубокий, Сижу один у берега речного, И выросла внезапно предо мною Та женщина, которую когда-то Я в целом мире полюбил одну. Она была такой же молодою. Как в первый день далекого знакомства, — Все тот же взгляд, насмешливый немного, Все те же косы солнечного цвета И полукружье белое зубов. В тот давний год, в то первое свиданье Я растерялся и не знал, что́ делать? Как совладеть на миг с косноязычьем? Ведь должен был я многое поведать. Обязан был т р и с л о в а ей сказать. Она ушла мгновенно и беззвучно, Как утром исчезают сновиденья. Мне показалось, — женщина вздохнула: «Прощай, пожалуй. Мальчики иные Так быстро забывают о любви». Еще она промолвила, как будто, Что время — лучший лекарь во вселенной, И, может быть, я пощажу бумагу, И сил впустую убивать не стану, Чтоб ей писать годами пустяки. …Прошли года. И вот, старик глубокий, Сижу один у берега речного. И возникают вдруг передо мною Туманное предчувствие улыбки, Слепящее сияние очей. Мне легкий шорох оглушает уши. Я резко оборачиваюсь. Рядом Мелькают косы солнечного цвета, И грудь волной вздымается от бега. Ничто не изменилось в ней. Ничто! Я тяжко встал. И прозябал в молчанье, Старик, влюбленный глупо и наивно. Что́ должен я сказать, ей? Или надо, Секунд не тратя, протянуть бумагу, Всю вкривь и вкось исчерканную мной? Там — бури века и мое былое, Там строки, пропитавшиеся дымом Костров и домен, пушек и бомбежек, Там смерть идет, выглядывая жертву, Там гордо носит голову любовь. Еще там есть песчаная пустыня, В зеленой пене топи Заполярья, — И мы бредем, за кочки запинаясь, О женщинах вздыхаем потихоньку, О тех, что есть, о тех, которых нет. Так что́ скажу теперь? О постоянстве? О том, что я по-прежнему ей верен? Зачем сорить словами? Я же знаю: Есть у любви отзывчивость и зренье, У равнодушья — ни ушей, ни глаз. Я подошел. Ее дыханье — Струя у сокола в крыле. И говорили мы стихами, Как все, кто любит на земле. Потом глядели и молчали, И созревал под сердцем стих. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Нет, будут беды и печали, Но это — беды на двоих! 1967 Тишина… Тишина… Тишина…
Тишина… Тишина… Тишина… Ничего, кроме вздоха глухого. Только выжатое до дна Безъязыкое, пресное слово. Только рифмы, как рифы торчат, Только колются мысли колами, Только сеет и сеет свеча Начиненное копотью пламя. И ни света уже, ни надежд… Но внезапно, во тьме перегноя, Прорастет из подземных одежд, Точно зернышко, чувство живое. Возмужает, покатится вдаль, Молодыми ветрами гонимо. И себя уже больше не жаль, И обходит тоска тебя мимо. И почуешь, склонившись к столу, И всевышним себя, и ягою, И крушит твое зернышко мглу, Обрастая листвою тугою. Вновь ты весел и жизнью обвит, И стальное перо не обуза, И — сродни неуемной Любви — Над тобою беснуется Муза. 1967 Жизнь пережить — не поле перейти
Жизнь пережить — не поле перейти, И всякое случается в дороге: Бывает, стерегут тебя в пути Обиды, суесловье и тревоги. Толчется за плечами шепоток, И в кулачок хихикают соседки. Но вновь мелькает ситцевый платок Хмелинками вишневыми на ветке. К своей любви идешь ты не спеша. Ну, пусть себе немного посудачат, Для тех, кому поет своя душа, Все это, право, ничего не значит. Да будет долг исполнен до конца, Хотя тропа все круче и все уже, И на пути — усердье подлеца И чинное молчание чинуши. Смешон и жалок их заспинный суд, Их тусклый взгляд и холоден, и узок. Живи для всех, как для тебя живут Все истые строители Союза. И коли бой за истину — держись, Пускай она в пути тебе маячит. Не бойся тлена, если любишь жизнь, Пощады не проси при неудаче. Ты в свет влюблен? Тогда и сам свети. Не веришь в бога? Будь заместо бога. Жизнь пережить — не поле перейти, И впереди — дорога и дорога… 1961 В двери прошлого я стучусь
В двери прошлого я стучусь, У тебя я прошу несмело: Сказки детства пропой мне, Русь, Те, что бабушка прежде пела. Иногда, хоть заплачь, хочу Я вернуться назад, к исходу — Грызть зеленую алычу, В ледяную кидаться воду, В «красных — белых» играть всерьез. (Обязательно в красном стане) И стоять, коли плен, без слез Под насмешками и хлыстами. На лужок у плакучих ив Вместе с улицей выйти строем И, рукавчики засучив, Душу тешить кулачным боем. Сутки заполночь. Я не сплю. Сказки бабушка вяжет рядом. И старушку я так люблю, Что иной мне любви не надо. Бабка! Бабушка! Друг большой, Ты любила меня, нахала. Пахла кедром и черемшой, Всей тайгою благоухала. Знала многое — и сказать Ты об этом умела прямо, Моей мамы и друг, и мать, Моего становленья мама. И гордился я, и форсил, Доходило когда до слуха: «У Бузанской поди спроси, Очень умственная старуха. По земле побродила, чать, И видала, считай, немало…» Нет, не помню я, чтоб скучать В детстве бабушка мне давала. И с тех пор, с тех ребячьих дней, Забываемых понемногу, Лишь подумаю я о ней — И потянет меня в дорогу. В двери прошлого я стучусь. У тебя я прошу несмело: Сказки детства пропой мне, Русь, Те, что бабушка прежде пела. 1967 Мой дед Павел
Дед мой Павел был сын солдатки, Посошок при себе всегда, Были дедовы все достатки — Бас да черная борода. Был он телом могуч, не сгорблен, Был улыбчив и темнолиц, И таскал он в холщовой торбе Хлеб для мамы моей и птиц. Говорил он, что правду любят, Как церковный звон сатана. Был он, дед мой, чудак и люмпен, И вожак ташкентского дна. Обожал он костры в дороге, Родничок, обжигавший горсть. На щербатом своем пороге Был он только нежданный гость. А еще он любил и нежил, И не бросил бы, хоть убей. Голубых своих, красных, бежевых Доморощенных голубей. Был к богатым он без пощады. Хоть в ночи при огне свечи В голубятне его дощатой Пели царские трубачи. По утрам он гонял их бурно, И в тиши, на краю зари Для него кувыркался турман, С неба падали почтари. Знаменитые были птицы, Лишь мальчишки вздыхали: «Ах!..» Дед рассказывал небылицы Даже в рифму о голубях. Вышла жизнь его иль не вышла, Я не знаю. Он был изгой. Губернаторских дрожек дышла Он железной хватал рукой. Был он черен, чернее горна, И без страха умел блажить. Говорил он: «Прошу покорно, Прикажите, чтоб можно жить. Все нас судят: и боги судят, И начальство, до писарят. Господин губернатор, люди, Даже бедные, жить хотят!..» Генерал усмехался вяло, Тыкал кучера в бок: «Гони!» И толпа головой качала: — Павла, господи, охрани… Был он, дед, непохож на прочих, Шел навстречу своей беде. И нашли его как-то ночью Бездыханного на Урде. Хоронили его, жалея. Неудобные, как суки́, Молчаливые иудеи, Синеглазые русаки. И узбеки молились богу, Чтобы милостив был и мил, Чтобы Павла простил немного, В рай по-божески допустил. Был он добрый для них, приятный И готовый всегда помочь. …И голодные в голубятне Птицы плакали в эту ночь. 1967 Дай нам бог компании без фальши
Дай нам бог компании без фальши, Где ничем не скован дружный гам, Где кипенье фронтовых бывальщин С непременной шуткой пополам. Мне приятно братство незнакомых, И присловье к месту, неспроста, И звезда на рыцарском шеломе, И над конной лавою звезда. Ах, былые Родины бураны! Кто ж из нас в запечье тихом рос? Я люблю вас слушать, ветераны, В самосадном дыме папирос. Да и сам я юностью уважен, И с улыбкой вслушиваюсь в крик: — Наливайте стопочку папаше, Выпьем за Отечество, старик! 1970 Коктебель
Из Москвы
едем в Крым,
в Коктебель, а верней:
Гек Тепе или — Край Синих Холмов.
Назым Хикмет Кочевых бивуаков блики В полуночных очах татар. Камни алые — сердолики — Кара-Дага застывший жар. У горбатых бычков придонных, У зобатых, в пушке орлят, Как горошины халцедона Ледяные глаза горят. А прибои песочком белят Камни берега и траву. Солнце яркое Коктебеля Зарывается в синеву. И понять невозможно глазу: Все живое вокруг слепя, Это море и небо сразу Опрокинулись на тебя? Пахнет медом и солью лилий, Тянет в омут дешевых чар. …И ругали-то, и хвалили Со свирепостью янычар. Чубом в лужу совали прочно, На трибуну несли цветы. Ах, смешно мне и грустно очень От отчаянной суеты. Нас не раз на веку стращали, Пулей били на всем скаку, Бесконечные совещанья Подсекали живьем строку. Не калека я, а калика, Затираю рубцы души. …Как печати из сердолика, В берег вдавлены голыши. По рукам моим, цвета брынзы, Где осколков и пуль следы, Оседают, как бронза, брызги Коктебельской густой воды. А на темени Гяур-Баха, Будто адского дыма рвань, — Набекрень облаков папаха Лихо сдвинута на Тамань. Охмелевшая спозаранка, Красно-рыжая, вся в зарю, Дарит даром себя зарянка Человечеству и зверью. Небо ниже и звезды ниже, И бездонны уже лога, И ворчливое море лижет Задремавшие берега Лебедей ледяные клики Льются вниз из ковша Стожар. …Камни алые — сердолики, Кара-Дага подземный жар. 1967 Северяне
Я сидел с блажной душою В ресторане, у огня. Потянуло черемшою От соседки на меня. Я вкогтился в ту старуху, Я сказал: — В ином краю По обличью и по духу Сибирячку узнаю. Не извольте думать худо, Коли некуда спешить, Разрешите это блюдо Вам покорно предложить. Может, выпьете чуточек? — Выпью. Доброе вино. И глотал я говорочек Все на «о» да все на «о». В этой хмари папиросной О бокал звенел бокал, И уже шумели сосны, И шугой кружил Байкал. И смотря на эту небыль Сквозь видения и дым, Чуб Медведицы на небе Низко кланялся своим. Новый Афон, 1968 Чертишь, чертишь знаки на бумаге
Чертишь, чертишь знаки на бумаге Что-то впрямь творение тощо… Миллион стихов на Кара-Даге После нас отыщется еще. Обживая дальние планеты И тоскуя на своем посту, Будут тыщелетьями поэты Выплавлять вот эту красоту, — Эту вот — зеленую, незлую, В черных всплесках донного огня, Эту — одесную и ошуюю — Навеки вошедшую в меня. Время перемелет наши кости, Дань отдавши нашей маете. Все равно — захаживайте в гости К этой окаянной красоте! Кара-Даг, 1967 Был бы ярый я, как когда-то
Был бы ярый я, как когда-то Да улыбчиво-молодой, Я б весь век собирал агаты У Конь-пряника под водой. Я б дарил их больным и сирым, Как тепло оставлял в руке. И ходила б молва над миром О неслыханном чудаке. О каком-то бродяге нищем (Может, он с кошельком тугим?), О мальчишке, который ищет И, найдя, отдает другим. Не чурался б я этих качеств, Не страшился бы славы той. …Очень мало в мире чудачеств, Порождаемых добротой. Крым, 1967 Ночь беззвездная такая
Ночь беззвездная такая… Никого… Хоть волком пой. И луна летит нагая Над унылою тропой. И гудит пчелиным гудом То ли фен, а то ли бриз, И торчит заморским чудом Над скалою кипарис. Славно думается ночью О хорошем ли, плохом, Видишь прошлое воочью, Душу мучаешь стихом, Сеешь хлеб и пенишь реки, У огня — долой с коня. Все мы — люди-человеки, Все мы, значится, родня. Я треплю остатки чуба, Постигаю тайны суть: Ты меня обманешь, Люба, Да себя не обмануть. С Кара-Дага дует горыч… Ну, чего друг друга злить? Что ж, как видно, эту горечь Только горькой и залить. На луне вон пятна тлеют… Я сказал себе давно: — Чем ты чище и светлее, Тем заметнее пятно. Холодок ползет по коже. Мне, поверь, не до обид. Никого зажечь не может Тот, который не горит. Одного заест тоска ведь, Да и к горю моему Мне тебя не облукавить — Не умею… И к чему? Лучше бросить все вопросы, Обо всем забыть вокруг, Кроме доброй папиросы, И себя заверить вдруг, Что во тьме уральской ночи У речного бережка Мне, как прежде, светят очи. Очи милого дружка. Крым, 1966 Горит звезда над миром старым
Горит звезда над миром старым, Как светлячок в ином стогу. И ходят пары… ходят пары На затененном берегу. А море пенится у борта, А из трубы — огонь угля, Как рассеченная аорта На черном теле корабля. Я между бочек затесался, Летит не в уши — в душу мне «Ура!» свирепого десанта В свинцовом свисте и огне. И память вновь былое тащит… Не зря легли они, не зря, В бушлатах, в робах немудрящих На белых льдинах декабря. Братки… Погодки… Еле-еле Держу себя, чтоб не навзрыд… Последний кубрик Коктебеля Для вас мотыгами отрыт. В железных скалах у причала Навек вас принял мезозой, И четверть века отзвучала Над вами бризом и грозой. …Пылают зори, как пожары, И я забыть их не могу. И молчаливо ходят пары На затененном берегу. 1967 На жарком юге в горы бегаем
На жарком юге в горы бегаем, Глазами нежим пыльный лес, И на лужайке лошадь пегая — Для нас — немалый интерес. Почти что молимся мы истово Вам, минеральные ключи, И сердолики с аметистами Нам часто чудятся в ночи. А до́ма, до́ма — детка-сосенка Сгребает в лапы облака, И вдруг показывает просека Медведей бурые бока. И лось проносится, не мешкая, В таежных марях то и знай, И нянчит ангелов с усмешкою Под самым небом Таганай. В горах, за синими урманами, На легких крыльях снегиря, К заре над домнами и станами Спешит озерная заря. Ну, что ж, что место наше вьюжное, Что наши гнейсы — не коралл. Мы летом тянем в море южное, А вы — гребитесь на Урал. Он вам покажет силу пламени. Когда дутье гудит в печи, Он вам подаст в ладонях каменных Свои подземные ключи. Гостям он рад. Не пожалеете… Возьмете сказки у старух. И вам сыграет на жалеечке Про ночи Севера пастух. 1966 Память о родной стороне
Разгулялась непогода, И упрямы, как волы, Тащат тушу парохода Моря бурые валы. И бегут ручьи по тропам, И земля к исходу дня, Та, что в зависть всем Европам, Раскисает, как квашня. Где ты, стынь иного края? Холодок сухой, без зла? Ах, сторонушка родная, Ты теперь белым-бела! Лишь в очах да в небе просинь, Да еще в озерах гор. Вся из елочек и сосен, Вечно диво и простор! Побережьем именитым Я брожу. А дальний край Тянет душу, как магнитом. Хоть ложись и помирай! Берег Черного моря, 1967 Я лежу у форштевня, на баке
Я лежу у форштевня, на баке, И читаю глубин полумрак, Где вгрызаются грузные раки В погребенье железных коряг. Слышу каперов хриплые крики, Свист мистраля, что бьет в такелаж. И летят каравеллы и бриги На безжалостный свой абордаж. И корма исчезает под пеной, Как дракон, оседает на дно. Это славно, что смертью отменной Нам из жизни убраться дано. Не в пуху подлокотных подушек, В бормотанье попов и тоски, — Умираем, походные души, Как и прожили век — по-мужски: Чтобы сердце сжигали пожары, В жилах сущего пенилась вновь Неуемная кровь Че Геварры, Раскаленная Дундича кровь, Чтоб волна закипала у лага, И заря у продымленных рей Пламенела разливами флага Над соленою синью морей! Марсель, 1971 Я на судах заморских плавал
Я на судах заморских плавал, По авеню и рю бродил. Вертелись вывески, как дьявол. Глушили уши, как тротил. От губ лиловых и от челок Томило, будто в кабаке, От ваших уличных девчонок С дымком тоскливым в кулаке. Луна в чужих горах сгорала, В обвалах облачной шуги, И звезды были, как жарки́, Как очи батюшки Урала Из-под густых бровей тайги. …Торчу на вашем перекрестке, А все иная синь видна, И одинокие березки, И рядом женщина одна, — Огнеопасна, как береста, — Зажги — и душу раскали. …И ждать непросто. Жить непросто От нашей Родины вдали! Монте-Карло, 1971 Мадонна
Заунывно, как цыгане У ночного каганца, Тянут песенку цикады Без начала и конца. Звезды в море смотрят сонно. Тихо молится в тоске Синеглазая мадонна На желтеющем песке. Худощава, как ребенок. За кого ее мольба? За матросов погребенных? За господнего раба, Что мерещится ночами. Чуть заметный, как опал, Что уехал без венчанья, Посулился — и пропал? Перекрестится, поплачет, Выжмет бедное белье. Вседержитель вдов и прачек Смотрит немо на нее. Подойду и молвлю: — Здрасте… Руку женщине подам. — Пожелать позвольте счастья, Благоденствия, мадам. Я и сам бродяжил много. И, не веря в небеса, За меня молили бога Тоже синие глаза. И меня секло песками, И мутило без дорог, И меня шторма́ таскали Вдоль бортов и поперек. Не выклянчивая милость, Коченел и я на льду, И в окопах доводилось Видеть всякую беду. Уходил и я от смерти, С губ стирал не пот, а соль, Оттого, прошу, поверьте, Понимаю вашу боль. Над волной луна в зените Льет сияние судам. Не назвался, извините, — Из России я, мадам. По любви и я страдаю, Снится отчее жилье. Все, кто кормится трудами, Чтят Отечество мое. С ним горел в огне пожарищ, Промерзал насквозь, как наст. Скажет женщина: — Товарищ… Руку мокрую подаст. …Звезды в море смотрят сонно. Тихо молится в тоске Синеглазая мадонна На желтеющем песке. Ницца Будни
Заезжен будничною прозою, — Не той. Высокой и святой, Что рядом с чаем, с папиросою, С душевной, Сладкой маетой, Не той, Над градами и весями, Где первозданно и старо. Бежит, поскрипывая весело, Твое негромкое перо, А той, которая — собрания С иных закатов до утра, А той, которая заранее Почти смертельна для пера. Листки календаря помечены, Испещрены листочки все. И кружишься с утра до вечера, Как будто белка в колесе. И в дальних ящиках забытое, Засунутое под стекло, Лежит оружие пиитово — Бумага, рифмы и стило. Но выйдут сроки — и неистово, От перегрузок чуть дыша. Вдруг вздрогнет, призвана горнистами, В запас не сданная душа. Почистишь ветошью оружие, Вздохнешь с улыбкою: — Ну, что ж… И слава господу, что кружишься, А то ведь пылью зарастешь! 1973 Подошли мы уже к порогу…
Борису Ручьеву
Подошли мы уже к порогу, За каким умирает речь. Я боюсь за тебя, ей-богу, — Не умеешь себя беречь. Понимаю: не толстосумы, Коль копить уж — копить строку. Только все ж о себе подумай Хоть единожды на веку. Впрочем, зряшны мои советы Жить не на смерть, а на живот. Где себя берегут поэты — Там поэзия не живет. 1968 Стихи молчат при штилевой погоде
Стихи молчат при штилевой погоде. Нужны им грозы. Так заведено. …Писатели в отставку не уходят, Пока их муза с ними заодно. И коль строка последняя не спета, Бей, кровь, толчками в тесноту и тьму! Врачи бессильны в недугах поэта, — Ему чужое сердце ни к чему. Еще он юных к жизни приохотит, Пусть годы выгорают, как огни. …Писатели в отставку не уходят, Пока еще писатели они. 1968 Врачам
Житейских рек внезапные излуки… Земной оси неумолимый визг… …Целую вам натруженные руки, Благословляю ежедневный риск. В далеком том, задымленно-багровом, И в дни иные, что почти без гроз, Вы были нам и матерью, и кровом, И снежною берестою берез. Вы, как любовь, нужны нам и красивы, Нас век не очень нежит, теребя. Ах, эти руки матушки России, Что пеленали марлею тебя. От напряженья вечного белея, Они мужчин ласкают, как ребят. Врачи, мы полагаем, не болеют. Не устают. Не тужат. Не скорбят. Они ж, как все. И жизнь не тихий омут. И я просить правительство хочу: В День медицины просто рядовому Установите памятник врачу. 1968 Мы все проходим через смерчи
Мы все проходим через смерчи И дышим дымным духом их. Мы все проходим через смерти Друзей и недругов своих. И провожая в землю, в темень Кого-то, плача и скорбя. Хороним собственное время, Частицу малую себя. О, непосредственность и бодрость. Года, спаленные войной! Вас заменяет ныне возраст Нелегкой мудрости земной. Печальной мудрости… печальной… Но и в печали — привкус свой: Что было — то сильней плечами. Что есть — то крепче головой. Прощанье с прошлым — как прощенье Всего, что жжет наедине. Чем старше мысли — тем прочнее, — И в том утеха седине. 1967 Хватило б сил мне Дону поклониться…
Хватило б сил мне Дону поклониться, Припасть сыновне к отчему плечу. Я, точно дробью меченная птица, Из крайних сил на родину лечу. То бьюсь о скалы, то свергаюсь в пыль я, Но все ж на юг, роняя кровь, тяну. В последний раз меня подняли крылья Над незабытым домом на Дону, Над детскими станицами моими, Над маками багровыми в глуши. …И шелестят донские камыши, Как Михаила Шолохова имя. 1972 Может, кровь усталая застыла…
Может, кровь усталая застыла, И копьем бубнового туза Врежется, попутная, в затылок Скушная осенняя гроза. Но в минуту горькую и злую Я печаль, как пот, утру на лбу. Из последней силы поцелую В голубые глазыньки судьбу. Пусть мираж — и ничему не сбыться, Все равно — у твоего огня — Умираю, как слепая птица О каменья крылья кровеня. 1972 Вместо эпитафии
Сырой песок в моей горсти. Мой век обуглился и сгинул. Зря не суди меня. Прости, Что я тебя одну покинул, Что я тебя не уберег От одиночества лихого, И не мое, а чье-то слово За душу юношей берет. Иные плачут, кто-то рад, А этот скучен, хоть зарежьте. Но век не ведает утрат, Он благоденствует, как прежде. И туча в озере — ладьей, И о зиме бормочут клены, И у могил кулик кладет Свои поспешные поклоны. 1971 И соврал бы, да не могу я
И соврал бы, да не могу я: Я люблю не тебя — другую — Не красивую, не стеклянную, Не прозрачную, как вода, А туманную, окаянную И неправую иногда. Да и ту я люблю, как не́людь: То вконец перестану верить. То и жить без нее невмочь, То, озлясь, прогоню на сутки, Только чертовы самокрутки Мне и могут тогда помочь. А сама-то сама какая? То один у ней на века я, Держит день и ночь под рукой, То морозом дохнет: немилый, И неумный-то, и постылый, И бог знает, еще какой. Через день прибежит — другая, И на шею тотчас, ругая. Вся рябиной горит в снегу. И соврал бы, да не могу я: . . . . . . . . . . . . . . Я люблю не тебя — другую. Вот такую. И как могу. 1960 Века нового новые мерки
Века нового новые мерки, Гул ракет на крутом вираже, Но загадка рожденья и смерти, Как и прежде, теснится в душе. …Где-то в ды́мке веков и событий, В тихом шелесте суток и лет Отыщите меня, позовите, Я не бросовый все же поэт. У меня среди книг и книжонок, В мешанине бумажной стола Попадался и стих обнаженный, И сердечная строчка была. Я точил их частенько ночами, Мой читатель, утраты терпя. Чтоб в успехе они и в печали Недокучно хранили тебя, Чтоб в живой толкотне общежитий Ты в ответ поклонился словам. …Позовите меня, отыщите. Может, я и понадоблюсь вам. 1972 Поученьям ходячим не верю
Поученьям ходячим не верю
Поученьям ходячим не верю, Врут они временами без мер. Источили писатели перья — Где любви образец и пример? Почему и целуешь — а пусто? Как сердца поджигают сердца? Может быть, настоящее чувство Первородно всегда, как искусство, У которого нет образца. 1949 Может быть, угомониться лучше
Памяти Елены Денисьевой
Может быть, угомониться лучше… Но старик, дряхлеющий уже, Жизнь сначала начинает Тютчев На своем закатном рубеже. Девочка, наивная по слухам, Вы к нему пришли, не побоясь. Что немедля взбесятся старухи, Слово «связь» читавшие, как «грязь». Усмехались циники и трусы, — То-то фарисеям торжество! Но метались яростные музы, Охраняя брата своего! На ханжей салонных непохожий, Не в чести давненько у весны, Он светлее делался, моложе От сиянья вашей белизны. Юная мадонна полусвета, Близ него вы делались мудрей. И дрожала седина поэта Рядом с ясным трепетом кудрей. Пусть не раз вас слезы оросили. Их стирая с вашего лица. Просветленно плакала Россия Над последней радостью певца. Сплетнями терзаемый и хворый, Он ласкал вас слабою рукой. …Будь бессмертна женщина, которой Мир обязан тютчевской строкой! 1973 Каменеют воробьи…
Каменеют воробьи, Серые воробушки. Застываю от любви, От любви-зазнобушки. Запасенные слова Замерзают в глотке, Тяжелеет голова, Пьяная без водки. Ох, морозец нынче крут! Борется с весною! Забивает все вокруг Злою белизною. Я на улице торчу. Выходи наружу! Вот уж перышки пичуг Пропускают стужу. Шелестит метель, слепя, Лепит в лоб занозы, И на сердце у тебя Снежные заносы. Январь 1940 Эка вьюга, эка скука
Эка вьюга, эка скука, Не видать вокруг ни зги, Бродит рядышком разлука. Только шаркают шаги. Вот она у изголовья, Шепчет глухо по пути: «Безответною любовью На земле хоть пруд пруди…» Вот она уже хохочет, Уязвляет, как осот: «Не снега́, а писем клочья Вьюга сивая несет…» Пакость экая, ей-богу, Не осот, а осыпь ос! …Соберусь-ка я в дорогу, Сяду я на паровоз. Сяду я на паровоз, Под которым шесть колес. Для забвенья лучше нету, Для сердечных тех хвороб, Как пойдешь гулять по свету — Сиверок студеный в лоб! И тогда от сильной сини, От морозца близ лица Вдруг, бывает, поостынут, Успокоятся сердца. …От откоса до откоса Полотно январь сковал. Паровозные колеса Бьют разлуку наповал. 1959 Нет, обиды не возьму на душу
Нет, обиды не возьму на душу, Не к чему нам ссориться опять. Время созидает, но и рушит, Прописи не сто́ит повторять. Лезет в зубы сам собой ответец: Отгулялось в хмелевой ночи, В том лесу, где на следах медведиц Старые тоскуют мохначи. Там, где тропы мы с тобой торили — Костерок таежный наш зачах. Обгорелой грудою опилок Прошлое дымится в кедрачах. Я далек от всякого навета, Но прошу — ни лекарь, ни палач — Кедрачи когда-нибудь наведай, О былом содружестве поплачь. Уж зима на белой тройке едет, Умирают, охладев, ключи В том лесу, где на следах медведиц Старые тоскуют мохначи. 1968 Я сижу у синей речки
Я сижу у синей речки, Возле выщербленных скал, Я сижу на том местечке, Где когда-то вас ласкал. И дрожат с чего-то руки, От былого ль, от потерь. И осины, как старухи, — Бог их знает, где теперь? Те, что выжили, — в наросте, И стоят почти без сил. Здесь давненько на бересте Я сердца́ изобразил. Возле берега брожу я, Был он раньше муравой, И внезапно нахожу я Ножевой рисунок свой. Травка срезана на силос, В лодке сломано весло, Та березка сохранилась, Только сердце заросло… 1971 Девчонка вырастет красавицей
Девчонка вырастет красавицей, И побледнеют парни вдруг, Когда она, смеясь, появится В кругу знакомых и подруг. Пока мала, пока попутчица Ей эта песня для себя, Я поврачую, как получится, Ее тряпичное дитя. И неумеючи, надев очки, Сижу, орудую иглой. Вот то-то будет радость девочке, Певунье этой удалой. Меня не видя, тихо ойкает И трет задумчиво висок. Пускай поплещется за койкою Ее прозрачный голосок. Потом уже, когда не в комнате Она споет — и встанет зал — Скажу при встрече: — Вы не помните? А я вам куклу починял… 1955 Разрыв
1 Ледовитой ночью черной Вьюга хлещет в камень горный. Ни рассвета, ни зари. Черствый камень Тунтури. …Ты сидел в палатке жесткой И, почти сморенный сном, Обжигался папироской, Спиртом, чаем и огнем. Поминал ты тех, с кем прожит Год ли, два, кого любил, Тех, кому еще, быть может, И поныне чем-то мил, Тех, кому при неудаче Невзначай плечом помог, С кем в Атлантике рыбачил, В океанском шторме мок. И совсем открыл бы душу, Да схватился, стон тая: «Ах ты, Валенька-Валюша, Волчья песенка моя!..» 2 — Слушай, парень, брось таиться, Я и сам, поверь, земной, Тоже стреляная птица — Верил женщине одной. Надо мной не раз, бывало, Забирала баба власть, И почти что с ног сбивала Штормовая эта страсть. Ничего, вставал на ноги, Правил вывихи рывком, И ночами да в дороге Думал так себе тайком: «Где-то слышал я присловье, Будто каждый человек С настоящею любовью Раз встречается за век». Хуже нет, как в одиночку Воевать с бедой, сосед, — Не таись, а вдруг за ночку Добрый сыщется совет. Мы в мешках моих заляжем, — У тебя ведь нет мешка, — В спальне этой можно даже Поболтать исподтишка. Нам, поверь, не будет тесно: В два дыханья, в две души И рассказ, и даже песня Так бывают хороши! Хоть расстанемся мы вскоре, Да в молчанье малый прок. Так скажи, какое горе? «Хорошо, скажу, браток…» 3 «Поминаю, Валентина, Как хранил в душе тебя, Безобманно, беспровинно На земле одну любя. В долгих плаваньях, в разлуке, Знаешь это ты сама. Жил в рассеянье и скуке, Выбивался из ума. Тощий, хмурый — у штурвала С курса вдруг сходил в ночи, И белел, как мел, бывало. Хоть белухою кричи. И разгул воображенья, И тоска во тьме ночей Шли ко мне изображеньем Въявь смеявшихся очей…» 4 «Мне в запас бы наглядеться, Мне б листочек письмеца, — Может, легче б стало сердцу На часок, не до конца. Писем нет, молчит морзянка, И взяла меня, браток, Та неладная болтанка. Что порою валит с ног. С вахты выйду — и за водку, Совесть вовсе замарал, И твердил я: — Дайте отпуск Ненадолго на Урал… Капитан сказал: — Поможем… Поезжай… да все же, друг, Разным женщинам прохожим Сам не суйся под каблук… Я и в толк тогда не принял — Был счастливый и чудной, — Что он бил по Валентине, По Валюше Варгиной. По Валюше Варгиной, Что была в любви со мной…» 5 «Ну, побыл я на свиданье День-другой, да и задрог, Спел поминки на баяне По своей любви, браток. А потом сказал в запале: — Брось ты гнуть дугою бровь. Ты свои ужимки, Валя, Для другого приготовь. Не со мною ты немало Провела ночей в саду, Не меня ты целовала У поселка на виду. Красотою петли вила, Не ступала за черту, Покупателя ловила Ты на эту красоту. Тот пригож, да плохо служит, Этот крив, хотя и хват. Ты подыскивала мужа, Будто бабушка — ухват. Нет, не брал я эти слухи У кухонного огня. Только тыкали старухи Сами пальцами в меня. Моряка любила вроде… Что осталось от любви? Твой, другой, он рядом бродит, Ты лови его, лови! И наступит день фартовый, Подойдет твоя пора: Выйдешь замуж за целковый, Нарожаешь серебра! Жалко мне: околдовала Ты меня пустым грехом, Жаль еще: ночей немало Сердце пело петухом. Жаль еще — писала: «Вышью Розу я тебе и мак». Жаль еще: защельной мышью Заворожен был, дурак… — Так сказал я той, которой Бредил я, мечтой томим; Той, что мне была опорой, Стала горюшком моим; Той, какую сердцем нежил, Грел, дыша в ладошки ей, Обжигаясь ветром свежим Долгих северных ночей. И еще сказал я гневно: — До конца казнись, змея, Валентина Алексевна, Валя бывшая моя! Толки шли ко мне порою, Все ж я верил, как в свое, — В сердце малое, пустое, Воробьиное, твое. Совесть брал я на поруки, У тебя она, как пыль, Легче обмануть в разлуке, С расстоянья в тыщу миль. Ты зачем мне объявляла, Что огонь горит в крови? Ты зачем душой виляла, Целовала без любви? Ты зачем в горах Урала, У озер, во мгле лесной Впереглядушки играла На свиданиях со мной? Я прощал немало людям, Но такое — никому. Так давай сердца остудим, Край терпенью моему? Мне и горько, и обидно, И спрошу я оттого: Неужель тебе не стыдно Сердца злого своего?.. Час остался до рассвета. Ты ответить мне должна…» 6 И сказала мне на это Валентина Варгина: «Я и злая, и плохая, И не девка, а металл, — Все ты, парень, перехаял, Пустяков набормотал. Некозырный мальчик милый, Ты не жаль меня осой, Тут не взять ни злом, ни силой, Ни грозою, ни лозой. Мало ль что — былое слово? Целованье на ходу? Не случалось с кем такого На семнадцатом году? И теперь храню твой снимок, И теперь ты мил, так что ж? Поцелуями одними На земле не проживешь. Я мечту имела: годик, Два ль, — на краешке земли, В море, в чертовой погоде — Ты — добытчик для семьи. Ради той добычи верной, Что нужна не мне одной, Я б ждала, была примерной, Нестроптивою женой. Ну а где достатки эти? Поминал ты в письмах? Нет. Как мы стали б жить? А дети? Да и нам немало лет. Не жадней других, не хуже, Интересней прочих баб, Я желаю жить при муже Не беднее их хотя б. В молодой пока поре я — Не хочу таскать хомут. Подурнеешь, постареешь — Замуж, милый, не возьмут. Потому, залетка умный, Вот тебе и весь ответ: По дешевке красоту мне Отдавать расчета нет…» 7 «Мне тоска мутила душу, И сказал я, как спьяна: — Будьте прокляты, Валюша, Валентина Варгина! Вы, ласкаясь, кривью жили, Вы мою срамили честь, Вам не страшно оболживеть, Лишь бы сладко пить и есть. Уж простите, право, дурня, Что явился без рублей. Что не стал он в жизни шкурник, Каин совести своей. Ничего вокруг не видеть, Только сало тискать в пасть — Это — молодость обидеть, Это — душу обокрасть. Так себя навек завялишь, Потеряешь в жизни нить. Очень скучно для себя лишь Жить и землю тяготить. А кругом такие дали… Не в одном оконце свет… Ладно, нечего скандалить, Тратить попусту совет. Затянула, видно, тина Вашу душу всю до дна. Так прощайте, Валентина, Валентина Варгина!..» 8 Воет вьюга повсеместно. Гонит снег с вершины прочь. За стеной палатки тесной Залегла медведем ночь. Разбивает ветер тучи, Целиной бежит сквозной, Ходит черною, могучей Океанскою волной. «Вот, я все сказал до края Про мое житье-бытье. Буду помнить, умирая, Я свидание свое. Шел я пеший, будто леший, Думал, может, на ходу — Не совсем еще сгоревший, Я душою отойду. Только нет, душе мятежно, Что скажу я кораблю! Я ж любил ее безбрежно, Ныне — подлую — люблю. Раньше грела сердце почта, — Порвалась и эта нить. Вот казню себя за то, что Не могу ее забыть. Или счастье только снилось? Иль гроша не стоит честь? Отчего, скажи на милость, На земле такое есть?» 9 — Что же мне тебе ответить? Не утешу я, моряк. Все мы знаем, что на свете Не прожить без передряг. В простоте святой и жидкой Было б легче, может быть, Все свалить на пережитки. Плюнуть, бросить и забыть. Нет, не то. А все же ясно: Выбивают клином клин. Ты не мучь себя напрасно, Не живи с бедой один. Право, лучше у истока Разойтись, еще любя, Чем потом весь век жестоко Каждый день казнить себя. Ну, не дергай мрачно бровью, А пойми, не хмурь лица: Лишь одна любовь с любовью Может сладить до конца… 10 Ты сказал: «Пора в дорогу, Пожелай, браток, добра…» Выли прямо у порога Океанские ветра. Покурив молчком под кручей, Потоптавшись полчаса, Разошлись мы, взяв на случай Друг у дружки адреса. Буря билась с диким плачем В голый камень Тунтури. И вставал из тьмы Рыбачий В первых проблесках зари. Кольское Заполярье — Урал, 1953 Я издали любил вас. Издали…
Я издали любил вас. Издали. Ни запретить. Ни под арест. Я целовал во сне вас истово, Как старики целуют крест. Я огородами и тропами Бродил у вашего двора, И терпеливо слушал проповедь Пенсионеров от пера. Они учили — что́ не велено, Плюс проклинали грех и плоть. И тарахтела речь Емелина, Которому черед молоть. И пальцы вздев, они, как исстари, Свою из губ сучили нить. …Я издали любил вас. Издали. Ни под арест. Ни запретить. 1971 Нет, не гожусь я в судьи строгие
