В СТАНИЦЕ ПУШКИ… ПЫЛЬ… ОБОЗЫ…
В станице пушки… пыль… обозы… Грустит на цепке пес незлой. И мирно пахнет от повозок Травой привядшей и смолой. Бойцы у кухонь с котелками, — Солдатским щам пришел черед. А кто-то точит нож о камень, А кто-то дремлет наперед. Поет цыганка, будто стонет, Звенит монисто из монет. Играет юность на гармони Все о любви, которой нет. Завороженные трехрядкой, Солдаты песенку хрипят. И смотрят девушки украдкой На славных стриженых ребят. Река рыбачьи лодки вертит, Вдали саперы ищут брод. …Как будто ни войны, ни смерти, — К страде готовится народ. Дон, 1943 В ОКОПЕ, В ПОЛЕ
Тишина полевая И полыни пыльца. Пыль полей истлевает На морщинах лица. И в душе у солдата Эта тишь, как ожог. Будто где-то когда-то Я все это прошел. Было, было все это Наяву иль в бреду: Я в зеленое лето, Точно в реку, бреду. Вскрикнут сонные гуси, Просвистит ветерок. Снова тихо над Русью У полевок-дорог. Ни войны и ни боли — Только вёдро и синь, Только гуси на поле Окликают гусынь. Никого там не травят, Никому там не лечь. И шумит разнотравье, Точно бабкина речь, Точно реченьки лепет Там, в глуши, вдалеке. …Самолеты — над степью! Самолеты — в пике! 1943 МАЛЬЧИК НА ДОРОГЕ
Мальчишка шел, задохшийся от пыли, Из черных сел, где вороны кружат. Его станицу пушками разбили, Отец и мама мертвые лежат. Трещали крыши от жары в колхозе, Бродил в лощинках, запинаясь, дым. Ревели танки, сокрушая озимь. И мальчик шел. И пепел плыл над ним. Застывших туч печальное молчанье. В его глазах отчаянье и страх. …А в этот день шутили англичане В кругу своих детей, на островах. А в этот день, закованные в панцирь. На якоря поставив корабли, Крутили патефон американцы От плачущего мальчика вдали. Он ковылял устало по проселку И вдруг увидел нас в пыли, в дыму. Мы в этот день форсировали Волгу. Мы шли к нему. К мальчишке своему. Волга — Дон, 1942 ДА БУДЕТ ВАШЕ ИМЯ СВЯТО
Орудие черно от сажи, Почти лежит оно в снегу. Но покореженное даже Еще стреляет по врагу. Его расчет стоит на месте, Еще в лотках снаряды есть. А дым разрывов — в перекрестье, А танков на́ поле не счесть. Свою уральцы ставят мету — Сгорает прусское литье, Нет, вашим танкам хода нету, Умерьте рвение свое! Покрыты по́том руки, лица, Ревут разрывы, душит дым. Ты не достанешься, станица, Заклятым недругам твоим! Гвардейской доблести и чести Не тронут траки и броня, И танк, попавший в перекрестье, Уже не выйдет из огня. Упал один боец расчета, Упал второй — и он не бог. И обтекает нас пехота Под волчьи вопли «Хенде хох!». Уже сержант навылет ранен. Ему кричат живые: «Ляг!». Но он стоит и умирает… Твое предсмертное старанье Навек запомню я, земляк… Да будет ваше имя свято, Как вечный памятник трудам От крови красного солдата, Не уступившего врагам! 1978 ВОШЛИ В СТАНИЦУ НАШИ ТАНКИ
Вошли в станицу наши танки. Течет, качаясь, черный чад. У тела молодой крестьянки Мальчишки малые молчат. Дымя, потрескивает уголь, И в пепле мать от кос до пят. Глазами, полными испуга, Сироты под ноги глядят. Садится дым над пепелищем В золу обугленных стропил. …Мы в бой идем. И мы отыщем Того, кто детство их убил. Дон, 1943 В СОЛДАТСКОМ ЗЕРКАЛЬЦЕ СЛУЧАЙНО
В солдатском зеркальце случайно Увидишь свой висок седой, И станет на душе печально, Что ты уже не молодой. Но, завершив атаку дружно, Где столько крови утекло, Поймешь, что хмуриться не нужно, Что лжет бездушное стекло. В полях, снарядами избитых, И в жар сражаясь, и в пургу, Не дал ты Родину в обиду, На разграбление врагу. И ты спешил со всеми рядом, Не уступая никому, И седина твоя — награда Тебе, и делу твоему. Пусть время лица наши сушит, И не близка победы высь, Не в стужу зеркала, а в душу Взгляни, солдат, и улыбнись. 1943 НА ПОЛЕ БОЯ ПАДАЮТ СОЛДАТЫ
На поле боя падают солдаты. Звезда из жести. Рябь имен и дат. И синие холодные Карпаты Заносят снегом кладбища солдат. Во имя нашей Родины и чести, Четвертый год, как братья и родня Бойцы победу добывают вместе, Не все дойдут до радостного дня. …Те, что погибли, доверяли свято Победе нашей, что должна прийти. На поле боя падают солдаты… Не забывайте павших на пути! Чехословакия, 1944 В ОКОП СНАРЯД УПАЛ ГРОМАМИ
В окоп снаряд упал громами, Чтоб там служивого накрыть. И в тот же миг старушке-маме Смерть принялась могилу рыть. Потом корчагу слез влачила Молчком по выжженной траве, Чтоб их хватило до кончины Того, убитого, вдове. И ни детей, ни внуков ныне И впредь — на тысячу веков — От тех, горбатых, как унынье, Неисчислимых бугорков. Ах, нету горя глубже ямы, И нету памяти больней — Когда теряют наши мамы Своих неживших сыновей. 1944 КОГДА-НИБУДЬ, КОГДА ПРОЙДЕТ ВОЙНА
Когда-нибудь, когда пройдет война И наш народ отпразднует победу, И вновь посеет пахарь семена, — Я на могилу к матери приеду. Там шелестят березки в тишине, Там чуть дрожит железная ограда. Враг не топтал твоей могилы. Мне И это, мама, ратная награда. …Горит металл. На поле тлеет пень. — Ты жив, сосед? — кричу я наудачу. Еще придет благословенный день — Я на могиле матери поплачу. Польша, 1944 ВСЕ ВПЕРЕДИ. И СЛАВА, И НАГРАДА…
Все впереди. И слава, и награда. И мир. И тишь. И, может быть, музей. Все впереди. А здесь бомбежка рядом И смертный скрежет танковых осей. И до предела выжатая фраза, Окопный настороженный народ. И коммунисты — молча, без приказа Из ряда выходящие вперед. Сигнал — в атаку! Ветер хлещет в лица На штык наткнуться тут немудрено. И атакуют первыми партийцы, Иного на войне им не дано. Мы — ленинцы, мы все — однополчане На этих тропах, где горит броня, Мы столько раз друг друга выручали, И столько нас не вышло из огня! Еще немного. Мы додавим гада. Живи в тиши. Поля боев засей. Еще чуток… А здесь бомбежка рядом, И смертный скрежет танковых осей. Зееловские высоты под Берлином, апрель, 1945 МОГИЛА ТАНКИСТОВ
На берегу морском, в тумане, Не на земле своих отцов, Пилотки сняв, однополчане Похоронили трех бойцов. Чтоб им не тосковать в могиле. Вдали от милых мест родных, На холм машину водрузили, В которой смерть застигла их. Волна метаться не устала, И лбами бури бьют в гранит, Но танк уральского закала, Как часовой, их сон хранит. …Мы помним берег дальний, синий, Гуденье гневного огня. Спокойно спите на чужбине: Над вами — Родины броня! Берег Балтийского моря, 1945 ЕЩЕ В ХОДУ ШТАБНЫЕ КАРТЫ
Еще в ходу штабные карты, Еще в упор стреляет враг, Еще трещит, дымя, Тиргартен, И огрызается рейхстаг. Еще багровыми хвостами Метут «катюши» вдоль реки, И зависают над мостами, Бомбя в упор, штурмовики. Еще врага мы сталью кроем, Но видим ясно в этот час — Урал весеннею порою, Где матери заждались нас. Не взрывы видим, а могучий Отсвет литейного двора, И те заводы, где на случай Куют оружье мастера. Берлин, 1945 В БЕРЛИНЕ 9 МАЯ 1945 ГОДА
Течет молчанье в темень ям, Луна чадит над черным дымом Поют волжане под баян О чем-то милом и знакомом. Сидят солдаты у воды, С чужою ночью песней споря. Они пришли в Берлин, седы От пыли, пороха и горя. Летит с дубового древка Крыло простреленного флага. Чужая корчится река За грубой глыбою рейхстага. Душа уж дома, не в боях. В ознобе города громада. …Как будто, зубы сжав, баян Хрипит о камнях Сталинграда. Берлин, 1945 ПО УСТАВУ, БЕЗ УСТАВА
По уставу, без устава, Без вины и по вине В три кнута судьба хлестала Нас, бывало, на войне. Гнев, обиды, непогода, Мины, бомбы, боль и злость — За четыре горьких года Много всякого стряслось: Похоронки и блокада, Волги долгие деньки, И японского микадо Пограничные полки, Сны пустые о постели, Свист осколков у виска, Подмосковного безделья Госпитальная тоска, Метки разные на коже От плеча и до плеча. …Ну и что же? Ну и что же? А зато победа чья?! 1945 ВИДНО, ТАК СУДЬБА СВЯЗАЛА НАС
Видно, так судьба связала нас, Что вовек не смогут позабыться В черноте ночей Новочеркасск, Черная Цимлянская станица. Может статься, свидимся с тобой На вокзале южном или в чайной, Сдавлены домами и толпой, Встречей оглушенные случайной. Погляжу в лазурные глаза — Вспять начнут раскручиваться годы: На Одессу рушится гроза. Море погребает пароходы. «Мессера» шатаются ордой, У врага веселая охота: Остывают люди под водой — Молодая мертвая пехота. Вспомню время, рвавшееся в стих, И, благословляя эту встречу, На костре волос твоих густых Пепел остывающий замечу. И, прощаясь, может, навсегда, Буду благодарен среди гула, Что былые вызвала года, На минуту молодость вернула. 1946 ВСЕ СТАРШЕ ПОБЕДНЫЕ ДАТЫ
Все старше победные даты. Вдали затерялся твой след. Давно отшагали солдаты Боями тревог и побед. Давно в непроглядном тумане Простились мы в день ледяной, И зимы сплошных расставаний Осыпали нас сединой. Но все ж я навек благодарен России в тревожном году, Что был мне как сыну подарен Свой номер в солдатском ряду, Что пуля, лопата, палатка В походе хранили меня, Что жил я со всеми несладко, Что вышел живой из огня, Что в пору жестокого шквала, Уже без надежды в душе, Ты, плача, меня бинтовала Во ржи, на ничейной меже, Что память, не стертая далью, Сияет огнями из тьмы, Что битые злобой и сталью — Грубее не сделались мы. Растаяли пушек раскаты. Вдали затерялся твой след… Давно отшагали солдаты Боями тревог и побед. 1948 НА ЗАКАТЕ ПРОВОЖАЛА
На закате провожала, Обнимала у ворот, Ох, на много дней вперед! Ни беспамятства, ни жалоб, Будто горе сжало рот. Отпустила — захрипела От слепой тоски и слез, Точно разом овдовела В чистом поле, у берез. А война огнями выла, Злые ладила пиры, Чуб солдату опалила И согнула до поры. Отошли в былое годы, Много крови утекло. И пришел он из похода, И стучится он в стекло. Он жену целует, путник, Все в груди оборвалось: Отгорела юность врозь. …Что другим досталось в будни — Нам лишь в праздники далось. 1946 БЫЛОЕ ЗАРУБЦУЕТСЯ НА КОЖЕ
Былое зарубцуется на коже. Шагает время грузною стопой. Мне по ночам мерещится все то же Река Ловать — и рукопашный бой. И губы побелевшие упрямо Кусает унтер, пистолет креня, И дуло парабеллума, как яма, В которую зароет он меня. Но враг внезапно валится на спину, Его глаза в холодной пустоте. Лежит он, руки вялые раскинув, И в дыме дуло моего «ТТ». Во сне, бывает, я страшусь иного: В том поединке честного огня Вдруг не успею выстрелить я снова, И унтер первый выстрелит в меня. 1955 ГОРИТ ЗВЕЗДА НАД МИРОМ СТАРЫМ
Горит звезда над миром старым, Как светлячок в ином стогу. И ходят пары… ходят пары На затененном берегу. А море пенится у борта, А из трубы — огонь угля, Как рассеченная аорта На черном теле корабля. Я между бочек затесался, Летит не в уши — в душу мне «Ура!» свирепого десанта В свинцовом свисте и огне. И память вновь былое тащит… Не зря легли они, не зря, В бушлатах, в робах немудрящих На белых льдинах декабря. Братки… Погодки… Еле-еле Держу себя, чтоб не навзрыд… Последний кубрик Коктебеля Для вас мотыгами отрыт. В железных скалах у причала Навек вас принял мезозой, И четверть века отзвучала Над вами бризом и грозой. …Пылают зори, как пожары, И я забыть их не могу. И молчаливо ходят пары На затененном берегу. Крым, 1967 ОН БЫЛ ТОВАРИЩ МОЙ
Бегут, летят недели, И все короче век. Уже я помню еле Войны карельской снег. И юного солдата В буденовке, зимой. Он жил, он пел когда-то, Он был товарищ мой. Он о свинец обжегся, Стал мертвый взгляд чужим. На ледяной Вуоксе Лежал он недвижим. Гремела канонада, В бою мои друзья, И мне в атаку надо, И мне стоять нельзя. В поту и пепле лица. Свистела сталь, губя. Прости: не мог проститься, Не пожалел тебя. А снег в крови заката, А ты лежал немой, Белее маскхалата Студеною зимой. …Он пел, он жил когда-то, Он был товарищ мой. 1969 СТАЛА ПАМЯТЬ С ГОДАМИ ПЛОШЕ
Стала память с годами плоше, Но летят по ночам ко мне На кровавых обломках лошадь, Танки в скрежете и огне. И запекшимися устами Я твержу на ветру «Ура!»… И кренятся ко мне крестами Озверевшие «мессера». Ах, пугаете нас охотно, Но смеемся мы вам в глаза, И хрипит пулемет пехотный На турели из колеса. Нет, сраженья — не пасторали, — Сеча на́смерть, — и это так! Вы запомнили нас, канальи, Непечатную речь атак! Вы запомнили небо в гуле, Битых «юнкерсов» вороха. Мы умели — штыком и пулей, Словом лозунга и стиха! Век намного мудрей и старше, Но врывается в сны гроза, Снятся снова ночные марши, Сёл заплаканные глаза. Молодые мы будто снова, Лезем к дьяволу на рога, И Кузьмы Горбунова слово — Как рогатина для врага. Подставляя в пути плечо вам, Через дым, через поле ржи Рвется лирика Щипачева На Демянские рубежи. И, как правда, проста, толкова (Еще волосы не белы), Муза звонкая Михалкова В кровь сражается у Полы. …Стала память с годами плоше, Но летят по ночам ко мне На кровавых обломках лошадь, Танки в скрежете и огне. 1971 И МЫ ЖИВЕМ, ЗАБЫТЬ НЕ В СИЛЕ
В. П. М.
Нам память изменяет часто, Она, как сеть в реке годов: Невзгоды, мелочное счастье Уходят вскользь из неводов. И мимо — фразы и курьезы, И шут, что прежде был могуч, И преданы забвенью грозы, Над нами бившие из туч. Иные радости пустые Давно уж скукой холодят, Но греют земли, где мы стыли Годами в звании солдат, В измятых траками траншеях, Где мы любили без потерь Девчонок наших тонкошеих, Дай бог здоровья им теперь. И мы живем, забыть не в силе Ни гроз, ни дружбы, ни вины, Ни милых девушек России, Ни первых выстрелов войны. 1952—1972 МАЛЬЧИКАМ ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ
От мешков вещевых горбаты, От винтовок и станкачей, — Молчаливо брели солдаты В черный чад фронтовых ночей. Безглагольные, точно камень, Шли… Дорога в крови мужчин. Я волок вас, скрипя зубами, По ничейной земле тащил, Чтоб потом, в свой черед и муку Плыть на ваших руках, в бреду, По горячему, словно уголь, Обагренному кровью льду. Мы бывали хмельны без водки — Нараспашку рванье рубах! И любовь моя — одногодки — Умирали в моих руках. Умирали: «Ах, мама милая. Через слезы ты мне видна…» И была вам порой могила В час несчастный — на всех одна. Я вас помню в кровавых росах, Где разрыв, а потом — ни зги, Ваши грязные, как колеса, Задубевшие сапоги, Ваши выжженные шинели, Тенорок, что в бою убит, Ваши губы, что занемели И для жалоб, и для обид. Сколько прошлое не тряси я — Все одно и то же, как стон: «Лишь была бы жива Россия Под зарею своих знамен!» Я запомнил навек и свято Ржавый дым и ожог жнивья, Дорогие мои ребята, Мои мальчики, кровь моя. Грубоватые и земные, Вышло — голову вам сложить, Вышло — вас пережил я ныне, Дай бог, память не пережить. Ни забвенья тебе, ни тленья — И надежда, и боль веков — Легендарное поколенье Непришедших фронтовиков. Вас запомнят века другие, Всей безмерной земли края, Братаны мои дорогие, Мои мальчики, кровь моя… 1973 БАЛЛАДА О ПАВШИХ СОЛДАТАХ
Весной — не стары, бородаты, В кровавых повязках, в пыли, Убитые наши солдаты Встают из военной земли. Гремят барабаны и трубы, Поверка вступает в права, И шепчут суровые губы В ночи уставные слова. Старшины командуют: «Бриться!», Почистить велят сапоги. Темны утомленные лица. Железны линейных шаги. На рваных полях, опаленных Огнем орудийной страды, Мильоны… мильоны… мильоны Безгласно равняют ряды. Штандарты трепещут на фланге. Весь мир побледнел и затих. В молчании черные танки Стоят на исходных своих. Ни звука, ни звона, ни шага. Звенящая тишь на Руси. Застыл Черняховский у флага И замер Ватутин вблизи. Весеннею полночью ясной Кровавая рдеет заря. И нету погибших напрасно, И бе́з вести сгинувших зря. И снова, как прежде, нетленно, В аду лагерей и печей, Упорство железное пленных, Плевавших в своих палачей, Себе обещавших: «Осилим… Все выдержим — пули и яд…» Там Карбышев рядом с Джалилем, И Зоя, не дрогнув, стоят. В тиши под луною печальной Лишь реченьки плачут навзрыд. Но смолкли они. И начальник Короткую речь говорит. — Мы отдали все, что имели — И душу, и тело свое. И пусть не дошли мы до цели, Отчизна дошла до нее. Мы нашею кровью немалой Сумели победе помочь. Но ждать уже мамам, пожалуй, Нас больше, солдаты, невмочь. Приказ передайте по фронту: В победную полночь весны Упрячьте свою похоронку, Идите в отцовские сны. Полкам и солдатам сраженным Вино разрешаю я пить. Явитесь к невестам и женам, Что ждут еще нас, может быть. Я вас увольняю до света, Своих навестите сирот. …Оркестры гремят, и планета Стоит у крылец и ворот. Шагают беззвучно колонны, Оставив последний редут. …Мильоны… мильоны… мильоны В Девятое мая идут. 1974 МЕНЯ ЩАДИЛИ ПУЛИ НА ВОЙНЕ
Б. М.
Меня щадили пули на войне, Осколки, те кровавили, бывало. Они порой шевелятся во мне Жарою проржавевшего металла. Уходят годы потихоньку вдаль, Все отдаленней памятная дата. И разъедает крупповскую сталь Горбатая артерия солдата. …Былое в помощь изредка зови, Мы научились многому тогда ведь: Чужие пушки на заводах плавить, Чужую сталь пережигать в крови. 1974 ПОМНЮ
Помню серые колонны На истерзанном шоссе. Я вас помню, Аполлоны, В полной силе и красе, В маскхалатах полосатых, В кирзе, выходившей срок, Почерневших от надсады В грязном поле без дорог. Помню в слякотных окопах, В сгустках крови и огня, В час, когда гудела копоть, Грузно рушилась броня. Помню ваш порыв единый И терпенье на посту, Помню ранние седины, Ваших шрамов красоту. В чистом поле, у ракиты, Там, где ворон крик простер Я вас помню, Афродиты, Сострадание сестер. Помню девочек служивых, Наших нянек и врачей, Рук натруженные жилы, Чары сказочных очей. Помню свист над городами, Смерть на холоде дрянном От прямого попаданья В красном дыме кровяном. В далях долгого похода Жгли вас стужа и жара, Вашу жизнь четыре года Убивали снайпера. Вас душили пыль и порох В той немыслимой дали, И остался в ваших порах Прах металла и земли. Не с того ли у России, В беспредельности путей, Нет ни чище, ни красивей, Ни сердечнее детей! 1975 ПОЙ, СЛУЖИВЫЙ
Выпил нынче он водки немножко — В государстве теперь торжество. И поет. Обнимает гармошка, Будто женщина, плечи его. А вот в жизни и не было женщин, Ибо в свой девятнадцатый год Был почти он со смертью обвенчан На снегу Старорусских болот. Не корите: «Приврал инвалидик, Захмелел старина от вина…» Оговор на него не валите, — Он и рюмку не допил до дна. День Победы и Памяти нынче, Опаленный огнями знамен. И гвардеец и счастлив, и взвинчен Отголоском военных времен. Вновь бомбежкой былою отмеченный, Он в кровавую валится тьму, И хирурги, не спавшие вечность, Режут рваные ноги ему. …Пой, служивый, по правде голимой, И не слушайся тех, кто хулит, Ибо мертвые сраму не имут, Ибо до смерти прав инвалид. Век промчался по людям лавиной, Нет хмельной на солдате вины, Собратан мой, товарищ любимый, Фронтовик незабытой войны! 1980 В ДЕНЬ ПОБЕДЫ
Надо бы однажды, не краснея, Отдохнуть за шесть десятков лет, Но планета вертится, и с нею Мы несемся, оставляя след. Не болтун и не ленивый малый, Сам себе, случается, я лгу: Вот закончу дело и, пожалуй, Просто поваляюсь на лугу. Отдохну от книжек и бомбежек, С удочкой приду на бережок, Или наточу гвардейский ножик, Вырежу дубовый посошок. И пойду, покуда носят ноги, И кипенье есть душевных сил, — Дорогие отчие дороги Я не все еще исколесил. И любви желается немножко, И чтоб домик на Миассе — свой. …Но кружи́т, куражится бомбежка Тридцать пятый год над головой. 1980 3. Песня синего моря и суши
В СТУДЕНЫЙ СОН ВОРОНИЙ…
В студеный сон вороний Луна вонзила рог. В ночи молотят кони Сумятицу дорог. О чем молчит в кручине — О доме? Табачке? — В залатанной овчине Казак на облучке. Порою вскрикнет: «Ну-ка!», Во тьме бодря коней. Зализывает вьюга Каракули саней. И вот — в глуши гранитной, Как взорванный снаряд. Гремят грома́ Магнитной, Огни ее горят. И слышатся в железе, Заметные едва. Неведомой поэзии Начальные слова. Урал, 1931 НОЧЬ НА ОХОТЕ
То ли в угольном небе, То ли в темени вод Окровавленный лебедь — Рдяный месяц плывет. Гордый был, крутохвостый. Грома грянул заряд — И шевелятся звезды, Как пушок лебедят. Из ружейного чада, Исступленно горя. Капли крови сочатся На земные моря. 1931 БЕЗ ДОРОГИ МЕТЕЛЬНОЙ НОЧЬЮ
Без дороги метельной ночью Кони тащат во тьму возок. Колокольчик свое бормочет, Степь снегами свистит в висок. Ах, уральские наши дали — Все поземка течет, течет. …В этой жизни не поджидали Ни богатство нас, ни почет. В этом быте без домочадцев, Где мы сами — судьба себе, Низкорослые кони мчатся К заметеленной той судьбе. Наша юность, остри нам чувства, Пусть не знаем, какой конец — Может, густо, а может, пусто… Под дугою звенит без устали Балаболкою бубенец… 1934 СЕЛЬСКИЙ ПЕЙЗАЖ
Колодец. И в бездонной яме Не звякнет дужкою бадья. И над церковными крестами Плывет луна, как попадья. Все спят — от сторожа сельторга До псов и петек всех дворов. И лишь гремит скороговорка Бегущих в поле тракторов. 1935 ЧТО ЖИЗНЬ, ЛИШЕННАЯ ГОРЕНЬЯ!
Что жизнь, лишенная горенья? Она печальна и пуста, Она — осеннее смиренье Почти увядшего листа. Пусть не покой, а поиск вечный Подарит время мне в удел, Чтоб в громе бури быстротечной Я тишины не захотел. Иной в жилище полном — нищий, В толпе — без дружеской руки. Ищи любовь, как воду ищут, Как землю ищут моряки. 1936 СВОЕЙ ДОВОЛЕН Я СУДЬБОЮ
Своей доволен я судьбою. Не зависть — жалость у меня К тому, чья жизнь прошла в покое, Вдали от бури и огня. Какая все-таки удача — Пробиться первым через тьму, Шалаш поставить на Рыбачьем, В песках, у бешеной Аму, — И, кончив дело, в час полночный, Отведав огненной ухи, Вдруг примоститься в уголочке И посвящать свои стихи Дымку над домиком родимым, Протяжной песенке печей, И тем очам неповторимым, В которых звезды всех ночей! Северная Атлантика, 1952 МЫ НЕ ВОЗДУХОМ — БУРЕЙ ДЫШИМ
Мы не воздухом — бурей дышим, Не идем, а буравим тьму. Ни под войлоком, ни под крышей Нет пощады здесь никому. Здесь закон для всех одинаков: Раз работа — огонь из глаз. Тянут нарту вперед собаки, По глазам понимая нас. Берег Баренцова моря, 1952 ВСЁ ИЗ СИНЕГО ЛЬДА
Все из синего льда, Даже скалы — и те, Даже в небе звезда, В ледяной высоте. Даже воздух — и тот — Подсинен и суров, Как измолотый лед Жерновами ветров. Глядя вдаль из-под век, Отложив ледоруб, На скале человек Запахнулся в тулуп. Он стоит, будто вмерз В озлобление льдов, И на тысячу верст Ни тепла, ни следов. И на вест, и на ост Синий сумрак и сон. Под ледяшками звезд Лишь упряжки — и он. Звон закованных рек, Стужа снежных полей. Но он здесь — Человек, И земле — потеплей. Заполярье, 1953 ЛЬНЯНЫЕ СВОИ КОЛЕЧКИ
А. А. Фадееву
Льняные свои колечки В косички уже плетешь… Спрашивают разведчики: — Чего, командир, не пьешь? Сегодня праздник — по маленькой Положено всем. Закон. А ты и не тронул шкалика, Не раскупорен он. — Да нет, ничего, ребята. Дочку припомнил я. .................................. Поют и поют солдаты: «Винтовка — жена моя…» Заполярье, 1953 ПУСТЬ ИМ СНЯТСЯ ТАЙНЫ ОКЕАНА
Злое, почерневшее до срока, Билось море в скалы Кильдина. Снились юнге финики Марокко, Бурдюки афганского вина. Чайки торопливы и сварливы — Тяжела гнездовая пора. И дымились теплые приливы, Погребая в дымке сейнера. Но казалось мальчику: по Гангу, От любви неслыханной горя, Юную везет он индианку В голубые дали и моря. Пахли трюмы не треской и пикшей, Не сырою солью и смолой, А жарой и пальмою поникшей, Онемевшей рыбою-пилой. А в индийской сказке или книжке Ветер барку старую качал, И маячил желтому мальчишке Стужею окованный причал. Снились бородатые крестьяне, Белые медведицы вблизи, И цвело полярное сиянье Над снегами северной Руси. Чаек плач, и чистиков, и крачек, Ледяное бешенство воды. …Ах, от этих вымыслов ребячьих Ни войны на свете, ни беды. Пусть им снятся тайны океана, Крепкие соленые слова, Нежилые дали Магеллана, Эдуарда Толля острова! Мурман, 1953 ПОЖЕЛАНИЕ
Морякам Мурмана
Суровый город знаменитый, Ты ешь свой трудный хлеб не зря. Ах, цепи грузные, звените, Ползите в клюзы, якоря. Пусть не пустует сроду невод, Пусть капитан ваш — закален, И море Севера без гнева, Семь чистых футов под килем. И пусть мужей дождутся жены, И станет вечер встречи пьян, И пусть до днища обнаженный Без вас бушует океан. А завтра снова — свист и солоно, И снова палуба, как хмель, И только волны, только волны, И нет, и не было земель. И снятся женщины, не грея, И вод объятия туги, И ходит бешеная рея Над головой, как батоги. И хлещет в небо из расщелин, Как магма черная, вода. Но будет, будет возвращенье В береговые города. И вот уже — не речью чаек, А детским лепетом целя, Вас благодарная встречает И потрясенная земля. И слезы радости не пряча, В толпе, у пирса на краю, Среди мальчишек и морячек, И я, ликующий, стою. И плещет в лица запах леса, И в небе пенится заря, И, словно музыка железа, Ползут из клюзов якоря. 1953 У БАЙКАЛА ЧИСТЫМИ НОЧАМИ
У Байкала чистыми ночами, Где костры себя сжигают в дым, Я брожу с понягой за плечами По дорожкам каменным крутым. В тишине я слушаю живое, В обнаженной памяти храня Крик кедровки, бормотанье хвои. Доброту и ненависть огня. В голубой одежке из тумана Селенга проносится, быстра. Мечутся на зелени урмана Крылья ястребиные костра. Потихоньку звезды потухают, Скоро с неба кинется заря. Хорошо водиться с пастухами, Не спеша о жизни говоря. Сухостой топориками рушим, На углях оленину коптим. …Телу нужен отдых. Нашим душам Много больше он необходим. Восточный Саян, 1965 НА ЖАРКОМ ЮГЕ В ГОРЫ БЕГАЕМ
На жарком юге в горы бегаем, Глазами нежим пыльный лес, И на лужайке лошадь пегая — Для нас — немалый интерес. Почти что молимся мы истово Вам, минеральные ключи, И сердолики с аметистами Нам часто чудятся в ночи. А до́ма, до́ма — детка-сосенка Сгребает в лапы облака, И вдруг показывает просека Медведей бурые бока. И лось проносится, не мешкая, В таежных марях то и знай, И нянчит ангелов с усмешкою Под самым небом Таганай. В горах, за синими урманами, На легких крыльях снегиря, К заре над домнами и станами Спешит озерная заря. Ну что ж, что место наше вьюжное, Что наши гнейсы — не коралл. Мы летом тянем в море южное, А вы — гребитесь на Урал. Он вам покажет силу пламени, Когда дутье гудит в печи, Он вам подаст в ладонях каменных Свои подземные ключи. Гостям он рад. Не пожалеете. Возьмете сказки у старух. И вам сыграет на жалеечке Про ночи Севера пастух. 1966 ПАМЯТЬ О РОДНОЙ СТОРОНЕ
Разгулялась непогода, И упрямы, как волы, Тащат тушу парохода Моря бурые валы. И бегут ручьи по тропам, И земля к исходу дня, Та, что в зависть всем Европам, Раскисает, как квашня. Где ты, стынь иного края? Холодок сухой, без зла? Ах, сторонушка родная, Ты теперь белым-бела! Лишь в очах да в небе просинь, Да еще в озерах гор. Вся из елочек и сосен, Вечно диво и простор! Побережьем именитым Я брожу. А дальний край Тянет душу, как магнитом, Хоть ложись и помирай! Берег Черного моря, 1967 МИР НОЧЕЙ — И ТАИНСТВО, И ЧУДО
Сыну Алеше
Мир ночей — и таинство, и чудо, Шорох рек, и хохоток сычей, Серый волк, Иванушкина удаль, Перезвоны праведных мечей. Кони травкой хрупают у плеса, И лежит у ног, как стригунок, Маленький, пока одноголосый, Несмышленый вовсе огонек. Вот теперь похож уже на паву. Выгнул хвост дугою до реки. И летят на смертную забаву Майские железные жуки. Кто там плачет? Филин или евнух? Или это колдовство стиха? Или стонет статная царевна На суровом ложе пастуха? Воют волки над бараньей тушей, Сходят феи к речкам и ключам. Так замри же, мальчик мой, и слушай: В целом мире — над водой и сушей — Сказки оживают по ночам. 1967 В ДЕТСТВЕ ПРОСТО ВСЕ И КРАСИВО
В детстве просто все и красиво, Сам себе в сновиденьях — князь. …Обойти я хотел Россию Потихоньку, не торопясь, — Так, чтоб медленно, как история, Плыли малые города; Чтобы дыбилось рядом море, Неразгаданное всегда; Чтоб открылось, как гибнут тучи. Как изюбры трубят в ночи, Как качают в руках колючих Мелочь звездную кедрачи. И пошел я дорогой тряской, На ржавцах оставлял следы, И томился я от неясной Жажды подвига и воды. Время таяло, осыпаясь Желтизною берез на грязь, И явилась иная завязь, И другая настала связь. Уж давно я не юн, не в силе, И хотя не сижу мешком, Хорошо бы мне по России, Как бывало, пройти пешком. Снится снова — иду я тощий, Ни тоски, ни боли виска, И дышу я росой и рощей И теплом ржаного куска. 1967 ТИШИНА… ТИШИНА… ТИШИНА…
Тишина… Тишина… Тишина… Ничего, кроме вздоха глухого. Только выжатое до дна Безъязыкое, пресное слово. Только рифмы, как рифы торчат Только колются мысли колами, Только сеет и сеет свеча Начиненное копотью пламя. И ни света уже, ни надежд… Но внезапно, во тьме перегноя, Прорастет из подземных одежд, Точно зернышко, чувство живое. Возмужает, покатится вдаль, Молодыми ветрами гонимо. И себя уже больше не жаль, И обходит тоска тебя мимо. И почуешь, склонившись к столу, И всевышним себя, и ягою, И крушит твое зернышко мглу, Обрастая листвою тугою. Вновь ты весел и жизнью обвит, И стальное перо не обуза, И — сродни неуемной Любви — Над тобою беснуется Муза. 1967 ПОЭЗИЯ
Мне снилось, будто я, старик глубокий, Сижу один у берега речного, И выросла внезапно предо мною Та женщина, которую когда-то Я в целом мире полюбил одну. Она была такой же молодою, Как в первый день далекого знакомства, — Все тот же взгляд, насмешливый немного, Все те же косы солнечного цвета И полукружье белое зубов. В тот давний год, в то первое свиданье Я растерялся и не знал, что́ делать? Как совладеть на миг с косноязычьем? Ведь должен был я многое поведать, Обязан был три слова ей сказать. Она ушла неслышными шагами, Как утром исчезают сновиденья. Мне показалось, — женщина вздохнула: «Прощай, пожалуй. Мальчики иные Так быстро забывают о любви». Еще она промолвила, возможно, Что время — лучший лекарь во вселенной И, может быть, я пощажу бумагу, И сил впустую убивать не стану, Чтоб ей писать годами пустяки. …Прошли года. И вот, старик глубокий, Сижу один у берега речного. И возникает вдруг передо мною Неясное предчувствие улыбки, Слепящее сияние очей. Мне легкий шорох оглушает уши. Я резко оборачиваюсь. Рядом Мелькают косы солнечного цвета, И грудь волной вздымается от бега. Ничто не изменилось в ней. Ничто! Я тяжко встал. И прозябал в молчанье, Старик, влюбленный глупо и наивно. Что должен я сказать ей? Или надо, Секунд не тратя, протянуть бумагу, Всю вкривь и вкось исчерканную мной? Там — бури века и мое былое, Там строки, пропитавшиеся дымом Костров и домен, пушек и бомбежек, Там смерть идет, высматривая жертву, Там гордо носит голову любовь. Еще там есть песчаная пустыня, В зеленой пене топи Заполярья, — И мы бредем, за кочки запинаясь, О женщинах вздыхаем потихоньку, О тех, что есть, о тех, которых нет. Так что теперь скажу? О постоянстве? О том, что я по-прежнему ей верен? Зачем сорить словами? Я же знаю: Есть у любви отзывчивость и зренье, У равнодушья — ни ушей, ни глаз. Я подошел. Ее дыханье — Струя у сокола в крыле. И говорили мы стихами, Как все, кто любит на земле. Потом глядели и молчали, И созревал под сердцем стих. ............................................. Нет, будут беды и печали, Но это — беды на двоих! 1967 НА КОЛДОБОИНАХ БЕЗ СИЛЫ
