Помоги проекту - поделись книгой:
— Не сомневаюсь, — Аврелий Яковлевич погладил не то часы, не то сердце, которое от этой беседы успокоилась. — И премного благодарю.
— За что?
— За то, что, панна Эржбета, вы разрешили мои сомнения. Тогда я поступил правильно… хотя нет, правильно было бы обратиться в полицию, и многие остались бы живы.
— Многие кто?
— Люди…
— Люди, — произнесла она, растягивая слога. — Лю-ди… тебе ли, Аврелька, о людях думать… не твой ли отец тебя в матросы продал? И не он один. Эти самые люди, о которых ты так печешься, слабы и ничтожны. Их удел — служить.
— Таким, как ты?
— Таким, как я. Богами над ними поставленным. Или ты не веришь, что всякая власть свыше дается?
Аврелий Яковлевич промолчал. Беседу сию, о богах и власти, о том, кто кому и чего должен, можно было бы вести долго. Но вот подозревал ведьмак, что вышло то время, которое колдовка для разговоров отвела… и Себастьян понял.
Крестничек напрягся, девку свою к себе прижал, словно надеясь хоть так уберечь.
— Но раз тебе люди эти дороги, то спасай, — с улыбкой произнесла колдовка, руку вскидывая. Скрючила пальцы, дернула незримые нити, которые от меток протянулись…
…и ничего не произошло.
Колдовка нахмурилась и вновь руку воздела, вывязала пальцами хитрый жест…
…ничего.
Воздух слабо полыхнул, нагрелся.
— А я говорил, — наставительно произнес Себастьян, — что нельзя самогоном злоупотреблять, особливо в сомнительных компаниях… или не говорил? Это Евстафий Елисеевич придумал листовочки печатать для народного просвещения. А то ж как выходит, панна колдовка, что народец наш зело буйный. Чуть выпьет и за ножи, а полицейскому управлению потом работы… езжай, выясняй, кто и чего сказал, кто посмотрел косо, а кому и вовсе бесы Хельмовы примерещились…
Колдовка захрипела, царапнув рукой горло.
— А в прошлом-то годе и вовсе дурная историйка приключилась. Вздумал один умелец из сосновых опилок самогонку гнать, продавал задешево. Вот людишки-то тою дешивизной и спокусилися. Сколько уж раз народу говорено, что не бывает, чтобы хорошее и за медень, ан нет, не слушают, каются…
— Что ты… — колдовка задыхалась, хватая воздух губами.
И губы эти менялись.
Синели.
Запах мертвечины становился вовсе не выносим, но сквозь эту почти нестерпимую вонь пробивались ноты цветочные, мягкие…
…Ирженина слеза.
…светлое благословение.
— Потравилися массово. Некоторых-то целители спасли, однако же ж были и такие, которые вовсе с концами. И опять же полиция виновата, не уберегла… а что полиция сделает, ежели сам дурак? — ненаследный князь подошел к колдовке и, за плечи взявши, тряхнул хорошенько. — Знаете, больше всего я боялся, что удобного случая не представится… пить вы не пили, за общим столом не ели… береглися…
— Ты…
— Я, панна Эржбета, я… чтоб вы знали, до чего тяжко эта ваша Ирженина слеза в перваче растворялась… всю ночь баламутил… но ничего вышло, правда?
— Ты… не понимаешь… теперь…
— Отойди, Себастьянушка, — Аврелий Яковлевич положил ладонь на плечо старшего актора. — Сейчас и вправду начнется…
Болотная лилия.
Мокрая земля, кладбищенская, жирная, которая рассыпалась комьями, скатываясь с лезвия лопаты… и чернела яма, прорываясь в полу. Белыми червями торчали из нее корни…
…или не корни, но волосы?
Побеги-пальцы пробивались сквозь мрамор, тонкие, с черными полукружьями ногтей… шевелились, росли, вытягивая тонкие запястья.
— Дай, дай… — шелестело, и шелест этот заставил колдовку отступить. — Дай…
…мутило.
От слабости.
От страха, не за себя, но за Лихо, что появился, хотя ж Себастьян просил Аврелия Яковлевича братца услать куда-нибудь… проклятый ведь…
Мутило от тьмы, которая собралась под ногами, и пол, недавно выглядевший надежным, истончался. Того и гляди, прорвется, выплеснет…
Тьма полнилась белесыми рыбами потерянных душ, которые чуя слабость хозяйки подымались из самых глубин к поверхности.
Больше и больше.
Беловолосые, одинаковые…
…с раззявленными острозубыми ртами, с пустыми глазницами, но все одно зрячие, жадные.
— Вы… — колдовка отступила, держась руками за горло. — Вы думаете, что справитесь сами? Справитесь с ними?
Она слышала их шепот, будто ветер над мертвым морем… будто голос иного запретного мира, который был тих, а все одно оглушал.
— Мы попробуем…
— Попробуйте, — она вдруг рассмеялась и, раскинув руки, сказала. — Свободны! Слышите, вы?! Я, силой своей, кровью своей…
Кровь проступала сквозь кожу, красное сыпью, нитями, что сплетались в ручьи, а ручьи лились на пол, некогда ровный, но ныне пошедший прорехами, словно гнилая ткань…
— …даю вам свободу… всем вам…
Колдовка запрокинула голову и захохотала.
Смех ее, безумный расколол темноту, выпуская сонмы гневных душ. И те взвились вихрем, воем, налетели поземкой…
— На алтарь! — бас Аврелия Яковлевича потонул в крике призрачной бури. И сам он, ведьмак, оказался вдруг связан путами старого дома, корнями его, на которых разевались жадные до чужой жизни рты…
— На алтарь! — Себастьян пихнул к алтарю застывшую Клементину…
Его Высочество подхватил Эржбету и Габрисию… Мазена и без подсказки бросилась к алтарю, которого призраки сторонились.
…не успели бы.
…несколько шагов, но все одно не успели бы, потому как души… потому как голод и гнев… сама тьма, слишком долго служившая той, которая ныне лишилась сил…
— Стойте, — раздался тихий голос. — Стойте…
И белесое марево замерло.
— Стойте, — повторила эльфийка, вытянув руку. Тонкие пальцы почти касались рыхлой ноздреватой стены, и та колыхалась, то отползая, то подаваясь вперед, словно ластилась.
Эльфийку же окутывало пламя, белое и холодное, преобразившее черты ее лица, в котором не осталось ничего человеческого.
И Себастьян отвернулся, не способный смотреть на это лицо. Древнее добро не менее беспощадно, нежели зло…
Пламя сжигало гнев.
И хлопья душ оседали на пол.
Они больше не кричали, но лишь плакали, и голоса их сводили Себастьяна с ума. Кажется, не только его. Матеуш побледнел, заткнул уши, но это не спасало от призрачных слез. Габрисия шептала, кажется, молитву. Мазена держалась… не надолго их хватит.
— Хватит, — сказал кто-то. — Они не виноваты… они просто устали…
Белое пламя гасло. А Ядзита, подняв юбки, решительно ступила на пол.
— Я слышу вас, — она села на пол и протянула руку. — Эржбета, твой блокнот с тобой? Дай мне, пожалуйста.
— Зачем?
— Я запишу имена… не бойся, они тебя не тронут. Верно? Они просто хотят, чтобы о них вспомнили…
Поверила ли Эржбета, Себастьян не знал, но стиснув зубы, она ступила на белое покрывало.
Шаг.
И второй.
Смех колдовки вязнет в шелесте чужих голосов. И кажется, если Себастьян прислушается, если даст себе труд сосредоточиться, то он тоже услышит.
Имена.
Всего-то… или он не понимает чего-то? Имя — просто имя… звук… и жизнь. А светлые глаза Ядзиты вовсе побелели. Туман обнял ее, лег невестиною фатой на рассыпавшиеся волосы, укрыл шалью плечи. Туман и вправду не причинит ей вреда.
Обережет.
Успокоит.
И расскажет о том, как все было, а Ядзита запишет его истории, все до одной, с тем, чтобы отнести их в храм, обменять на поминальные восковые свечи.
— Что ж, — Аврелий Яковлевич смахнул с рукава липкие нити тумана. — Вот так оно и вышло… пусть девочки посекретничают, а мы с вами, дорогая тещенька, займемся иными делами.
— Что ж, — в тон ответила колдовка. — Займемся…
…слеза Иржены, перламутровая капля, которая долго не поддавалась Себастьяновым попыткам растереть ее в пыль, а после так же долго не растворялась в самогоне, лишила колдовку сил.
Почти.
Она, набрав полные горсти собственной крови, отчего-то буровато-желтой, будто бы гнойной, швырнула ее в лицо ведьмаку. И кровь разбилась на капли.
А капли стали тьмой.
— Шалишь, — с укором произнес Аврелий Яковлевич, от тьмы отмахиваясь, как отмахнулся бы от докучливых мух. И та пеплом осыпалась на пол.
— Шалю, — колдовка ступала мягко.
Она преображалась, превращаясь в нечто, сохранившее лишь отдаленное сходство с человеком. Буреющая истончившаяся кожа облепляла кости и сухие тяжи мышц.
На пальцах прорезались когти.
Сверкнули в полутьме клыки изрядной величины… и Себастьян не сомневался, что клыки эти, равно как и когти, изрядно остры, а потому лучше держаться от них подальше. Правда, получится ли…
— Ш-ш-шалю… — повторила колдовка, и черный распухший язык ее коснулся губ, по-прежнему красных, ярких. — Играю… поиграем вдвоем, ведьмак? Ты и я… ты и…
Она выбросила руку, полоснув по палито, и отменное сукно, на которое давали годовую гарантию, расползлось лохмотьями. Почернел сюртук, да и кожа под ним, белая, обманчиво тонкая, пошла сыпью, которая моментально оборачивалась язвами.
— Поиграем, — Аврелий Яковлевич поморщился, видать, рана причиняла боль. — Отчего ж не поиграть-то…
Он толкнул раскрытой ладонью воздух, и к колдовке метнулись рыжие плети огня. Они схватились за подол платья, поползли, поглощая и шелк, и шитье, и белый жемчуг, который осыпался пеплом…
— Всего-то?
Пламя погасло.
— С-слаб… и с-слабеешь… кыш…
Призраки, сунувшиеся было к колдовке, отпрянули. И Себастьян кожей ощутил их ненависть и страх, который был сильней ненависти.
— А так?
Пол норовил расползтись под ногами Аврелия Яковлевича, которому пришлось ступать по тонким белым пальцам, по рукам, и кости громко хрустели под каблуками начищенных его туфель.
— И так можно, — Аврелий Яковлевич крутанул трость и вытащил из-под полы палито бубен.
Поделиться книгой: