Боль

Венка рассуждал иначе. Он помнил, как туго было осенью без соли. Слышал, с какой выгодой в деревнях выменивают на нее продукты, когда приходит пора огурчики засолить, капустку заквасить, а то и просто щи сварить.

— Раз папаня велел — возьмем!

Ковров встретил неприветливо. Не успели высадиться, а вагоны уж осадили отъезжающие. Им бы уступить, да некому вразумить: кому охота еще на ночь оставаться в непротопленном вокзале? Там, в полумраке, с едучим от хлорки воздухом, за твой покой никто не даст и ломаного гроша. Подсядут слева-справа и вежливо, на «вы», попросят показать поклажу и вывернуть карманы…

Из дверей летели узлы, чемоданы, мешки. Женщины кидались словно в море с тонущего корабля — плашмя. Которые понахальнее, лезли прямо по головам. Старухи Христом богом просили вызволить их из тамбуров, совали кому-то свои мятые трешницы.

Зашныряли юркие прилично одетые юнцы. Зазевался пассажир — и от рюкзака на плечах только лямки. Ахнет — да поздно, рюкзак уж у напарника. А тот нырнул под вагон — ищи ветра в поле. Юнец же стоит рядом с распростертой в беспамятстве жертвой и невинно хлопает глазами. Что ему чужое горе, когда он про себя не знает — доживет ли до утра? То ли при попытке к бегству догонит пуля военного патруля, то ли при дележе добычи хмельной сотоварищ всадит под лопатку финский нож…

Ревут перепуганные ребятишки; вопят истошно бабы; мрачно матерятся, проклиная все на свете, мужики; раздавая налево и направо тумаки, надрываются в старании стиснутые в дверях проводницы. Покуривает в сторонке осипший за день постовой. Ему проще: он уже получил свою долю от белобрысого юнца.

Как умудрились выгрузиться, Венка не мог понять. Но факт оставался фактом: тяжеленные мешки, как верные псы, смирно лежали у его ног.

Мать стояла жалкая, растрепанная. У Венки же, как у волчонка в предвкушении опасной игры, вспыхнул азарт. Он сделал неожиданное открытие: мать, оказывается, слабенькая! И ответственность, значит, теперь на нем. Как древний воин на поверженного врага, поставил ногу на один из мешков. Подумал: «Знай наших!»

Холодное солнце скрылось. Состав, поскрипывая железом, ушел. И тут же подали другой. Из вокзала повалил народ. «На Муром! На Муром!» — послышались голоса.

Облюбовали ближний вагон. Соня протиснулась в тамбур впереди деревенских баб в лаптях, которые никак не могли наладить между собой очередь. Венка подал ей чемодан. А возле мешка закрутился как собачонка около горячего куска мяса: сладко, да колется.

— Товарищ командир, подсобите, а? — польстил он обращением проходившего мимо солдата. Тот, ни слова не говоря, взялся за веревки. Раскачали, мешок гулко плюхнулся в тамбуре. Венка шустро кинулся ко второму. Но солдат, поеживаясь, засунул руку под шинель и стал растирать плечо. «Дернула же нечистая!» — проворчал и ушел. «Раненый», — подумал Венка с сожалением и стал прикидывать, как быть дальше.

— Веня! Веня! — услышал он вдруг отчаянный крик матери. — Чемодан укра-а-ли!

Мелькнуло перекошенное страданием ее лицо. Сообразив, что в эту дверь вор не пойдет, Венка метнулся к дальней. Пока бежал, думал: в чемодане не ахти какое богатство (цветастое платье, пара теплого белья для отца, кулек картошки, которую дала на дорогу старушка), но сам факт, что какая-то сволочь на глазах вырывает из рук последнее, подхлестывал к действию.

Поднялся на ступеньки — заперто. Поднырнул под вагон: с другой стороны — тоже. Значит, чемодан в вагоне. Вернулся к тамбуру, где бабы все еще толкались бестолково, как куры около узкой щели, и остолбенел: мешка не было. Венку затрясло: что же это делается на белом свете?

Вдруг увидел: убегает вдоль состава, сгибаясь под ношей, мужик. Вот остановился, сбросил ношу, полез под вагон…

Венку будто кто стеганул. Уж что-что, а бегать он умел! Из-под вагона тянулась к мешку красная в ссадинах пятерня. В другое бы время Венка, наверное, побоялся, но теперь, разгоряченный, цепко схватил мужика за пятерню. Тот вырос перед ним, высоченный и злобный.

— Ты что же это, гад ползучий, а? — закричал Венка в испуге, надеясь на всякий случай привлечь внимание. — Ты что же это, харя твоя поганая, а? Люди воюют, а ты… Фашист! Вот ты кто!

— Но-но! Так уж сразу и фашист, — добродушно пробурчал мужик и ткнул Венку в подбородок. Мелькнула в рукаве сизая закровенелая культя. — Сейчас вот врежу по загривку, узнаешь, фашист я ли кто… — Еще раз ткнул культей. — Однако скоро отправительный… Твой багаж?

— Мой… чей же… — оправившись от испуга, промямлил Венка.

— Тогда помогай! — Мужик взялся за веревку, поволок мешок. — Что там у тебя? Брюхо надорвешь…

— Соль… Техническая. Из Игумнова. Может, слышали?

— Ишь, похрустывает… — Спросил: — Отец воюет?

— Воюет, как же? Ездили вот к нему. Да не застали…

— Игумнов, говоришь? Значит, отца под Москву, не иначе! Значит, собираются наши! Теперь карауль, парень, что скажет по радио товарищ Левитан!

Спрыгнув с подножки, к ним заспешила Соня.

— Спасибо, мил человек! Вот спасибо, подмог… Мужик рванул мешок на грудь, скинул в тамбур.

— Извини, сестренка, — сказал, переведя дух. — Я ведь думал, спекулянта зацепил… Пнул, вроде сахар. Ей-богу! Думал, спекулянт… Я им, сволочам, покою не даю!

Мерно постукивали на стыках колеса. От мерцания свечки все в вагоне казалось по-домашнему уютным, покойным. Настроение у Венки — лучше не надо. Мешки в надежном месте — под сиденьем. Чемодан нашелся, когда засветили фонари. Может, вора и не было, может, кто-то в темноте принял за свой. Венку это ни капельки не волновало. Он думал о том, что на зиму им теперь чихать с самой высокой колокольни. Для уверенности постукал валенком по мешкам.

…Проснулся от шума. Вагон, словно растревоженный улей.

Состав, простучав на входной стрелке, зашипел тормозами.

— Слава тебе, господи, — доехали! — прошептала Соня.

Муром… Через Муром идут и идут составы в разные концы. С Урала везут к фронту укрытую брезентом технику, из Сибири — лес, уголь. В мирных с виду вагонах таится важная продукция тысяч и тысяч заводов. Здесь все, без чего на войне не обойтись, — от мясных консервов до тяжелых авиационных бомб.

С бойким перестуком бежит в обратный конец порожняк, гонят обезображенные огнем танки, пушки, машины — на переплав. Горестным взглядом проводит состав стрелочник, перекрестится: «Вона она какая, война, — железо аж корежит!»

От Мурома рукой подать до Москвы, военные патрули здесь на каждом шагу — не побалуешь!

Выгрузились напротив будки с медными буквами «Кипяток».

Было около полуночи. Горевшие в полнакала фонари, прикрытые маскировочными абажурами, создавали тревожный полумрак. Вокзал с наглухо зашторенными окнами напоминал крепость.

Пока состав не отгоняли, жила еще шаткая связь с его обжитым теплом. Но вот перрон опустел, от путей дохнул морозный ветерок. Венку передернуло.

— Иди в вокзал, погрейся, — предложила мать.

Венка еще издали почувствовал недоброе: в дверях стоял часовой. Из огромного тулупа, как из дупла, торчала голова с заиндевевшими усами.

— Пропуск! — буркнула голова простуженно.

— Какой пропуск? — напустил на себя бестолковость Венка.

— Обыкновенный… Справку о прохождении санитарной обработки.

Венка сделал жалостливое лицо:

— Дяденька, пусти! Расписание узнать…

— Не мешай нести службу! — как попугай проговорил часовой.

Сквозь стеклянную дверь было видно, как в светлом зале сидят на диванах, прохаживаются, словно в другом мире, обыкновенные пассажиры. Без шапок, в расстегнутых пальто. Один солдат лежал даже босым, подложив под голову валенки и развесив на батарее портянки.

«Ишь рассупонились, буржуи!» — подумал Венка и на душе у него сделалось тоскливо. Он понуро поплелся на платформу.

А мать уже звала его: слышался шум подходившего поезда.

Но это был грузовой. Высекая искры, он обдал их леденящим ветром и, не сбавляя хода, растворился в ночи.

Потом прошли два состава на Москву… И только это нечастое громыхание вселяло робкую уверенность: время не остановилось, что все равно всему этому когда-то наступит конец.

— А ты ходи, ходи, Веня, не впускай в себя холод, — советовала мать, постукивая его по спине и дышала ему в варежки.

Но как ни сопротивлялся Венка, мороз стал добираться, кажется, до самого сердца.

На какое-то время источником тепла стал маленький бронзовый краник, торчавший из стены будки. Они по очереди грели об него руки и растирали лицо. Но солдат, проходивший мимо, грубо отстранил Соню от будки:

— А ну-ка прекрати, тетка, заразу разносить!

Неожиданно подошел, словно подкрался, состав с красными крестами на окнах. В одном из вагонов распахнулась дверь, показалась медсестра в накинутой на плечи шинели.

Соня робко притронулась к ее обутым в сапожки ногам:

— Девонька, подвези… Нам до следующей станции только…

— Раненые у нас… — словно извиняясь, ответила медсестра.

Венка понимал, что не может эта молоденькая медицинская сестра, почти девочка, разрешить посторонним людям проезд в санитарном вагоне. Понимал и уже корил мать за ее нищенский тон, но сам все надеялся, что вот-вот сотворится чудо.

— Дай какую-нето скляночку, кипятку набрать! Замерзаем… — канючила мать.

Медсестра скрылась в вагоне, но вскоре вернулась, протянула бутылку и небольшой сверток.

— Здесь лекарства от простуды… хлеб. Все, что могу…

Венка догадался: налей в бутылку кипятка, и грейся себе по очереди сколько хочешь!

Он поторопился: надо было, наверное, сначала прогреть бутылку в руках. Раздался сухой треск, дно вывалилось. Брызги упруго ударили по коленкам. Венка на мгновение ощутил их чарующую теплоту, потом капельки, противно щекоча, побежали к ступням.

— Все, маманя! Отпрыгался…

— Беги! Беги скорей! Может, пустит!

Венка — к вокзалу. В валенках хлюпало.

Часовой по-прежнему обнимал винтовку и покачивался как ванька-встанька. С кончиков усов у него свисали сосульки.

— Дяденька, пусти! Портянки перемотать! — Венка показал на успевшие покрыться наледью штаны.

— Что, иль напустил? — равнодушно хмыкнул часовой.

— Кипятком облился… Ноги леденит…

— Нет у меня правов пропускать… — перебил часовой горестно. Вдруг распахнул тулуп, бросил коротко: — Лезь сюды!

Венка, не раздумывая, прильнул к ногам часового. Шатром сомкнулись полы тулупа, пахнуло до боли знакомой по отцовскому полушубку пряностью овчины. Млея от удовольствия, замер.

Прошла минута, может десять — хлопнула дверь; кто-то заговорил уверенно и властно:

— Полчасика выдержите, Егоров, а? Смена задерживается…

— Выдержу, товарищ капитан! — ответил часовой.

— На подходе пассажирский… В военной форме пропускайте по предъявлению воинских документов. Остальных — без справки о санобработке — ка-те-го-ри-чески! Ясно?

Стало тихо. Венка сжался в комок. Тут же его стали обстукивать через тулуп то ли сапогом, то ли валенком. В глаза ударил свет. Он поднялся и оказался лицом к лицу с моложавым военным.

— Это что же, Егоров, вшей в казарму принести вздумали, а? — процедил сквозь зубы капитан. — Под трибунал захотели?

— Дальше фронта все одно не пошлют, — отрешенно ответил часовой. — А я уж устал тут… зверем быть.

— Много рассуждаете, Егоров! — грозно осадил часового капитан и также строго спросил у Венки:

— Куда едешь?

— В Навашино…

— Вор?

— Не-е… Учусь… — Сняв варежки, показал пальцы со следами въевшихся в кожу чернил. — К отцу ездили, да не застали…

Комендант смягчился:

— Утром уедешь на местном. А сейчас — в баню! Замерзнешь к чертовой матери! А вы, Егоров, сменитесь — тоже на санобработку. А оттуда — на гауптвахту на пять суток!

…Больно было смотреть на мать, на ее потухшие глаза с налетом инея на ресницах.

— Мамань, советуют в баню… Пойдем, а? Соль в сугроб запрячем… Авось не своруют. А своруют — что ж, проживем! Не впервой.

Венка уж взялся было за мешок, как вдруг из вокзала стали выходить люди, а за дальней стрелкой прорезал темноту луч прожектора.

Но не прибытие поезда остановило их (поезд шел на Москву), а то, что двое военных везли ящики на салазках.

Переглянулись, одновременно подумав о том, что военным такие транспортные средства вовсе ни к чему. Салазки представляли собой обычные рейки, сбитые поперечинами. Вероятно, их и сделали-то на один только раз.

Состав остановился. Военные забросили ящики в тамбур и, даже не взглянув на свое изделие, вошли в вагон.

— Господи! Пресвятая Богородица! Николай-чудотворец, батюшка! — со стоном перекрестилась мать. — Дошла моя молитва…

Баню нашли по высокой трубе, из которой валил: дым. Через дорогу стояли машины, накрытые брезентом. Вдоль машин, похлопывая себя по бокам, двигался часовой.

Венка открыл перекошенную дверь. Из крохотного коридора вела на второй этаж крутая лестница.