Боль

— Зинаида… — робко запротестовал Борис Егорович.

— Что — Зинаида? — хозяйка уже наполнила ведро, но продолжала выбирать лещей покрупнее, будто не замечая, что те соскальзывают на траву. — Забыл, сколь за лодку платили? А я помню. Он, между прочим, не платил! — вскинула облепленную рыбьей чешуей руку, показала на Венку. — Дели, как заведено! И нечего рассусоливать!

— Так я ж ничего, дядь Борь… — залепетал Венка.

— Понимаешь, брат, порядок такой…

— Я что… Я ничего, дядь Борь! — растерянно твердил Венка. Он чувствовал, что сейчас произойдет что-то беспощадное. От мысли, что ничего этого уже не предотвратить, у него вдруг пересохло во рту и необычно наполненно заколотилось сердце.

— Отпускай парня, в школу ему! — нетерпеливо приказала Зинаида.

Борис Егорович взял чашку, из которой ели уху, торопливо зачерпнул карасей из рюкзака, высыпал на брезент.

— Доля за невод — хозяину. Доля за сети. Пять сетей, пять долей…

По мере того, как росла на брезенте горка, у Венки темнело в глазах и подкатывался к горлу противненький холодок.

— А это — нам с тобой! — Борис Егорович встряхнул в рюкзаке остатки. — Поровну… Как полагается! — Разделил рыбу на две кучки. Одну из них смахнул в Венкину авоську.

Венка вовсе и не хотел — слезы сами. Жалко, что он совсем не взрослый. Кто будет слушать такого?..

— Я вот пропишу папане, — сказал твердо сквозь зубы, — как вы, Борис Егорович, цените свои сети, а как — мои руки! Пропишу, пусть на войне узнает… — Разжал кулаки и показал кровоточащие ладони.

Зинаида брезгливо поморщилась. Борис Егорович торопливо пригнулся, взял в каждую руку по лещу, затолкал в авоську.

— Нет уж, нет! — выкрикнул Венка, распаляясь. — Не купите! Что заработал, возьму. А это… — подцепил лещей за жабры и швырнул к ногам Бориса Егоровича. — На, подавись… броневик несчастный!

Обрадовавшись сравнению, Венка рассмеялся. Без зла, просто сделалось ему вдруг легко оттого, что а вот он не такой.

Борис Егорович ушибленно молчал. Зинаида громко зашептала:

— Ты еще обзываешься, щенок поганый! Ну-ка, выдь отсюда!

Вцепилась, потащила со двора. Венка вырвался, схватил авоську и, не сворачивая, будто идя на таран, метнулся к воротам. Хозяйка не выдержала, отступила. Кося глазами на окна — пусть видит и Веруся, Венка как на плацу, прошагал строевым и с треском захлопнул калитку.

«Это она меня, что ли, щенком обозвала?» — вспомнил вдруг. Остановился. Охвативший азарт требовал действий. Выбрав камень покрупнее, с силой замахнулся, целя в крышу. Пусть прогромыхает по железу на весь переулок! Пусть знают, что Венку Смелякова можно обсчитать, но оскорблять себя он не позволит. Никому!

Камень, скользнув в испачканных рыбной слизью пальцах, описал крутую дугу и врезался в окно террасы. Со звоном посыпались осколки стекла. Стало тихо-тихо, как ночью на пруду.

Венка обомлел. Чтобы не видеть в окне безобразной дыры, машинально, по-девичьи закрыл лицо руками. Сейчас выйдут хозяева… Он не хотел! Скажет, что сегодня же выставит стекла в зимних рамах и принесет… Иначе где же его взять, стекло? Сейчас они выйдут… Хозяйка, наверное, будет кричать…

Венка ждал. У него уже не было сил, ждать…

Дом молчал. Только звякнул чуть слышно задвигаемый засов…

Глава третья

ОДИН

Венкина мать на завод не пошла, рассудив, что домохозяйке доверят только швабру. А цену себе Соня знала. «Шваброй пусть командует неумеха!» — заключила она и без особых сомнений устроилась на мельницу.

Разве женское это дело — таскать мешки? Однако такой порядок: не сумел заставить сдатчиков — носи на своем горбу. А как заставить, если зерно везут то старики хворые, то мальчишки голенастые, которые только в рост пошли? Им бы лето мячик погонять, в речке поплавать да молочка вдосталь… А тут — мешки по три пуда! Надорвутся — какие из них потом мужики!

Раз приехали так же вот, просо привезли. Господи, из-за телеги его чуть видать, возчика! Пиджак ниже колен, лаптенки разбиты. «Ты что, или пехом? — спросила. — Неужто лаптей не жалко?» — «Лапти, — говорит, — дело наживное! Коня, тетенька, надо беречь, а не лапти». И ведь еле уговорила отойти от воза, пока разгружала. Потом ушла за угол, где лопухи, и давай реветь. От жалости и к мальчонке этому…

Заработок на мельнице — слезы. Хотя и с хорошими деньгами не разбежишься: на прилавках — шаром покати, продавщицы только зенки продают да тыквенные семечки лузгают.

Все бы ничего — надорвалась, нутро будто болячка. Иной раз упасть бы в лопухи, да чтоб подольше не нашли. Ан, нет — паровоз под парами около склада! Машинист, креста на нем нет, матерщинник, лучше не связываться, но и тот плюнет — и вместе с бабами мешки с мукой в вагон таскает.

А где легче? В войну работа везде до седьмого пота. И никто ее за тебя не придет и не сделает.

Выпадали на мельнице и праздники. Мучная пыль штука вредная, куда хочешь пробьется. Как забьет механизмы, что те аж поскрипывать начинают, ток выключали. Пыль, где скребками, где щетками, — в берестяной туесок. Из нее разрешал директор лепешки печь.

Удалось однажды полакомиться и Венке.

Вот был обед! Лепешки, с пылу, с жару, горкой высились на выскобленном добела столе и по-домашнему надежно пахли хлебом. Женщины судачили без умолку и, кажется, не замечали гостя. А он и рад! Сначала стеснялся. Но мать, вся такая родная со своими гладко причесанными волосами и воткнутой в них давнишней-предавнишней гребенкой, ласково шептала:

— Ешь, Веня, ешь… Не робей…

Венка вспомнил было о сдобных булочках, которые мать пекла к пасхе и первомайским праздникам, но решил, что нет: тем, довоенным, булочкам далеко до нынешних лепешек! Булочки очень уж воздушные, проглотил — и не слышно. От лепешек, правда, на зубах подозрительно похрустывает, зато в животе тепло и уютно.

Однажды мать вернулась с работы раньше обычного. Достала из сундука теплое белье, стала штопать старенькую фуфайку. Венка учил уроки, и тому, чем она занимается, значения не придавал — мало ли работы по дому. Случайно взглянув, увидел — мать плакала. Спросил, обеспокоясь:

— Мамань, ты чего?

Соня проговорила дрогнувшим голосом:

— На Оку отправляют, сынок! Рвы против танков копать. Немец-то, слышь, с Тулы в обход Москвы собирается! Ты-то как, Веня? Не на кого мне тебя оставить…

— Что я, маленький! — обиделся Венка.

— Не такой уж и большой, — вздохнула мать и с горечью добавила: — А Прасковья вон Жилова откупилась! Справку дали, и что сердце, и что тяжелое нельзя…

— Как же так, мамань? — возмутился Венка. — Тетка Прасковья не старее тебя…

— Не знаю, сынок. Трудное это дело…

Откуда было знать Венке об участковом враче…

При эвакуации Вера Ивановна бросила все, успев положить в мужнин саквояж лишь самое необходимое. Податься ей было некуда, поехала к двоюродной сестре. Но та сама ютилась с ребятишками в махонькой заводской квартире.

Вера Ивановна не выдержала неудобств коммуналки и сняла комнатку в домике с садом у пожилых хозяев.

По вечерам, уткнувшись в провонявшую чужим духом подушку, горько рыдала. Весело жилось в Киеве! Шикарная квартира с ванной, поклонники, добрый и славный муж… Взамен — подумать только! — четверть буханки сырого, как глина, хлеба и мизерная ставка участкового врача.

Вера Ивановна осунулась, подурнела, округлости ее пышного тела опали как сугробы на весеннем солнце. Выкупая хлеб загодя, она к концу месяца осталась ни с чем, и дня через два голодной жизни решила с отчаянья устроить себе праздник, может, последний… Подкараулив, когда хозяйка ушла то ли на базар, то ли еще куда, проскользнула в горницу. Небритый хозяин подшивал около окна валенки. Конечно, он даже отдаленно не был похож ни на одного из ее поклонников, но откровенный ее замысел раскусил сразу.

— Ты эта… того… — Он испуганно замахал руками. — У нас этого добра у Ксюши сколько хошь! Хоть пруд пруди!

Вера Ивановна жалко, обессиленно заплакала от стыда и обиды и… попросила поесть. Хозяин поспешно отбросил валенок и, привычно и складно матерясь на войну и на всю эту проклятую жизнь, ушел за перегородку. Скоро вернулся и протянул Вере Ивановне большую еще теплую картофелину с лопнувшей кожуркой.

— Ты эта… того… поешь… А нам, — можа, спиртику?.. Болячки-то, небось, обмываешь? А ты больного не обмывай — сами заживут. Спиртику бы… А твое добро нам нашто? Я, вишь ли, того — к Ксюше привычный…

А на другой день, когда какая-то тетка попросила у нее справку об освобождении от тяжелого труда и сунула кусок сала, Вера Ивановна даже глазом не моргнула — взяла.

Вскоре тетка потребовала продления. Вера Ивановна, боясь разоблачения, выдала справки теперь уже и тетке, и ее здоровой, как гренадер, дочери. А они, оказывается, только тем и занимались, что спекулировали сахарином, мылом и чем придется.

В медицинской комиссии при военкомате, членом которой ее назначили, за ошибку в диагнозе можно было поплатиться головой, и она зря не рисковала. Но салом ее теперь было не взять. Предпочитала колечки, сережки, монеты с изображением российских венценосцев.

Когда стали посылать на строительство оборонительных сооружений, Вера Ивановна уже в первый день работы комиссии выписала не меньше двух десятков справок. Среди клиентов были и ее подопечные. Особенно понравилась ей Жилова. Уж очень та была щедра.

Утром Венка провожал мать. Он нес мешок с ее пожитками. Соня отплакала свое за длинную ночь, все передумала, и сейчас шла, как солдат в отступлении, не выбирая дороги. На плече, как винтовка, лопата.

По еще незаснеженной земле ветер перегонял жухлую листву. Тускло блестели покрытые льдом лужи. Мутнело холодное солнце.

Народ стекался на площадь. Строились в колонны. В колонне, где мать, одни женщины. В соседней, справа — парни и девчата из техникума. Слева — пацаны из ремесленного училища. Этих можно узнать без труда по телогрейкам и кокардам на шапках в виде сложенных крест-накрест молоточка и гаечного ключа. Стоят хмурые, важные, словно все теперь зависит только от них.

Перед трибуной, под бархатным знаменем — заводские. Там не толкаются, чтобы согреться, не играют «в жучка», как студенты. На всех новенькие брезентовые рукавицы, отчего у колонны нарядный вид. Позади полуторка, загруженная лопатами, кирками.

С краю разный люд: домохозяйки, старики, подростки. Шум, толкотня, как на базаре… Руководители колонн охрипли, созывая своих, и туда заторопился военный в заляпанной внизу шинели. Пора начинать.

На трибуне седовласый сутулый мужчина в легоньком не по погоде пальтишке подошел к микрофону. Постучал ноготком: в громкоговорителе щелкнуло. Колонны замерли, и Венка услышал, как плещутся на ветру флаги.

— Товарищи! Митинг, посвященный сооружению неприступного рубежа обороны столицы…

Мальчишки реденького оркестра вскинули трубы. Разорвал тишину «Интернационал». Венка — руки по швам. А с трибуны будоражит сердце кумачовый лозунг: «Все для фронта, все для Победы!» И до того он суров, лозунг, что хочется снять перед ним шапку. И грустно оттого, что вот не дорос, что самое главное сделают без него.

— Слово имеет… — загудело от напряжения в громкоговорителе. И вдруг — оборвалось! Охнула площадь…

Сбоку трибуны распахнулась дверь, выскочил, как ошпаренный, мальчишка. Вскинул в отчаянии руки к проводам. И все, от седовласого начальника до малограмотной домохозяйки с зазубренной лопатой, поняли, что на заводе в эту минуту опять забуксовал прокатный стан.

А на подстанции старичок-диспетчер, разобрав сквозь свист селекторной связи мат-перемат прокатчиков, перекрестился, рванул рукоятку рубильника — и побежал ток от городских кварталов по заводскому кабелю к стану.

Давно миновали окраину. Соня держала Венку за руку и уж в который раз повторяла:

— Хлеб выкупай после школы, когда почерствеет, тогда он сытней… Щи выноси на холод, чтобы не прокисли. Картошку расходуй по три штуки, а то сегодня густо, а завтра пусто! Ты меня слушаешь, Веня?

— Слушаю, слушаю… — тоскливо отмахивался тот.

— Хорошо бы курочек сберечь. С первыми капелями, даст бог, начнут нестись… Печку топи каждый день. Выхолаживать избу нельзя: весной запотеет. Что отец скажет, когда приедет? И учись, учись хорошенько!

А Венка думал не о хлебе и не о дровах, которых у них и в помине столько нет, чтобы топить каждый день, а о том, как разместить такую тьму народа? Пристанской поселок невелик, домов на всех, как ни крутись, не хватит. А река? Вон она какая: нет у нее конца. Таким же должен быть и ров. Это как же его выкопать?

Поднялись на пригорок. Впереди жирно чернели неровные квадраты вспаханных паров, золотились полоски стерни с пупырышками скирд соломы. А вдали сквозь дымку проглядывалась нежная зелень озимых. И настолько это было неожиданным, что передние ряды остановились. Опустил на землю древко знамени пожилой рабочий, подтолкнул локтем соседа: «Смотри!»

Не может человек знать, что обрадует его в следующий миг. Неожиданная встреча, или ветерок, пахнувший родным подворьем… Но всегда сладкой болью отдаются в душе воспоминания о детстве.

Если ты родом из города, то чаще, чем иное, вспоминается, может, колонка на перекрестке, торчащая из земли гусиной шеей, из которой ты пил, зажав ладонью струю, и осыпал себя в жаркие дни серебряными брызгами. Или слышится перезвон старенького трамвая на повороте; под его колеса вы загодя подкладывали охотничьи пистоны и замирали от восторга в ожидании пулеметной, как в кино, трескотни.

Если же ты из деревни, то вспоминаешь, верно, крутые сугробы кочанной капусты вдоль завалинки да веселый перестук тяпок в погожий осенний денек. Или видится длинноногий теленок с белой звездою на лбу, привязанный к колышку на бархатной лужайке.

Это не главное, откуда ты родом. Если в суете не забыто детство, то в разгар лета, отведав — нет, не свежего яблочка или иного благородного фрукта, а простой картошки с прозрачной кожуркой, ты непременно почувствуешь себя счастливей, чем накануне.

Ныне, проезжая в скором поезде или быстрой машине мимо зазеленевших озимых, ты непременно припомнишь, как когда-то стоял с молодым отцом на краю укутанного снегом поля с неровными, словно прорехи, островками изумрудной травки, как отец, странно волнуясь, говорил незнакомо о земле и хлебе.

С пригорка видать: по полям, по чуть приметным тропам из ближних деревень, как ручьи к речке, стекаются к столбовой дороге люди. У каждого в руке узелок, на плече лопата.

За недалеким взгорьем с нарядной, как невеста, церквушкой — Ока. Все — туда: там рубеж, за которым Москва…

Дрова кончились. Ордер, выданный им, как семье фронтовика, лежал в голубой конфетнице. Дров не было и на городском складе. Объяснили, что все уходит на завод.

Венка выбил в заборе звено. Доски, однако, сгорали как порох. «Так и на неделю забора не хватит!» — подумал.

Оставалось последнее: разобрал потолок коровника, снял бревна верхнего венца, кур перевел в закуток.

Дома старался быть меньше. Дома постоянно хочется есть. При виде одного пузатого буфета — хоть реви! Открой, бывало, любую дверцу, и — на тебе: то пряник, то пирожок. А теперь, когда к нему приближаешься, он лишь нахально позванивает посудой.

Вечером Венка растоплял печку, разжигал самовар. На ужин — кружка кипятка. Он убедился: вставать приятней пусть голодным, но в тепле, чем сытым, но в холоде.

Беспокоили куры. Последние дни Венка кормил их капустными листьями. Вот уж, действительно, повезло! Когда военные закончили выгружать капусту, к вагону, как пчелы на мед, сбежались пацаны с соседних улиц. Венка, укрывшись от ветра, снял рубашку, завязал узлом воротник. Получилось вроде мешочка, куда он и стал складывать листья. Из тех, которые почище, два раза варил щи. Остальное — курам. Листья сдабривал сушеными яблоками. Прошлой осенью тетка привозила из деревни на компот. Про них забыли. Яблоки пересохли, от долгого хранения были тронуты червем. Но куры охотно их клевали.

В то утро он высыпал в корытце последнюю горстку.

Вернувшись из школы, заглянул в закуток. Обычно куры рвались на свет, хлопая крыльями и подминая друг друга. На этот раз только одна, самая маленькая, бочком-бочком вышла из угла и, вытянув шею, уставилась на Венку немигающим глазом. Остальные ничком лежали на земле. Петух неудобно приткнулся грудью к корытцу. Венка тронул его, и тут же отдернул руку, испугавшись закостенелости.

В растерянности выбежал на улицу — ни души! Надо же — спросить не у кого: как быть, что делать с курами, ведь они, возможно, еще живые. Вспомнил про Мурзилку. Подошел к палисаднику соседей. Свистнул.

— Сколько, говоришь, они у тебя тут проживают? — спросил Мурзилка деловито, когда вошли во двор. — Дней десять? Да-а-а… Хорош хозяин! Без насеста, на голой земле да еще на таких харчах — двух дней им достаточно. А они, видишь: десять держались! Закаленные… Как ты их закалил, а? Расскажи, Венка?..

Венка промолчал и стад на ощупь ловить уцелевшую курицу. Та громко и бестолково закудахтала.

— Кровь пустить надо, пока живая, — посоветовал Мурзилка.