Кремль 2222. Петербург

Вдобавок позади нас тихонько хлопнуло. Ага. Это в фильмах гранаты рвутся со спецэффектами, словно в том месте, куда они упали, еще дополнительно пуд тротила сдетонировал. А в жизни взрыв РГД-5 это относительно негромкий хлопок с порой удивительными последствиями. Например, сейчас ветер, дувший в нашу сторону, донес до нас приглушенные вопли. То есть, сработал мой нехитрый сюрприз. Значит, теперь преследователи будут идти по тропе, крайне тщательно глядя под ноги, – потому я вторую растяжку и не поставил, экономя ценный боеприпас. Надо же, как их зацепило по самолюбию, ночью все же поперлись в лес, чтобы настичь подлых рэкетиров, то есть нас. А могли бы просто плюнуть и пойти спать. Глядишь, и собачки были бы целы, и никто б не пострадал от моего коварства…

Я усмехнулся своим мыслям, одновременно ускорив шаг. Хихикать все-таки лучше в безопасном месте, а сейчас тропа вождя пролетариата больше напоминала ловушку, из которой очень хотелось выбраться как можно скорее.

В общем, примерно полчаса мы шли молча, сосредоточенно глядя вперед, готовые немедленно отразить любую попытку нападения. Признаться, на свой ППС я не особо надеялся, при призрачном свете лишайников разглядев на ствольной коробке глубокие вмятины, оставшиеся от крысопесьих зубов. Я уже ничему не удивляюсь, даже тому, что местные мутанты своими пастями могут помять автомат. Я теперь только способен благодарить судьбу за то, что еще жив, остальное принимаю как данность…

Тем временем потихоньку начало светать. Если честно, красивое зрелище – идешь себе по эдакому фантастическому лесу с живыми ветвями, а впереди понемногу разгорается восход. Будь я поэтом, глядишь, прям на ходу сочинил бы что-нибудь, сдавливающее горло и выжимающее слезы, словно петля-удавка. Но я не поэт, потому как в таких случаях думаю о том, что наши силуэты для преследователей на фоне восхода словно ростовые мишени. И желание у меня одно – побыстрее сменить дислокацию, ибо в качестве ходячего тренажера для стрельбы я себя чувствую крайне неуютно.

Как известно, если чего-нибудь очень сильно хочешь, оно с тобой обязательно случится. Вот и сейчас, словно повинуясь моему желанию, живой лес начал понемногу расступаться, и на фоне нездорово-желтушного горизонта нарисовалась довольно угрожающая картина.

Это было деревянное укрепление на границе леса и пустоши. Весьма солидное, построенное на совесть. Сразу видно, схема простая, древняя и весьма надежная. Вековые деревья срубили, очистили от веток и вкопали двумя параллельными частоколами пятиметровой высоты. Пространство между получившимися рядами бревен засыпали землей, утрамбовали ее как следует – и вуаля, готова стена, которую нахрапом, без осадных приспособлений взять довольно проблематично. Тем более, что на стене во все стороны топорщатся стволы в обрамлении стальных противопульных щитов. Где самодельных, а где и полицейских, высверленных посередине. Такой вот симбиоз средневековых фортификационных технологий и, на первый взгляд, вполне себе годного автоматического огнестрела. Чем ближе мы подходили к укреплению, тем больше крепла во мне уверенность, что все, абсолютно все эти стволы – новые, будто их только что достали с консервации, стерли смазку и водрузили на стену…

Словно прочитав мои мысли, Анья сказала:

– В Новоселках живет сильный Мастер полей. Любой предмет запросто восстанавливает до временной точки создания. Поэтому товар у местных торговцев всегда самый свежий. Любое древнее дерьмо, которое рабы найдут на свалке, они мигом превращают в продукт наивысшего качества.

«Все-таки рабы», – сделал я себе мысленную пометку, а вслух спросил:

– Тогда что же им нужно на обмен, если у них все есть?

– Оружие, патроны, военное обмундирование, – отозвалась Анья. – И золото с серебром. Все то, что нельзя найти на свалке.

Логично. Получается, что мы для этих новоселкинских прямо как рождественские деды морозы с подарками, бери и потроши, с их-то артиллерией. Остается надеяться только на кодекс торговой чести или что там еще может быть у людей, имеющих такое вооружение.

Правда, когда мы подошли поближе, я понял, что насчет «людей» немного погорячился.

У стены, само собой, имелись массивные, очень широкие ворота, а также ведущий к ним подъемный мост, перекинутый через ров. Понятное дело – землю копали для стены, вот само собой и получилось дополнительное защитное сооружение. Но не оно привлекло мое внимание, а большой жестяной щит, прибитый рядом с воротами.

Когда-то это был агитационный плакат, изображающий жизнерадостную семью – мускулистого мужика, грудастую блондинку и пару их розовощеких разнополых отпрысков. Само собой, плакат когда-то к чему-то призывал, но сейчас оригинальные тексты были тщательно зачищены, а на их месте красовалась надпись, намалеванная кроваво-красной краской: «Хомо праход заприщен! За папытку прахода – нимедленная смерть!» Для усиления эффекта той же краской неграмотный создатель сего шедевра размашисто перечеркнул старательно веселящихся персонажей древней агитки.

Сейчас деревянный мост был опущен, ворота открыты, мол, входи кому не лень. Но как только мы вышли из леса, в воротах немедленно нарисовались три весьма колоритные фигуры, вооруженные до зубов. Причем одного взгляда на этих персонажей хватило, чтобы понять – «нимедленная смерть за папытку прахода» им-то уж точно не грозит.

Один, самый здоровый, упакованный в сапоги, просторные штаны и разгрузку, одетую на голое тело, смахивал на двухметрового стероидного качка, с которого содрали всю кожу. Эдакая гора красного, волокнистого мяса с пулеметом ПКМ наперевес и огромным мачете, висящим на поясе.

Второй, в новехонькой «флоре», наверняка еще хрустящей на сгибах, держал в перепончатых лапках компактный и при этом весьма эффективный автомат «Вихрь». На поясе – кобура вроде как с «Береттой», из-за голенища безразмерного берца рукоять ножа торчит, а из воротника флоры – башка. Лягушачья, со слабым намеком на человеческие черты. Глаза навыкате, без бровей и ресниц, безгубая пасть от одного ушного отверстия до другого. И нос. Вполне себе нормальный, человеческий, с горбинкой.

Но третий, который впереди ковылял, наверняка был среди этих уродов за главного. Потому как они по сравнению с ним казались вполне себе нормальными хомо сапиенс. По крайней мере, они хотя бы симметричными были. А вот их вожака будто слепили из темно-желтого воска, потом расплавили наполовину, потом передумали, собрали всё в кучу, налепили на скелет как попало и так оставили. В общем, в нашу сторону направлялась жуткая мешанина из плоти пергаментного цвета, из которой торчали два характерных «Кедровых» ствола и один внимательный глаз, расположенный примерно на том месте, где у людей положено быть левой щеке.

Троица остановилась по одну сторону короткого моста, загораживая нам проход, мы – по другую.

– Стало быть, кто такие? – вопросил одноглазый.

– Люди, – коротко бросила Анья.

– Вижу, – кивнул одноглазый верхней частью себя. Похоже, говорил все-таки он, хотя я никак не мог взять в толк, чем именно он это делал. – Тебя – вижу. Его – не уверен. Он похож на хомо.

– Ты тоже похож на хомо, которого съели, переварили, а потом извергли наружу, – довольно нахально парировала Анья. – Но ведь ты – не хомо.

Над мостом повисла напряженная пауза… Я бы, например, на месте моей спутницы не стал так шутить, так как не знаю способа, как можно спастись от четырех стволов на расстоянии пяти метров, если те начнут палить одновременно. Но, видимо, в этих местах нахальство было не вторым, а первым счастьем, потому что одноглазый внезапно рассмеялся – если похлюпывания и подергивания его несуразного тела можно было так назвать. Следом за начальством заквакала-захихикала его пристяжь.

– А ты веселая, белоглазая сестра, – выдал предводитель троицы, вдосталь нахлюпавшись. – Но, стало быть, закон есть закон. Мы не можем считать братом того, кто так похож на хомо, пусть даже он и не пахнет, как хомо.

«Ничего себе, – подумал я. – Надо срочно записаться в мутанты и разыскать в их гадюшнике душ с горячей водой. Или хотя бы бадью и колодец. А то уже после всех своих геройских приключений, несмотря на относительно недавнюю помывку, воняю за пять метров так, что даже муты не могут разобрать, чем это от меня несет».

– Он со мной, – отрезала Анья. – И он готов доказать, что не имеет отношения к презренным выродкам.

Я не успел ничего сказать, как предводитель троицы радостно хлюпнул, а его единственный глаз замаслился, словно в предвкушении изысканного удовольствия.

– Отлично! – воскликнул он. – Но учти – если твой спутник окажется хомо, ты, стало быть, будешь изгнана из Новоселок за обман, а все твое имущество конфисковано. Вы можете перейти через мост, но, пока мы не получим доказательств, все ваше оружие придется сдать. Только люди имеют право носить его на территории нашего города.

– Не спорь, – прошептала Анья мне на ухо. – Все равно у нас нет другого выхода.

Ну, я и не стал спорить – вряд ли какие-либо слова смогут перевесить молчаливую аргументацию четырех стволов, нацеленных точно тебе в брюхо.

«А ведь у них реально все, как у людей, – думал я, идя бок о бок с Аньей по направлению к воротам. «Каждый урод считает себя человеком. И чем больший он урод, тем крепче его уверенность».

* * *

Изнутри Новоселки представляли собой неожиданно продуманное поселение. Два десятка больших и длинных бревенчатых домов, смахивающих на бараки для зеков, были построены в четыре ряда с очень небольшими промежутками между стенами. Понятное дело, в любой крепости на счету каждый сантиметр площади… Кроме площади. Такая вот тавтология. Как бы тесно ни было внутреннее пространство укрепления, под центральную площадь всегда стараются выделить максимум пространства.

Ход стратегически обоснованный – в основном, в центр крепости летят заряды осадных орудий, бьющих навесом. Плюс если враг ворвется внутрь, какое-то время его будет очень удобно обстреливать из домов, ютящихся возле крепостных стен. Но все-таки главное предназначение площади другое. Прежде всего, это место для решения насущных вопросов и для развлечений, без которых любому живому существу довольно быстро захочется сдохнуть со скуки.

Вот и сейчас из домов на площадь почти сразу вывалилось неслабое количество невообразимых уродов, многие из которых, на мой взгляд, были просто нежизнеспособны. Что, впрочем, не мешало им подпрыгивать на месте, пытаясь разглядеть нас с Аньей из-за спин более высоких соплеменников и потирать кривые лапки в предвкушении бесплатной развлекухи.

Только из дома возле северной стены, стоящего особняком, никто не вышел. Был тот дом покороче остальных, повыше чуть ли не вдвое и сложен – сразу заметно – из гораздо более тщательно ошкуренных бревен. Понятное дело, резиденция местного короля, правителя, короче, хрен знает как тут у них называется главный урод. Подозреваю, мой одноглазый конвоир он и есть, судя по тому, как уважительно кланяются ему его соплеменники.

– Граждане Новоселок! – возопил он, когда мы всей компанией достигли центра площади и остановились. – Братья и сестры! Сегодня, стало быть, в наш дом пришли двое – сестра и ее спутник, подозрительно похожий на хомо. Все мы знаем, что презренные человекоподобные не способны даже постоять за себя, не говоря уж ни о чем ином.

Толпа одобрительно загудела.

«Ишь ты, как заворачивает, сволочь, – подумал я. – Ну да ладно, разберемся, кто из нас на что способен. Хорошо, что хоть Анью не приняли за… хммм… хомо, благодаря ее глазам».

– Все мы, стало быть, знаем закон. Все мы чтим наши правила, благодаря которым Новоселки живут и будут жить вечно, – продолжал надрываться одноглазый, а его спутники тем временем продолжали внимательно следить за нами, держа нас на мушке. Излишняя предосторожность. Мигни этот горластый кусок дерьма, и нас тут же обглодают до скелетов, вон как некоторые облизываются, аж слюна из пастей капает…

– И сейчас я предлагаю нашему лучшему бойцу испытать того, кто считает себя человеком. Пусть, стало быть, Высшие решат, правда ли это или же наглая ложь! Свобода и справедливость!

«И тут Высшие, – мысленно усмехнулся я. – Блин, во всех мирах как только кто-то хочет загнобить кого-то более слабого, по крайней мере с виду, так сразу к этому делу приплетаются боги – мол, мы тут ни при чем, это воля высших сил. Кстати, лишнее доказательство их отсутствия: на их месте я бы за такое давно надавал по шее почитателям, любящим по малейшему поводу переводить стрелки на своих покровителей».

Однако в следующий момент мне стало не до теологически-философских размышлений. Потому, что высокие двери высокого дома распахнулись и наружу шагнуло… нечто.

Рост – метра два, не меньше. Голова на длинной, мускулистой шее обычной человеческой формы, но ни глаз, ни носа нет. Вместо них гладко, только длинная кожистая складка на месте рта. И уши. Большие, заостренные кверху и гофрированные внутри, как у летучей мыши. Чуткие, шевелятся, малейший звук ловят. В общем, жуткая голова.

А тело – и того хлеще.

Наверное, родиться все-таки двое должны были, а получился – один. С двумя телами, одно из которых оказалось впрессованным в другое, крест-накрест, как оперение стрелы. Причем на удивление симметрично. Два торса, растущие одно из другого, четыре руки, четыре ноги. Эдакий живой подсвечник для ушастой головы-яйца. Но и это еще не все. Конечности твари были длиннющие, и каждая с четырьмя суставами, будто к плечам монстра присобачили по китайскому многосекционному цепу. Но в данном случае руки-цепы оканчивались здоровенными кистями, пальцы которых венчали крепкие и длинные раздвоенные когти, напоминающие окостеневшие языки змей. А четыре ноги чудовища оканчивались самыми настоящими копытами, над которыми торчали длинные шпоры, наподобие петушиных, только длиной сантиметров по двадцать каждая.

И, что самое интересное, двигался этот с виду нежизнеспособный урод на удивление проворно. Кожаные локаторы на его башке шевелились каждый сам по себе, сканируя обстановку, а растопыренные когтистые лапы шарили по воздуху, словно щупая его. Я тут же обратил внимание, что ладони у слепого урода очень гладкие и нежные. Похоже, он ими тепловые волны ловит и тем самым, вкупе со звуками, улавливаемыми ушами-локаторами, рисует себе вполне живенькую картину окружающего мира.

Толпа немедленно расступилась, образовав большой круг. В центре остались я, Анья и урод.

– Ты уйди, сестра, – подал голос одноглазый. – Испытание только для твоего спутника.

Девушка не сдвинулась с места.

– Мы пришли вместе, и если уйдем, то тоже вместе, – процедила она сквозь зубы. – Если вы не доверяете ему, значит, не доверяете мне. Так что получается, это испытание для двоих.

– Это испытание для меня, – негромко произнес я. – Иди.

И, увидев, как она упрямо поджала губы, добавил:

– Ты будешь только мешать.

Она метнула на меня взгляд, в котором удивление быстро сменилось негодованием.

– Как знаешь, – бросила она и, повернувшись ко мне спиной, пошла по направлению к колышущейся толпе.

Вот и хорошо. Когда хочешь, чтобы женщина сделала что-то правильно, иногда нужно ее обидеть. Потом можно извиниться, но это – потом. Просто иначе она будет настаивать на своем вместо того, чтобы подумать. Например, как сейчас, насчет безопасности. Своей. И моей. Ибо мутанты хотят, чтобы я дрался с их уродом, и никакие другие расклады их не устраивают. И я буду драться, так как нет у нас другого выхода. Хотя, если честно, не очень представляю, как можно голыми руками завалить эдакого монстра.

– Бой! Убей его, Ярго! – крикнул одноглазый и неожиданно ловко метнул в меня какой-то шарик. Вот ведь сука какая! Я рефлекторно увернулся, и шарик, еле слышно звякнув, упал на землю. Вот оно как. Маркер. Если б этот колокольчик ударился об меня, ушастый моментом бы сориентировался, где я стою. Впрочем, и так получилось нормально.

Лысый Ярго растопырил лапы и метнулся вперед, на звук. Мне ничего не оставалось, как отпрыгнуть в сторону и уйти в перекат. На мой взгляд, красиво получилось, мягко, почти неслышно, но у слепого урода были свои представления насчет совершенства моих движений. Сориентировался он мгновенно, ударив ногой по тому месту, где я находился долю секунды назад. Костяная шпора распорола землю, прочертив на ней нехилую борозду… и застряла, зацепившись за какой-то корень.

Монстр дернулся, корень лопнул, но я все-таки успел ударить каблуком по голени, как раз над копытом. Голень она кость чувствительная для любой живой твари, у которой таковая имеется.

По ощущениям будто в стальную балку ботинком саданул, аж голеностоп онемел слегка. Человек бы мигом от такого удара на пятую точку грохнулся, а лысому подсвечнику хоть бы хны. Только складка на башке чуть расширилась, и из нее раздалось леденящее кровь шипение.

Ага, не нравится!

Однако злорадствовал я рано. Все-таки многосуставная конечность есть оружие непривычное, прежде всего – для противника. То есть, для меня.

Когтистый кулак прилетел откуда-то сбоку. Я попытался увернуться, уловив боковым зрением смазанную тень, но получилось это у меня неважно…

Удар был тупым, будто киянкой по черепу съездили. Меня снесло с места, как пушинку, – от такого удара по черепу устоять сложно. Попади лысый на три пальца пониже, в висок, – и всё, считай отходился один снайпер по параллельным мирам. Но, видимо, мой пинок по голени его слегка дезориентировал, вот и попал он по верхней части черепа.

Как шея выдержала эдакую затрещину – не знаю, видать, накачалась за столько лет, таская мою дурную голову. Но выдержала, только все мышцы ее заныли разом, словно канаты под непомерной нагрузкой. И, конечно, в башке загудело мама не горюй, и перед глазами всё поплыло, как положено при хорошем нокдауне. Но утоптанная площадка не ринг, и за десять секунд, при спортивных нокдаунах положенных, лысый Ярго меня запросто раздергает на антрекоты. Так что, несмотря на колокольный гул в голове и расплывчатую картину мира, я бросился в единственном направлении, куда в подобной ситуации имеет смысл бросаться, – в ноги мутанту, прям под его копыта.

Я не ошибся. Видимо, мой противник привык, что охваченные ужасом жертвы пытаются убежать от него, а не наоборот. Вследствие чего у Ярго возник секундный когнитивный диссонанс. Иными словами, подвис он немного, и даже слегка попятился – мало ли на что способен этот ненормальный, у которого после удара по кумполу наверняка мозги съехали набекрень.

Он был недалек от истины. Сейчас я вообще окружающую реальность воспринимал словно в тумане, в котором напрочь утонули страх, инстинкт самосохранения, трезвый расчет и прочие полезные рефлексы. Хотелось мне сейчас только одного – рвать этого гада, а дальше хоть трава не расти. Иными словами, разозлил он меня сильно. Не люблю я, когда мне стучат в череп всякие уроды, причем так больно. И ради праведной мести готов на многое.

Ярго махнул лапой с растопыренными когтями – видать, решил, что со мной надежнее не боксировать на потеху публике, а сразу переходить к расчлененке. Но сделал он это как-то неуверенно, будто все еще пребывал в раздумьях насчет способов моего уничтожения. А вот это он зря. В скоротечном ближнем бою думать вредно, в нем действовать надо. Думать же полезно до него – на тренировках, например, – и после него. Если, конечно, останется чем думать.

Вот я и поднырнул, не долго думая, под летящую лапу, ухватился за нее, дернул вперед, вытягивая, после чего крутанулся на месте, выворачивая жилистую конечность так, чтобы она оказалась у меня под мышкой.

Излишне говорить, что лысый не ожидал от меня такого пируэта. Я и сам не думал, что получится, – все-таки здоровущий мутант это не спарринг-партнер, с которым ты на ринге хитрые связки отрабатываешь. И та, которая у меня вылетела сейчас на рефлексах, по идее, сложная штука, из тех, что получаются далеко не всегда. Но после удара в череп организм порой способен на чудеса, одно из которых, например, сейчас получилось – поймать огромного, четырехлапого, копытного мутанта на локтевой захват, за которым следует простое движение: руки резко вверх, а центр тяжести – вниз.

Был бы это хороший человек, намеревающийся просто набить мне морду, я б, честное слово, только дал боль, положил неразумного на землю и слегка придержал, чтоб он остыл маленько. Но лысый имел точную установку убить меня, поэтому я не церемонился.

Послышался хруст, будто кто сухую ветку об колено сломал. А следом взвыл Ярго, да так, будто у меня над ухом кто-то армейскую сирену врубил. Мать твою, сволочь горластая! Хотя понять мутанта можно – сломанный сустав это очень больно.

Его растопыренная лапа повисла плетью, но в мою сторону летели еще две. Так раздосадованный дачник убивает назойливого комара. Хлоп меж ладонями, и от того мокрое место. Но я ж не тупое насекомое, к тому же от вопля лысого у меня в голове даже немного прояснилось. Гудеть она не перестала, но туман перед глазами стал немного прозрачнее, и осознание того, что сейчас будет, пришло неожиданно четко. Практически одновременно вместе с нестандартным решением проблемы.

Сломанная конечность мута все еще безвольно лежала у меня в руках, словно дохлая, изломанная змея, только скрюченные пальцы с раздвоенными когтями судорожно сокращались. И тогда я, совершенно неожиданно для себя, вскинул вверх эту искалеченную лапу, при этом одновременно приседая.

Хлоп! Смачный удар ладони об ладонь, хруст ломаемых костей и новый крик боли слились в один звук. Ярго орал, явно боясь разлепить огромные лапы, между которыми торчали скрюченные, изломанные пальцы. А еще оттуда толчками брызгала зеленоватая кровь – похоже, мутант не только расплющил себе кисть сломанной руки, но и серьезно повредил нежные ладони двух других о собственные сломанные кости.

Но я прекрасно помнил о том, что любая, даже очень сильная боль имеет свойство притупляться, а на ее место приходит ярость. Поэтому стоило поторопиться, дабы закрепить успех.

Ну, я и закрепил, не долго думая со всей дури саданув каблуком по той же самой голени. Два раза по одному и тому же месту – что в драке может быть хуже? Ну разве что выбитый глаз или разбитые в кашу гениталии.

В ноге Ярго хрустнуло, похоже, треснула кость. Мутант захлебнулся собственным криком, вздрогнул всем телом – и медленно завалился на бок. Всё. Болевой шок. Как при обычном боксерском нокауте, мозг просто отключил тело, как предохранитель вырубает сложный прибор при перегрузке, дабы тот не сгорел к чертям крысособачьим.

Над площадкой повисла тишина. Правда, ненадолго.

– Стало быть, человек победил человека, – без особой радости выкрикнул одноглазый. – Хомо не умеют так драться. Это, несомненно, наш брат по крови и разуму.

Толпа не возражала. Ей, в общем-то, было по барабану, кто я и что я. Она собралась на площади ради зрелища, она его получила. Остальное – не ее дело. Шоу окончено, можно расходиться по своим делам.

Я сделал пару шагов в сторону – хрен его знает, вдруг монстр резко очнется и прыгнет – и опустился на землю. Бой окончен. Наступила реакция. Все-таки, по черепу Ярго приложил меня неслабо. Нокдаун как минимум, следом за которым чуть позже обязательно придет тошнота и тупая, нудная головная боль. Сейчас же просто ноет то место, где медленно набухает шишка. И слабость медленно разливается по телу, противная и липкая, словно паутина…

Кто-то уже тащил Ярго в сторону высокого дома, но основная масса мутов разбредалась помаленьку по своим делам. Краем глаза я отметил, что и одноглазый со своей пристяжью, потеряв ко мне интерес, направляются к воротам. Ладно, хорош рассиживаться. Лучше уже не будет, скорее, наоборот. Надо встать… Так, а где же Анья? Она вроде говорила, что здесь можно обменять не нужные нам трофеи на что-то более насущное…

– Свобода и справедливость!

Крик, разнесшийся над площадью, был зычным, раза в два помощнее воплей одноглазого. Муты, задумчиво расползающиеся по своим баракам, разом замерли, повернув головы в сторону кричавшего. Как ни погано мне было, но я сделал то же самое, едва не застонав при этом, – шея, принявшая на себя роль амортизатора при ударе, теперь болела не на шутку.

От ворот прямо ко мне шли пять человек. В смысле, вполне себе нормальных людей, не мутантов. У каждого на ремне знакомый автомат ППС-43, все запакованы в «лиственный лес» и кирзовые берцы. И при этом две рожи лично мне хорошо знакомы – мои недавние пленники, торжествующе-недобро скалящиеся подгнившими зубами. На краю площади автоматчики остановились, по-прежнему не сводя с меня глаз.

– Мы рады видеть у нас в гостях брата из сестрорецкого укрепления, – довольно кисло произнес одноглазый. – Но почему ты кричишь о свободе и справедливости? Неужто кто-то посмел, их нарушить на нашей земле?

– Вот этот урод посмел, и его шлюха, которую он таскает с собой, – ткнул в меня пальцем один из знакомых мордоворотов. – Это он нас связал, а потом обобрал до нитки. И собачек наших поубивал.

Я стиснул зубы и встал на ноги. Проклятая слабость… И та, что сейчас разливается по телу, и та, что имеется у меня внутри. Нормальный романтик ножа и топора забрал бы выкуп, после чего прирезал пленников – и концы в воду. Чтоб, например, некому было опознать тебя, если вдруг что. Теперь же отвертеться будет непросто, несмотря на неодобрительные взгляды, которые кидают мутанты на «лиственных» – или «забетонированных», теперь уж не знаю даже, как величать погоню, все-таки настигшую нас.

Однако речь обделенного мной амбала у присутствующих сочувствия не вызвала, и прежде всего – у предводителя «лиственного» отряда. Среди преследователей он был самым невысоким, можно сказать, невзрачным с виду. Лицо морщинистое, лет на шестьдесят, но волосы черные, как деготь, стриженные ежиком. И глаза такие же черные, немигающие, словно бездонные дырки в черепе, заполненном маленьким Полем смерти. Вот этот мужичок не оборачиваясь незаметно так ткнул локтем назад – и амбал согнулся, ловя ртом воздух, а остальные отступили на шаг. Правильно. И уважение показали таким образом, и солнечные сплетения свои обезопасили, чисто на всякий случай. Хотя такой дядечка если что и с ноги не глядя саданет, как лошадь копытом. Мне одного взгляда хватило на его движение, чтобы понять – мужичок этот боец более чем серьезный.

Пока его подчиненный стоял, согнувшись в поклоне, держась за брюхо и пытаясь вдохнуть, вожак сестрорецких внимательно смотрел на меня. А я – на него, изо всех сил фокусируя непослушное зрение. Так вот, значит, кто так нагло вещал из бункера. Ладно, дядя. Я, конечно, сейчас не в лучшей форме, но мы еще посмотрим, кто кого. И ты это понимаешь, судя по тому, как меня взглядом меряешь.

– Так, стало быть, чего ты хочешь, уважаемый Мард? – прервал затянувшееся молчание одноглазый. – Этот человек только что доказал, что он с нами одной крови. И если ты считаешь, что он забрал твою собственность, то способ доказать свои слова перед Высшими существует только один.

– Поединок, – усмехнулся вожак сестрорецких по имени Мард, снимая с плеча автомат и передавая его ближайшему амбалу. – Да без проблем. Если выиграет он, то я снимаю все претензии к нему. Но если выиграю я, то он и его сучка становятся моей собственностью. При этом в любом случае я щедро компенсирую Новоселкам причиненное неудобство.

– Конечно, сосед, стало быть, о чем разговор! – обрадованно воскликнул одноглазый, слегка взгрустнувший после моей победы. – Воля Высших священна, и в Новоселках всегда рады помочь тем, кто ищет справедливого суда!

Ну да, конечно. Справедливость так и прет. Не успел прийти в себя после одного боя, и тут же – второй. Ладно. Мужичок, конечно, резкий, но по сравнению со мной слегка дохловат. Попробую использовать преимущество в массе. Если собрать все оставшиеся силы и ударить мощной серией, не затягивая боя, в расчете на скоростной натиск, то есть реальный шанс закончить это судилище в свою пользу.

Мутанты, заинтригованные происходящим, мгновенно вернулись на свои места, образовав плотный круг. Глаза горят, у некоторых слюни из пастей, как из сломанных водопроводных кранов, капают в предвкушении зрелища. Н-да, и правда немногим они отличаются от нас. Люди и люди, только что уроды, каких поискать.

Между тем мужичок спокойно так встал в дальнем углу площадки, не отрывая от меня немигающего взгляда. Интересно, чего это он так пялится, чай, я не баба. Хотя это, конечно, его дело. Пусть поглазеет перед феерическими трендюлями, на которые я себя уже достаточно накрутил. Боль побоку, тошнота – туда же. Это наше, это мы умеем, когда надо, всю гадость внутрь себя загнать. Конечно, после боя все это вернется с удвоенной силой, но это будет после. А пока что я готов, совершенно точно готов вершить справедливость в рамках этой утоптанной площадки. Тем более, что это нужно не только мне.