Помоги проекту - поделись книгой:
— Что с Никитиным, товарищ генерал?
— Он, кажется, остался без глаз.
— А этого взяли?
— Нет! — резко сказал Дорохов.
Кажется, все продумал, взвесил, рассчитал, и вот одна недосказанная фраза и — провал операции. Ведь инструктировал же: «Никакого шума, в случае крайней необходимости брать без всяких звуковых предупреждений, быть немыми... — думал он. — Да кто предполагал такой оборот!» Это была попытка оправдаться перед самим собой. Но Дорохов тут же отбросил ее. «Должен был предвидеть все! А теперь что? Опять клочок этой желтой кожи, несколько погнутых дюралевых трубочек, яма в лесу на месте взрыва — это актив и два офицера, опытных оперативных работника, выведенных из строя, упущенный шпион, неизвестность его намерений — пассив». Дорохов поморщился: баланс операции был не в его пользу. Опять вспомнился лоскут кожи с фланелевой, подпаленной немного подкладкой.
— Чертова кожа! — сказал он вслух.
Заметив, что Громов смотрит на него, Дорохов наклонился и спросил:
— Как вы себя чувствуете?
— Ничего, товарищ генерал, рука немного ноет и шум в голове. Остальное, кажется, в норме. — Он слабо улыбнулся.
— Вот и хорошо, а у Никитина дело сложнее. Выздоравливайте — ждет работа. — Дорохов поднялся и протянул Громову руку. — Выздоравливайте.
Из палаты генерал отправился к главному врачу. Никитина ему посоветовали не тревожить, он был в тяжелом состоянии. Один глаз был поврежден осколком, второй очень сильно засорен землей. Кроме того была пробита лобная кость. Он лежал в шоковой палате.
— Как наши раненые? — спросил Дорохов у главного врача.
Главврач, пожилой полный флегматик, пожал плечами:
— Что касается э... э... Громова — его выпишем через недельку, в основном, — контузия. А другого вот...
— Никитина, — подсказал Дорохов.
— Никитина... пока трудно сказать. Будем надеяться на благоприятный исход, но пока положение опасное. Сегодня соберем консилиум.
Вечером генерал писал докладную записку:
«...В это время второму оперативному работнику — Громову пришла мысль о закладке нарушителем мины, и он попытался остановить действия Никитина. Как говорил сам Громов, он хотел сказать: „Стой! Нужно копать осторожней“. Но как только было произнесено первое слово, тотчас последовал взрыв. Оперативные работники ранены, Никитин — тяжело, Громов — легко. Раненые госпитализированы. Нарушитель скрылся в неизвестном направлении. Розыски его начаты спустя семь часов после случившегося.
Прилагаю заключение технической экспертизы:
„Имея в виду описание условий, при которых произошли взрывы, изучив детали неизвестного оборудования, обнаруженные на местах взрывов, техническая экспертиза установила, что:
а) в одежде, напоминающей жилет, между кожаным верхом и фланелевой подкладкой, в той части ее, которая находится между лопаток, был вмонтирован в эластичной влагонепроницаемой оболочке из полимеров заряд взрывчатого вещества, снабженный микроэлектрофонным реле;
б) микроэлектрофонное реле было настроено для реакции на определенные звуковые комплексы, независимо от частоты колебаний и силы звука. В данном случае все описанные взрывы произошли от звукового комплекса, образующего слово „стой!“, при котором реле получило команду для соединения контактов взрывателя;
в) не исключена возможность настройки мпкроэлектрофонного реле сразу на несколько комплексов“.
Жду ваших указаний.
Услышав взрыв, Вебер, словно отброшенный сильной пружиной, прыгнул в сторону и, выхватив из бокового кармана пиджака бесшумный пистолет, приготовился к обороне. Но вопреки его ожиданию из ближних кустов не выскочили повизгивающие от нетерпения ищейки и разгоряченные погоней пограничники.
Ни топота сапог, ни лая собак — мертвая, тяжелая, как ртуть, тишина заливала лес, давя на барабанные перепонки. Только свое прерывистое дыхание и учащенный стук сердца слышал он. Осторожно, прячась за кусты, Вебер подкрался к тому месту, где раздался взрыв. Воронка еще дымилась. Возле нее лежали два человека. Вебер внимательно вгляделся в их лица и, сунув пистолет в карман, быстро пошел на север.
Через час, предварительно приведя в порядок костюм, с тросточкой, на которой ножом было вырезано «Зина», он вышел на шоссе. А спустя еще полчаса, устало откинувшись на спинку сиденья и внимательно глядя из-под полуоткрытых век на спину шофера, Вебер мчался к соседней станции железной дороги. «Волгу» плавно покачивало, мотор монотонно жужжал, навевая дремоту, но Вебер не спал, он только смежил ресницы, готовый к любой неожиданности.
Пока все шло прекрасно. Но где-то в глубине сознания, словно светофор-«мигалка», вспыхивала и гасла мысль: «Не ловушка ли? След на контрольной полосе оставлен еще до рассвета, а сейчас... — Вебер посмотрел на свои „Спортивные“ — половина второго. — А что если на станции уже ждут его?..»
— Вы можете довезти прямо до Л.? — спросил он у шофера. — Не хочется поезда ждать...
— Мы не обслуживаем на большие расстояния. — Шофер посмотрел в зеркальце на клиента.
— А в порядке исключения?
— Что ж, если оплатите обратный прогон, могу подбросить.
— Многовато придется платить, — деланно печальным тоном сказал Вебер.
Шофер пожал плечами.
— Эх, да где наша не пропадала — вези, друг! За любовь чего только не отдашь!
Он откинулся на спинку сиденья, с видимым удовольствием потянулся и негромко, но так, чтоб слышал шофер, запел:
— Зина? — улыбаясь, спросил шофер, вспомнив слово на тросточке.
Вебер кивнул.
Когда за окнами «Волги» замелькали окраинные дома Л., Вебер тронул шофера за плечо.
— Вы, конечно, знаете, где заправочная станция?
— Та, что возле вокзала?
— Нет, — рискнул Вебер, — та, что... — Он закашлялся.
— Возле кинотеатра «Победа»?
— Да, оттуда мне два шага всего. — Он достал носовой платок и вытер слезы, набежавшие от кашля.
— Кстати, и мне заправиться нужно, — спустя несколько минут сказал шофер, подруливая к заправочной.
— Желаю удачи в амурной охоте! — весело добавил он.
— Да сбудется доброе пожелание! Счастливого пути и попутных пассажиров, — улыбаясь, пожелал Вебер и, хлопнув дверцей, пошел по улице.
Поток пешеходов подхватил его, и он затерялся в нем, как песчинка в водовороте...
Как только самолет набрал заданную высоту, молоденькая симпатичная стюардесса раздала пассажирам газеты и журналы.
Дорохов взял «Советский Союз» и, поудобней устроившись в мягком кресле, начал просматривать журнал. «Прекрасные иллюстрации, — подумал он, — но как поистине прекрасно и величественно это в реальности, в жизни! Иркутская ГЭС — целая эпопея труда, сотни, тысячи героев, вложивших часть своей жизни в громаду плотины, которая здесь словно игрушечная! Разъяренные волны Ангары, мчащиеся с грозным гулом по руслу, проложенному человеком! Тут они — не страшней весеннего ручейка». Генерал перевернул лист. «Большая химия», новый комбинат синтетического каучука — стройные громады корпусов, частокол гордо взметнувшихся труб. Череповец — «Новый Магнитогорск». Стапеля «Красного Сормова» — белые, как лебеди, волжские красавцы. Главный конвейер завода имени Лихачева — убегающая вдаль вереница блестящих автомобилей. Первый советский атомоход ледокол «Ленин».
Моторы монотонно гудели. И Дорохов незаметно для себя погружается в дремоту.
...Просторный светлый зал. Стены и крыша из стекла и нержавеющей стали, пол покрыт резиновыми дорожками, щиты с приборами. В центре зала — возвышение, на котором громадный мраморный щит.
Дорохов и еще кто-то (лица спутника он не видит) поднимаются туда по железной лестнице. Вот они наверху. На щите — поблескивающий бронзой рубильник. Но странное дело: он поднят и всей своей тяжестью повис на тонком волоске. Сквозь застекленные стены Дорохов видит плотину, перекрывшую гигантскую реку. Вода, беснуясь, бросается в шлюзы к турбинам...
— Сейчас будет посадка, — говорит безликий спутник.
Дорохов поворачивается и видит в его руках клинок — точь-в-точь дороховский, с которым он дошел в 20-м до самой Варшавы.
— Что это? — спрашивает Дорохов.
— Дамоклов меч, — тихо говорит человек.
Он взмахивает клинком и рубит волос, удерживающий рубильник. Качнулась земля. Дорохов видит, как плотина взлетает на воздух. Взрывная волна швыряет его в сторону...
— Москва! — объявляет бортпроводница.
Дорохов наклоняется и поднимает журнал, упавший к ногам.
Колеса «ИЛа» мягко несутся по бетонным плитам Внуковского аэродрома, все медленней, медленней... Бортпроводница открывает дверь, и Дорохов с наслаждением вдыхает ночной воздух.
Три часа. Ехать в Москву в такое позднее или, вернее, в такое раннее время было бы бессмысленно, и поэтому Дорохов остановился в гостинице аэропорта, на всякий случай велев горничной разбудить его в 7 часов.
Но делать этого не пришлось. Ровно в семь он был уже одет. Спустившись в буфет, позавтракал двумя бутербродами с семгой, запив их стаканом чаю, потом провел ладонью по щеке — пора бриться.
Дорохов терпеть не мог хотя бы самой малой неопрятности в костюме, прическе. Аккуратность была его манией. Еще в 1-й Конной бойцом, а потом и комэском он не раз по этому поводу слышал незлобивые, но едкие шутки товарищей.
А однажды дело повернулось всерьез. Шли, помнится, к Воронежу. Остановились прямо в степи, пока разведка выясняла обстановку, на малый привал. Задумал Алексей Васильевич побриться. Дело нехитрое: достал старенькую бритву, шарк о ремень, приладил осколок зеркала к седлу и бреется. Случись в это время рядом оказаться Гришке-анархисту. Пахомов его фамилия была. Бывший матрос. Прибился он к эскадрону, так и остался воевать, только бузотером был и любил, как говорили, «подъялдыкивать» товарищей при случае. Вот идет он, разухабистый такой, маузер болтается, постукивает его по колену. Увидел Дорохова, подошел и в струнку:
— Здра жла, ваш бродь! Никак к его превосходительству, в случае неустойки, перемахнуть собираетесь? Что-то больно о своем прообразе стараетесь?
Дорохов сперва отшутиться хотел:
— Иди ты, Гришка, в клюз к кобыле.
А тот обиделся, что какой-то «сухопут» морскую терминологию так неудобно пристраивает, откинул крышку кобуры и за маузер:
— Я тебе вот рукояткой по загривку долбану — это и будет клюз, буржуйская твоя образина!
Думал пугнуть, а может, и всерьез намеревался. А Алешка бритву к черту, клинок вон из ножен — и к анархисту. Не успел бы тот вытянуть свой маузер. Хорошо, взводный Ерохин с бойцом Панкратовым рядом оказались — не дошел бы Гришка до Воронежа, как пить дать!
В девять часов Дорохов уже входил в кабинет генерала Сазонова. Сазонов встретил его официально и, как показалось Дорохову, даже с подчеркнутой сухостью, хотя они были давними знакомыми — еще по работе в ОГПУ. Докладывая о случившемся, Дорохов в то же время внимательно рассматривал Сазонова. Та же стройная с военной выправкой фигура, большой покатый лоб с глубокими бороздами морщин, темные глаза, на первый взгляд усталые, но при внимательном рассмотрении вдруг обнаруживающие неугасимую энергию, сжатые губы с чуть приподнятыми уголками, словно сию минуту готовые улыбнуться, — таким знал его Дорохов всегда. Только некогда угольно черные волосы стали совсем седыми.
Сазонов внимательно слушал доклад, ничем не обнаруживая свое к нему отношение.
— Все? — спросил он, когда Дорохов кончил.
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант!
— Так. Изложенные факты ясны. Теперь меня интересует другое: каковы ваши, — он сделал ударение на последнем слове, — выводы, предположения, планы?
Дорохов с минуту помолчал, потом начал:
— Я полагаю, что упорство и наглость, с которыми они рвались к нам, продиктованы неотложностью исполнения какой-то акции, а минирование агентов проведено с тем расчетом, что, в случае попытки задержать их, они взлетят на воздух, следовательно, будут молчать. Нет сомнения, что эти агенты располагают чрезвычайно секретными данными и те, кто посылал их, стараются, насколько это возможно, гарантировать их сохранение в тайне. Погранзона — наиболее опасное место для нарушителя, и поэтому агентам, видимо, давалось указание освобождаться от «жилетов» только за ее пределами. Так сделал, по крайней мере, нарушитель, который проник к нам. Исходя из этого, я склонен думать, что операция, которая поручена ему, выходит за рамки узко-местной диверсии, а тем более не является попыткой перебросить резидента-информатора. Что касается планов выявления...
Сазонов поднял руку, призывая к молчанию.
— Вы, Алексей Васильевич, пожалуй, правы. Мы имеем некоторые данные относительно этого дела, но они пока еще под вопросом. Поэтому не буду вас нацеливать на что-то определенное — это может только дезориентировать вас. Что же касается планов, то... — Он встал и подошел к висевшей на стене карте Союза. — Смотрите.
Дорохов приблизился к карте. Острый конец полированной указки Сазонова пополз по ней, тщательно очерчивая район предполагаемых действий.
— Вот все, что южней этой черты, должно быть под вашим контролем. С этого дня вы уполномочены на любые операции в этом районе. В вашем оперативном подчинении на этой территории все наши органы, за остальное не волнуйтесь — вы отвечаете только за этот район!
— Ясно!
— В поле вашего зрения должны быть любые происшествия, возможно, обыкновенная уголовщина. Так сказать, подготовительные или подсобные операции. И еще: мне кажется, вам лучше всего обосноваться вот здесь, — Сазонов ткнул указкой в крупный город возле моря.
— Все. Желаю, Алексей Васильевич, удачи. — Он протянул Дорохову руку, а потом хлопнул его по плечу. — Ты все такой же — Поддубный?
Через два часа Дорохов опять слушал монотонное гудение моторов «ИЛа». Самолет шел курсом на юг.
Шумный, яркий, пропитанный запахами нагретых солнцем цветов, теплый августовский вечер незаметно скатился в ночь.
Веселая толпа наводняла собой центральную улицу, ручьями растекаясь в стороны — к набережной, в центральный парк...
Один только человек не разделял всеобщего оживления и беззаботности. Он шел торопливо, все время глядя на стенды объявлений и редкие таблички частно-практикующих врачей. Его гладковыбритое продолговатое лицо выражало мученье, правая рука прижимала к щеке носовой платок. Было ясно — у него болят зубы. А всякий испытавший это готов поклясться, что нет на свете боли нуднее и безысходнее...
Итак, прохожий страдал. Остановив первую встречную девушку, он спросил, не отрывая руку от повязанной платком щеки:
— Скажите, пожалуйста, где улица Береговая?
Девушка сочувственно посмотрела на прохожего и пояснила:
— Первая улица направо и прямо-прямо вниз. Перейдете трамвайную линию — там спросите.
— Спасибо... — По лицу прохожего пробежала гримаса боли.
Девушке стало жаль его.
— Какой вам нужен номер? — Она хотела точней указать ему дорогу. Но тот прикрыл рот платком и только болезненно промычал. Махнув левой рукой, он быстро пошел по улице, обгоняя медленно плывшие пары.
На квадратной эмалированной дощечке, прикрепленной к углу старого трехэтажного дома, было написано:
«Зубной кабинет. Врач-стоматолог Н. С. Вербицкий.
Лечение, удаление зубов без боли.
Протезирование. Прием с 9 ч. до 19 ч.»
Внизу стрела и надпись: «Вход со двора. Звонить».
Пройдя маленький двор, человек остановился у темного входа, достал спички, чиркнул. «Здесь!» Об этом говорила прибитая к стене фанерка с надписью: «Врач. 2-й этаж». Освещая ступени спичкой, он поднялся на площадку 2-го этажа. Там было две двери — направо и налево. Осветив спичкой правую, он увидел фамилию врача и кнопку. Было слышно, как где-то далеко коротко прозвучала трель звонка. Он прислушался: никаких звуков. «Нет дома? А может быть, что еще?» Он переложил платок в левую руку, а правую опустил в карман.
Через несколько секунд позвонил вторично. Опять далекая трель, потом тишина, потом еле уловимое движение — кто-то шел к двери. Щелкнул замок, и она приоткрылась на длину цепочки. Помещение за дверью было слабо освещено, но можно было рассмотреть стоявшего там мужчину в пижаме и войлочных домашних туфлях, с маленьким носом и несколько крупноватой нижней челюстью.
— Вам кого? — голос прозвучал сердито.
Поделиться книгой: