Помоги проекту - поделись книгой:
– Попробуем, а чего ж? Костерок разложите да свежуйте уже.
Шкура у товлынга оказалась прочной, не всякий и нож брал, немало пришлось повозиться, прежде чем сняли да начали резать добытого исполина на куски. Снег быстро окрасился кровью, дымясь на легком морозце, повалилась в овраг требуха из вспоротого брюха, возившиеся вокруг добычи охотники казались муравьями, пожирающими дохлую ящерицу.
– Такой зверь в индусских землях бывает, – довольно пояснил отец Амвросий. – Зовут его слон. И в Африке он тоже водится, и даже шахматная фигура такая есть.
Послушник Афоня подскочил ближе – любил парень святого отца послушать да потом истолковать по-своему:
– Ну, шахматы-то мы, спаси, Господи, есть не станем. А вот эту животину… Ох, упаримся и таскать! Сани надобно ладить.
– Для саней, Афонасий, путь надобен, – резонно возразил священник. – А тут какой путь? Одни тропы звериные. Аль ты просеку хочешь устроить? Так умаешься.
– Просеку? Не… хы… – Юноша смущенно потупился и развел руками. – Чувствую, придется все на своем горбе таскать.
– Ничо! Своя ноша не тянет.
…До ночи такую гору мяса не вынесли – слава богу, успели освежевать. Отставили сторожей, шестерых молодых казаков и с ними – седьмым – Афоню, как человека в ратном деле опытного и такого, что вполне положиться можно. Пищали оставили, припас ружейный и все такое прочее, без чего воин – не воин. Здесь Еремеев перестраховывался – никаких лихих людишек в ближайшей (да, верно, и не в ближайшей тоже) округе не имелось… разве что – звери. Такие вот, как этот исполин. Впрочем, вряд ли они б на людей напали. Зима еще толком не началась, волки ходили сытые, а лоси к костру не пойдут… не должны бы, хотя, конечно, и могут: корова, она и есть корова, скотина непуганая.
На следующий день, с утра, занялись засолкой – что уж смогли, насколько хватало соли. Впрочем, казаки были настроены оптимистично: зимы за Камнем морозные, так что не пропадет мясо-то, даже и не засоленное.
– Вот это зверище! – хохоча, удивлялись девчонки. – Этакого на всю зиму хватит.
Мясо товлынга оказалось вполне съедобным, вкусным, чему все были рады. Кто-то из девушек затянул песню, казаки с охоткою подхватили:
В небе ярко сверкало солнышко, золотившийся на тонком речном ледку снег в остроге и на берегу таял под ногами, чернел – тепло еще было.
Песни звучали недолго – ближе к обеду вернулись посланные за мясом носильщики. Вернулись обескураженные, сразу бросившись с докладом к атаману: нету, мол, мяса-то! И караульщиков оставленных нету.
– Как это нету? – удивленно переспросил Иван. – А что есть тогда? Следы-то какие-нибудь остались?
– Да мы толком и не приглядывались. – Силантий Андреев, почесав затылок, оправдывался, переминаясь с ноги на ногу. – Поискали, конечно, да, никого не найдя, – сразу сюда.
– Ладно, – выслушав, атаман потрогал шрам на виске, – придется уж мне самому прогуляться, приглядеться – как там да что. Отец Амвросий! За старшого остаешься в острожке. Маюни мне позовите… ну, остяка нашего, проводника.
Небольшой – в пару дюжин казаков – поисковый отряд собрался быстро. Вооружились саблями, пиками да пищалями, зашагали: впереди – Маюни с атаманом, за ними – все остальные. Немец Ганс Штраубе тоже на поиски вызвался, вместо берета на голову шапку татарскую нахлобучил, что в Кашлыке-Сибире добыл. Хорошая шапка, теплая, кунья.
И вечер, и прошедшая ночь нынче простояли бесснежные, так что все пространство на поляне у оврага как было еще вчера затоптано охотниками, так и оставалось – ничьих следов не разберешь. И – ни мяса не было, ни караульщиков! Одни кости кругом да от кострищ вчерашних проплешины тут и там чернели.
– А вот здесь, стало быть, у караульных костер был… – Иван присел на корточки, потрогал рукой пепел. – Теплый еще, не успел до конца остыть.
Немец-кондотьер наклонился, тоже протянул руку, потрогал…
Атаман повернул голову:
– Что скажешь, Ганс?
– Скажу, что враги могли подобраться оврагом, – оглянувшись, заметил наемник. – Просто подползли незаметно да на стрелы взяли.
– Я тоже так думаю, что оврагом. Пойдем-ка, поглядим… – Еремеев поднялся на ноги, оглянулся. – Маюни, ты с нами?
– Нет, – покачал головой проводник. – Пойду в лесу посмотрю, да-а.
– Хм – в лесу, – глянув в спину отроку, хмыкнул немец. – И что он там хочет найти?
– Наверное, то же самое, что и мы – в овраге. – Атаман оглянулся, махнул рукою казакам. – Рощицу осиновую прочешите. И ельник. А мы тут глянем.
Иван, а следом за ним и Штраубе быстро спустились в овраг…
– Ого! Тут явно целый плутонг прополз! И камни… – споткнувшись, удивленно заметил наемник. – Камни какие-то… часть – в крови. Что же они их – не на стрелу, а просто камнями закидали тупо? А потом – унесли с собой? Зачем? Хотя тела, конечно, могли и где-то здесь бросить. Надо искать. Ого!
Немец вдруг застыл, склонился:
– Иоганн, друг мой! Да тут след!
– И у меня след, – откликнулся атаман с другого конца оврага. – Иди-ко, глянь!
– Так и у меня есть на что посмотреть!
Хмыкнув, Штраубе тем не менее исполнил приказ атамана – подошел, глянул… Странный оказался след. Такой же, как тот, что сам Ганс только что видел. На снегу четко отпечатался след босой человеческой ноги! Огромных размеров!
– Однако, и лапища! – негромко присвистнул Иван. – Как полторы моих. Что там наш проводник о людоедах рассказывал?
Глава IV
Осень – зима 1582 г. Низовья Оби
– Менквы! – едва спустившись в овраг, с ходу заметил Маюни. – Это менквы! Сожрали все мясо, часть с собой унесли. И казаков ваших – увели. Не всех.
– Это ты с чего решил, что увели?
– По следам, – отрок махнул рукой. – Там, в роще. Гляньте-ка.
В осиновой роще, располагавшейся невдалеке от оврага, похоже, и разыгралась самая драма. Как понял Иван, неизвестные вражины – что ж, пусть пока будут менквы – атаковали тупо, решив взять не умением, а нахрапистостью, числом и силой. Просто выскочили из оврага, набросились, хватили мясо да убежали в рощу – казаки погнались, стреляли – на снегу еще была видна кровь, – но справиться с менквами не смогли ввиду количественного перевеса и грубой силы последних.
– Смотрите, смотрите, вон там! – закричал из-за деревьев остяк.
Казаки повернули головы, увидев застрявшую в ветвях шапку.
– Овдея шапчонка-то, – шепотом признал Силантий Андреев. – Из нашего десятка парень.
– Знаю Овдея. Козаче добрый. – Еремеев внимательно осматривался вокруг, в сердце его томилось какое-то нехорошее предчувствие, белесый шрам на виске ныл, словно к резкой смене погоды… или – к чему-то плохому.
Вот это-то плохое и случилось: первое растерзанное тело обнаружил Силантий, именно что растерзанное, и – почему-то без головы. Второе – тоже обезглавленное – увидал Маюни, позвал казаков, пробормотал про себя что-то.
– Что ты там говоришь-то? – не разобрал атаман.
Остяк обернулся:
– Менквы мозг кушать любят, да-а. Вот головы и забрали. Будут по пути домой лакомиться – пленники-то им не нужны, только еда, мясо.
– Это наши казачины для них – мясо?! – в ужасе перекрестился Андреев. – Господи, прости мя…
– По пути домой, говоришь… – Иван потрогал побелевший шрам. – А где у этой погани дом?
– На севере, – повел плечом остяк. – Где тепло. Осенью менквы редко сюда забредают, да-а. Нынче, видать, за товлынгами шли, запромыслить хотели. А тут мы…
– Слушай меня, козаче! – Еремеев принял решение сразу же, без раздумий, подозвал всех. – Вражин мы нагоним и наших, покуда не съеденных, – отобьем. Только времени терять нельзя ничуть, дорого время-то! Пока суд да дело – Афоню да прочих и сожрать могут, так что возвращаться не будем – пойдем по следам. А вы, двое, – атаман ткнул пальцем в молодых парней, – побежите живо в селенье, расскажете там все. До нашего возвращения, как я и говорил, отец Амвросий – за старшого. Расскажете все, вернетесь – похороните наших с честию. Все! Исполняйте.
Молодые воины вытянулись, поклонились своему атаману да быстро зашагали к тропе, к той, что вела в селение. Все остальные – восемнадцать душ, проводника не считая – повернули вслед за Иваном. Вел казаков Маюни, вел хорошо, знающе – то и дело показывал атаману приметы: вон тут следы, вон там – кора у дерева ободрана, а там – гнездо птичье разорено.
– Менквы выносливы, – предупредил Маюни. – Идти могут долго и быстро, да-а.
Еремеев покачал головой:
– Ничего! Не сегодня-завтра нагоним, и уж тогда… Бедные твои менквы!
– Никакие они не мои!
…Посланные в селенье казаки не то чтобы вызвали панику – не того сорта подобрался там народ! – однако смутили сердца у многих, не только у красных дев.
Назначенный за старшого отец Амвросий, отпев погибших столь страшной смертью казаков, усилил караулы и без надобности выходить в лес запретил. Темнело нынче рано, да и дни начались ненастные: с непрерывно валившим снегом, с пургою, с волчьим по ночам воем – будто по покойнику – тоскливым, страшным. Часть казаков собирались частенько в атамановой избе послушать священника да, посидев дотемна, уходили спать. Никто на острожек не нападал, никакие людоеды вокруг частокола, алчно облизываясь, не бродили. В общем, тоскливо жили. Все… окромя некоторых.
– Ну, за идола златого! – подняв чарку, негромко промолвил Карасев Дрозд. – Чтоб мы его нашли. Мы, а не другой кто-то.
Мосластое лицо его раскраснелось не столько от выпитого – что там будет, с бражицы-то? – сколько от распространяемого от открытого очага тепла, едкого дыма да дурных, упорно лезущих в голову мыслей.
Мысли сии поддерживали и другие участники скромной попойки – здоровяк и палач Лютень Кабаков и белобрысый татарин Исфак Шафиров, несмотря на запреты своей веры употреблявший бражку с напором и удовольствием, ничуть не меньшим, нежели у его православных собутыльников.
Так само собой получилось, что располагавшаяся на окраине селенья землянка их ныне оказалась в полном распоряжении трех дружков, все остальные жильцы – казаки младые – либо ушли с атаманом на поиски пропавших, либо сами пропали, сгинули.
– Помянем бедолаг. – Дрозд маханул сразу целый туес, что вызвало явное неудовольствие среди его сотоварищей.
– Э, ты что так хлебаешь-то?! – сжав огромные кулаки, грозно набычился Лютень.
Шафиров же Исфак поиграл желваками и сунул руку под стол… к ножу засапожному – чтоб доставать удобней.
Видя такое дело, Карасев замахал руками:
– Да ну вас, робяты, да ну. Случайно вышло. Боле не буду, ага.
– Не будет он, – зло ухмыльнулся татарин. – Браги-то мало осталось. Да и ягод засушили мало – до весны не хватит на бражку-от. Что делать-то будем – сопли жевать?
– У девок все ягоды. – Дрозд плотоядно втянул носом воздух и тут же закашлялся, изрядно глотнув дым. Выругался:
– Тьфу ты, черт! И когда только отсель выберемся?
– Эх, на Москву бы… – погладив плешь, поддержал его Лютень. – В усадебку, с девками, хы.
– Девки – это не худо, – Шафиров согласно кивнул и скривился, будто у него вдруг внезапно заныл зуб. – И у нас, чай, есть девки-то. Девственницы! Одна другой краше.
– Ну, положим, девственны-то сейчас и не все, – глумливо ухмыльнулся Дрозд. – Вон Авраама рыжая с Кольшей кормщиком скурвилась, да и иные тож…
– Плохо, что не с нами. – Исфак скривился, побарабанил пальцами по низенькой лавке, скорее даже – просто нешироким нарам. – И плохо, что бражка кончается. Где новую будем брать?
– Так у девок ягод спросить можно…
– Ягод, – передразнил Карасева Лютень. – Спросить… А я бы, братва, так просто взял! И ягоды, и самих девок… ужо пошшупал бы за титьки, ага!
– Нельзя. – Дрозд с видимым сожалением скривил мосластое, будто у некормленой лошади морда, лицо. – Атаман строгий приказ дал.
– Дать-то дал, – зачем-то оглянувшись по сторонам, понизил голос татарин. – Так ведь и мы не дураки, ага! Я слыхал, девки завтра в лес собираются – тут, недалече, к роще, рябины нарвать. У Амвросия вчера отпрашивались – я слыхал.
– Ну?! – Дрозд с Лютенем заинтересованно переглянулись. – И собирались, и что с того?
– Ох, лю-уди, – Шафиров покачал головой, плоское лицо его искривила жестокая усмешка. – Так нам ведь завтра не в караул, не нести сторожу. Вот и полакомились бы – и рябиной… и девками. Они ведь не все пойдут – трое только. Как раз на нас троих. А девки красивые, ядреные, сами видели – кровь с молоком, якши!
Прищелкнув языком, татарин долил остатки браги и, подмигнув собутыльникам, спросил:
– Разве справедливо, когда у одних – красные девы, а у других – ничего?
– Знамо, несправедливо, – согласно протянул Дрозд. – Да ведь боязно: узнают – казнят! Девки-то молчать не будут.
– А мы сделаем так, чтоб замолчали. Навсегда, – тихо промолвил Шафиров. – Потом все на людоедов свалим – мол, они.
– Не поверят!
– Поверят! Почему нет? Людоеды казакам головы оттяпали… и мы девкам оттяпаем. После того, как…
– Верно! – Лютень Кабаков охотно подхватил идею. – Хорошо придумал, Исфак!
– Хорошо, да не очень. – Опасливо ежась, Карасев допил брагу. – А вдруг да увидит кто?
– Не увидит, – ухмыльнулся белобрысый. – Я продумал все. Завтра мы совсем в другое место отпросимся, пойдем в березняк, бересты на туеса нарвать. Пройдем, чтоб все видели… а уж оттуда, тихонечко – к рябинам да к девкам… Все хорошо сладим, ага! Только потом надо… ну, чтоб кровищи поболе было. Как там у людоедов!..
– Славно! – Лютень азартно потер руки. – Ну и славно же! Ужо душеньку-то потешу, ух!
Взгляд его маленьких, вспыхнувших лютым огнем глазок вдруг сделался таким диким и страшным, что невольно отпрянул не только трусоватый Дрозд, но и сам придумщик всего дела – татарин Исфак. Правда, быстро со своим испугом справился и еще больше подлил масла в огонь:
– Поймите ж вы: никто ничего не узнает, а мы потешимся. Неужель ты, Дрозд, бабу не хошь?
– Да хочу!
– А ты, Лютень?
Поделиться книгой: