Помоги проекту - поделись книгой:
Лучше мне получить твое тело, пробитое пулей, и известие, что ты пал с честью, Чем узнать, что ты струсил на поле битвы.
1. Дочь родилась
Когда я появилась на свет, большинство наших знакомых сочувствовали моей матери и не считали нужным поздравлять моего отца. Я родилась на рассвете, как раз в тот момент, когда последняя звезда, мигнув, погасла. Мы, пуштуны, воспринимаем подобные вещи как благоприятное предзнаменование. У отца не было денег, чтобы отправить маму в больницу или пригласить акушерку, и маме помогала соседка. Первый ребенок моих родителей родился мертвым, а я известила о своем приходе в этот мир громким криком. Я родилась в стране, где в честь новорожденных сыновей открывают оглушительную ружейную пальбу, а новорожденных дочерей тихонько прячут в дальней комнате дома. Когда девочки вырастут, их ожидает один незавидный удел – стряпать и рожать детей, так что радоваться их появлению на свет нет никаких оснований.
Большинство пуштунов считают черным тот день, когда в их семье рождается девочка. Из всех родственников моего отца лишь его двоюродный брат Джехан Шер Хан Юсуфзай пришел поздравить с рождением дочери, да еще принес в подарок деньги. И не только деньги, но и большой лист бумаги, на котором было изображено наше фамильное древо, идущее от моего прапрадедушки. Разумеется, на ветвях этого древа красовались только мужские имена. Мой отец, Зияуддин, отличался от большинства пуштунов. Взяв лист с родословным древом, он нашел кружок с собственным именем и провел от него линию, на конце которой вывел «Малала». Мой двоюродный дядя взирал на это с изумлением, но отцу было наплевать. Он утверждал, что влюбился в меня с первого взгляда.
– Я сразу понял, это особенный ребенок, – повторял он и просил своих друзей бросать в мою колыбель сушеные фрукты, сладости и монеты, хотя подобные почести положены только мальчикам.
Меня назвали в честь Малалай из Майванда, величайшей национальной героини Афганистана. Пуштуны – это гордый народ, состоящий из множества кланов, разбросанных между Пакистаном и Афганистаном. В течение веков мы живем, руководствуясь сводом жизненных правил, называемым Пуштунвали. Согласно этим правилам, мы должны оказывать радушный прием всем гостям без разбора, а самым главным нашим достоянием является нанг, то есть честь. Потеря чести – это самое худшее, что может случиться с пуштуном. Позор невыносим для мужчин нашего племени. «Без чести мир не стоит ни гроша» – гласит наша пословица. Внутриклановая вражда настолько распространена среди пуштунов, что слово «двоюродный брат» – «тарбур» – означает также «враг». Но когда дело доходит до того, чтобы дать отпор чужакам, претендующим на наши земли, мы забываем о раздорах. Все пуштунские дети с ранних лет знают историю о том, как Малалай подняла афганскую армию на бой с англичанами. Было это в 1880-х годах, во время второй англо-афганской войны.
Малалай была дочерью пастуха, живущего в Майванде – маленьком городе, расположенном в пыльной равнине к западу от Кандагара. Когда она была подростком, ее отец и человек, которому она была обещана в жены, как и тысячи других афганцев, ушли сражаться с британскими захватчиками. Вместе с другими женщинами Малалай отправилась на поле боя, чтобы перевязывать раны и подносить воду. Потери афганцев были огромны. Когда Малалай увидела, что знаменосец убит, она привязала на древко свое белое покрывало и устремилась в гущу сражения.
– Возлюбленные братья! – кричала она. – Если сегодня вы сумеете избежать смерти, по воле Аллаха ваши имена станут для потомков символом бесчестья!
Через несколько мгновений Малалай упала, сраженная пулей, но ее слова и храбрость вдохновили афганских воинов, и они переломили ход битвы. Англичане понесли одно из самых сокрушительных поражений за всю историю британской армии. Афганцы были так горды, что последний афганский падишах воздвиг в центре Кабула монумент в честь победы при Майванде. Прочтя «Записки о Шерлоке Холмсе», я с радостью узнала, что доктор Ватсон, прежде чем стать помощником великого сыщика, принимал участие в этой битве и даже был ранен. В общем, Малалай – это наша Жанна д’Арк. Множество женских школ в Афганистане носят ее имя. Мой дедушка, богослов и сельский имам, не одобрил решения моего отца назвать меня в честь национальной героини.
– Это скорбное имя, – сказал он. – Оно означает «погруженная в печаль».
Когда я была маленькой, отец часто пел мне песню, написанную знаменитым поэтом Рахманом Шахом Саидом, уроженцем Пешавара. Последний куплет завершался такими словами:
Отец рассказывал историю Малалай всем, кто приходил в наш дом. Мне нравилось ее слушать, нравилась песня, которую пел отец, нравилось, как звучит мое имя, когда его произносят люди.
Место, в котором мы жили, представляется мне самым красивым в мире. Моя долина Сват – это сказочное королевство высоких гор, бурных водопадов и прозрачных, как хрусталь, озер. Неслучайно над въездом в нашу долину висит плакат «Добро пожаловать в рай». В древние времена долина Сват называлась Уддиана, что значит «сад». Здесь можно встретить луга, поросшие полевыми цветами, сады, в которых созревают самые изысканные фрукты, изумрудные копи и реки, где в изобилии водится форель. Сват часто называют Восточной Швейцарией – здесь организован первый в Пакистане лыжный курорт. Богатые люди приезжали в нашу долину со всей страны, чтобы насладиться чистым воздухом и прекрасными видами. Суфи, фестивали музыки и танца, которые проходят у нас ежегодно, тоже привлекали множество гостей. Среди них было достаточно иностранцев, которых мы зовем ангрезан – англичане, – из какой бы страны они ни приехали. Сама королева Англии однажды посетила нашу долину. Она останавливалась в Белом дворце, построенном из того же мрамора, что и знаменитый Тадж-Махал. Этот дворец был возведен по приказу нашего короля, первого вали, или правителя, Свата.
У нашей долины есть своя собственная история. Сегодня Сват – часть провинции Хайбер-Пахтунхва, или ХПК, как называют ее многие пакистанцы. А когда-то она была княжеством, так же как и соседние земли – Читрал и Дир. В колониальные времена наши короли присягали на верность Британской империи, но при этом являлись полновластными правителями своей страны. В 1947 году, когда Британия предоставила Индии независимость и разделила ее на две части, Индию и Пакистан, долина Сват вошла в состав Пакистана, но сохранила автономию. В долине Сват имели хождение пакистанские рупии, но правительству Пакистана она подчинялась лишь в вопросах внешней политики. Вали вершили правосудие, примиряли враждующие племена, собирали ушхур – десятипроцентный подоходный налог – и использовали эти средства для строительства дорог, больниц и школ.
Если соединить долину Сват прямой линией с Исламабадом, столицей Пакистана, получится расстояние всего в сто шестьдесят километров, но кажется, что этот город расположен в другой стране. Дорога занимает не меньше пяти часов и тянется через перевал Малаканд, колоссальную горную гряду, где в древние времена наши предки, возглавляемые священнослужителем по имени мулла Сайдулла (англичане называли его Безумный Факир), сражались с британскими войсками. Среди англичан был Уинстон Черчилль, который впоследствии написал об этом сражении книгу. До сих пор одна из вершин называется пиком Черчилля, хотя в своей книге он отозвался о нашем народе не слишком лестно. В конце перевала находится гробница с зеленым куполом, куда люди бросают монетки в благодарность за благополучное завершение путешествия.
Многие из моих знакомых никогда не бывали в Исламабаде. До того как начались беспорядки, большинство жителей нашей долины, подобно моей матери, никогда не покидали Сват.
Мы жили в Мингоре, самом большом и фактически единственном городе долины. Прежде это был совсем маленький городок, но впоследствии сюда перебрались многие жители окрестных деревень, и город стал многолюдным и грязным. Здесь есть отели, колледжи, площадка для игры в гольф и знаменитый базар, где можно купить наши традиционные вышивки, изделия из самоцветов и все, что душе угодно. Через город, петляя и извиваясь, тянется река Маргхазар. В нее швыряют пластиковые бутылки и прочий мусор, поэтому вода в ней мутная и коричневая, совсем не такая, как в горных речках или в реке Сват, которая протекает за городской чертой. В реке Сват водится форель, многие горожане выезжают туда на выходные. Дом наш находился в районе, называемом Гулкада, что означает «место, где растут цветы». Но чаще этот район называли Буткара – «место, где стоят буддийские статуи». Рядом с нашим домом раскинулось поле, покрытое загадочными развалинами – разбитыми колоннами, безголовыми фигурами, статуями готовящихся к прыжку львов и, что самое удивительное, многочисленными каменными зонтиками.
Ислам пришел в нашу страну в XI веке, когда султан Махмуд Газневи, правивший в Афганистане, захватил долину Сват и подчинил ее себе. До этого жители Свата были буддистами. Буддисты прибыли в долину во II веке, и более 500 лет страну возглавляли буддийские правители. Согласно утверждениям китайских историков, на берегах реки Сват находилось 1400 буддийских монастырей, и чудный звон колоколов разносился по всей долине. Буддийские монастыри и храмы давно разрушены, но по всей долине вы можете обнаружить их руины, поросшие примулой и другими полевыми цветами. Мы часто устраивали пикники в компании каменных статуй улыбающегося Будды, со скрещенными ногами восседавшего на цветке лотоса. Некоторые легенды утверждают, что Будда посетил этот прекрасный и мирный край и частицы его погребального пепла до сих пор почивают в долине.
Наше буддийское поле было отличным местом для игры в прятки. Как-то раз иностранные археологи, проводившие там раскопки, рассказали нам, что в прежние времена сюда стекались паломники из дальних краев. Здесь стояли прекрасные храмы с золотыми куполами, в которых были похоронены буддийские правители. Мой отец написал стихотворение «Реликвии Буткары», в котором объясняется, каким образом буддийские храмы и мусульманские мечети могут существовать бок о бок:
Мы жили в тени горы Гиндукуш, куда люди ездят, чтобы охотиться на диких козлов и золотых петухов. Одноэтажный наш дом был построен из бетонных плит, слева располагалась лестница, ведущая на плоскую крышу, которая служила нам, детям, площадкой для игр. В сумерках отец и его друзья часто сидели там, попивая чай. Я тоже любила сидеть на крыше, наблюдать, как из кухонных труб в соседних домах поднимается дым, и слушать неумолчное стрекотание сверчков.
В нашей долине в изобилии растут фруктовые деревья, на которых вызревают самые вкусные на свете финики, гранаты и персики. В садах мы выращиваем виноград, гуавы и хурму. Никогда я не пробовала плодов слаще тех, что росли на сливовом дереве перед нашим домом. Птицам они тоже были по вкусу, и стоило нам зазеваться, они склевывали спелые сливы без остатка. Даже дятлы прилетали сюда, чтобы полакомиться сливами. Так что нам приходилось соревноваться с птицами.
Моя мама любила разговаривать с птицами. За домом находилась веранда, где собирались женщины. Мы хорошо знали, каково приходится голодным, поэтому мама всегда готовила еду с избытком и раздавала нуждающимся. А если что-то оставалось, она кормила птиц. Вся пуштуны любят петь двустишья – тапы. Перебирая рис, мама всегда напевала:
Я любила сидеть на крыше, любоваться горными вершинами и мечтать. Выше всех выдавалась пирамидальная вершина горы Элум, которую мы считали священной горой. Она была так высока, что перистые облака окружали ее, подобно ожерелью. Даже в самые жаркие летние дни она была увенчана блистающей снежной короной. На школьных уроках истории мы узнали, что еще в 327 году до нашей эры, задолго до того, как в Сват пришли буддисты, долину захватил Александр Македонский, совершавший поход из Афганистана в Индию во главе своего огромного войска, насчитывавшего, помимо солдат, тысячи боевых слонов. Жители Свата скрылись в горах, надеясь, что там они будут ближе к своим богам и те защитят их. Но Александр был умным и опытным военачальником. Он приказал соорудить высокие деревянные помосты и установить на них катапульты. Стрелы и снаряды, пущенные с этих помостов, достигали горных вершин. Александр смог подняться на самую высокую гору и едва не коснулся рукой звезды Юпитер, символа царской власти.
Сидя на крыше, я наблюдала, как окрестности изменяются в разные времена года. Осенью прилетали холодные пронизывающие ветры. Зимой все было бело от снега, с крыши свисали острые, как кинжалы, сосульки, которые мы, дети, любили отламывать. Мы резвились в сугробах, лепили снеговиков и снежных медведей, ловили ртом снежинки. Весной начиналось настоящее буйство зелени. Аромат цветущего эвкалипта наполнял дом, белые цветы, осыпаясь, покрывали все вокруг, ветер приносил острый запах рисовых полей. Я родилась летом, и, может быть, поэтому именно лето – мое любимое время года, несмотря на то что лето в Мингоре всегда жаркое и засушливое, а замусоренная река распространяет зловоние.
Когда я родилась, семья наша жила очень бедно. Мой отец вместе с другом только что основал свою первую школу. Мы ютились в ветхой двухкомнатной лачуге вблизи школы. В одной комнате спали мы с отцом и матерью, другая была предназначена для гостей. Ни ванной, ни кухни у нас не было, мама готовила во дворе, разведя там костер, а стирать ходила в школу, где был водопровод. В доме у нас всегда было полно народу. Гостеприимство – важнейшая часть пуштунской культуры.
Через два года после меня родился мой брат Хушаль. Как и я, он родился дома, потому что больница была для нас слишком дорога. И первому своему сыну, и первой своей школе отец дал имя Хушаль в честь пуштунского национального героя Хушаля Хана Хаттака, воина и поэта. Мама мечтала о сыне и, родив мальчика, была вне себя от радости. Мне братик казался маленьким и слабым, как былинка, но для мамы он был зеницей ока, ладла. Каждое его желание было для нее законом. Он постоянно требовал чая, нашего традиционного чая с молоком, сахаром и кардамоном. В конце концов маме надоело готовить чай, и она сделала его таким горьким, что у брата навсегда отбило вкус к этому напитку. Мама хотела купить для сына новую колыбель – когда я родилась, мы не могли себе этого позволить, и я качалась в старой колыбели, перешедшей к нам то ли из третьих, то ли из четвертых рук. На мамину просьбу отец ответил отказом.
– Малала выросла в этой колыбели, – сказал он. – И для мальчика она тоже вполне сгодится.
Почти пять лет спустя в нашей семье родился еще один мальчик – ясноглазый, непоседливый, как белка, Атал. После этого отец решил, что детей ему достаточно. Семья, где всего трое детей, по пуштунским стандартам считается очень маленькой, в большинстве семей по семь-восемь детей.
Играла я по большей части с Хушалем, потому что он был всего на два года младше меня. Мы постоянно дрались, и при всякой ссоре он с плачем бежал к маме, а я искала поддержки у отца.
– Что случилось, джани? – обычно спрашивал он.
Я выкладывала ему все свои беды, а отец всегда находил слова, чтобы меня утешить. Мы с отцом были очень похожи друг на друга, и между нами всегда царило полное взаимопонимание.
Моя мама очень красива, и отец обращается с ней бережно, точно с хрупкой фарфоровой вазой. В отличие от большинства мужчин он никогда не поднимает на жену руку. Мамино имя, Тор Пекай, означает «волосы цвета воронова крыла», но, несмотря на это, волосы у мамы каштановые. Мой дедушка Джансер Хан услышал это имя по афганскому радио незадолго до рождения дочери. Я бы очень хотела иметь такую же лилейно-белую кожу, как у мамы, такие же тонкие черты и большие зеленые глаза. Но, увы, я унаследовала от отца смуглую кожу, карие глаза и толстый нос. В нашей культуре принято давать людям прозвища. С самых первых дней мама звала меня пишо, «кошка», а двоюродные братья и сестры прозвали лачи, что по-пуштунски значит «кардамон». Вообще, смуглых у нас частенько называют бледнолицыми, а коротышек – высокими. Такое уж у нас оригинальное чувство юмора. Отца в семье звали хайста дада, что означает «красавец».
Когда мне было года четыре, я спросила отца:
– Аба, какого ты цвета?
– Не знаю, – ответил он. – Во мне перемешаны белое и черное.
– Значит, ты похож на чай с молоком, – заметила я.
Отец рассмеялся. Много лет спустя он рассказал мне, что в подростковые годы так переживал из-за своей смуглоты, что мазал лицо молоком буйволицы, надеясь, что кожа посветлеет. Только встретив мою мать, он избавился от комплексов по поводу собственной внешности. Любовь красивой девушки вселила в него уверенность в себе.
Согласно нашим традициям, брак устраивают старшие родственники, не слишком считаясь с чувствами молодых, но моих родителей соединила любовь. Я без конца могла слушать историю о том, как они встретились. Они жили в соседних деревнях, расположенных в отдаленной части верхнего Свата, называемой Шангла. В первый раз они увиделись, когда отец гостил у своего дяди. Достаточно было беглого обмена взглядами, чтобы понять – они понравились друг другу. Но откровенно выражать свои чувства они не могли, ибо это было под строжайшим запретом. Отец посылал маме стихи, которые она не могла прочесть, потому что не умела читать.
– И все же я влюбилась в его ум, – говорила она.
– А я – в ее красоту, – смеялся отец.
Но существовало серьезное препятствие, мешающее их счастью. Мои дедушки не ладили между собой. И когда мой отец объявил о своем желании просить руки моей матери, Тор Пекай, родственники с обеих сторон воспротивились этому намерению. Дедушка с отцовской стороны смирился первым и согласился послать в дом невесты цирюльника, который, согласно нашим обычаям, всегда исполняет должность свата. Малик Джансер Хан, мой дедушка с материнской стороны, ответил на предложение отказом. Но отец оказался упрямым и сумел убедить своего отца послать цирюльника еще раз. Худжра Джансера Хана служила местом сбора мужчин, любящих порассуждать о политике. Отец стал часто бывать там, и они с дедушкой лучше узнали друг друга. Отец невесты протомил жениха девять месяцев, но в конце концов дал согласие.
Моя мама происходит из семьи, где женщины были сильны, а мужчины – влиятельны. Ее бабушка – моя прабабушка – рано овдовела и осталась с маленькими детьми на руках. Ее старшему сыну, Джансеру Хану, было всего девять лет, когда он в результате клановой вражды оказался в тюрьме. Мать решила обратиться к могущественному родственнику, который мог поспособствовать освобождению мальчика, и для этого прошла пешком шестьдесят пять километров по горной тропе. Уверена, случись подобная беда с кем-нибудь из нас, моя мама сделает то же самое. Она не умеет ни читать, ни писать, но отец всегда делится с ней всеми своими проблемами, рассказывает обо всех событиях минувшего дня, печальных и радостных. Мама дает ему советы, подсказывает, на кого из друзей можно полагаться, а на кого нет. Отец утверждает, что у нее безошибочная интуиция. Большинство пуштунских мужчин никогда не советуются со своими женами, считая это проявлением слабости.
– Он докатился до того, что обсуждает свои дела с женой! – говорят они с величайшим презрением.
Но мои родители смеются, когда слышат нечто подобное. Они счастливы, и все вокруг сразу видят, какая у нас дружная и любящая семья.
Моя мама очень набожна и молится пять раз в день, хотя и не ходит в мечеть, предназначенную только для мужчин. Она неодобрительно относится к танцам и считает, что они неугодны Богу. Но она любит украшения и красивую одежду, вышивки, золотые ожерелья и браслеты. Думаю, я слегка огорчаю ее тем, что нисколько не интересуюсь ни драгоценностями, ни нарядами. Ходить на базар я терпеть не могла, но зато обожала танцевать в компании своих школьных подружек, – конечно, когда никто нас не видит.
Когда мы с братьями росли, то большую часть времени, естественно, проводили с мамой. Отец постоянно отсутствовал, у него было множество дел – он занимался не только школой, но и литературным обществом, делами джирги – совета старейшин, а также проблемами, связанными с охраной окружающей среды и спасением нашей долины. Мой отец родился в глухой деревушке, но благодаря силе своей личности он сумел получить образование, создать себе имя и обеспечить достойную жизнь своей семье.
Людям нравилось слушать, как он говорит, и по вечерам у нас часто собирались гости. Мы все усаживались на полу вокруг огромного подноса, уставленного едой, и ели, согласно обычаю, только правой рукой, скатывая шарики из риса и мяса. Когда в комнате становилось темно, мама зажигала масляные лампы, и на стенах возникали огромные качающиеся тени. Душными летними вечерами нередко разражались грозы, и при каждом раскате грома и вспышке молнии я испуганно жалась к коленям отца.
Затаив дыхание, я слушала рассказы отца об истории нашего народа, о враждующих кланах, о пуштунских героях и святых. Он часто читал стихи, голос его звучал протяжно и мелодично, а на глазах порой выступали слезы. Подобно большинству жителей долины Сват, мы происходили из клана Юсуфзай (иногда это название произносится как Узуфзай). Это один из самых больших пуштунских кланов, он берет свое начало в Кандагаре, и сегодня его представители живут и в Афганистане, и в Пакистане.
Наши предки пришли в долину Сват в XVII веке. Прежде они жили в Кабуле, и с их помощью императору из династии Тимуридов, свергнутому соплеменниками с трона, удалось вернуть себе власть. Император отблагодарил своих помощников, назначив их на важные должности при дворе и в армии. Но друзья и родственники предупреждали его, что людям из клана Юсуфзай нельзя доверять, так как, получив слишком много власти, они могут свергнуть правителя. Император внял этим предостережениям и решил избавиться от своих недавних сторонников. Он созвал их всех на пир, а когда они ели, велел стражникам убить их. В ту ночь были зарублены насмерть около шестисот представителей клана Юсуфзай. Лишь двоим удалось спастись. Они бежали в Пешавар, туда, где жили их родственники. Спустя некоторое время они отправились в долину Сват, чтобы заручиться поддержкой родственников, проживающих там, и двинуться походом против вероломного императора. Но красота долины так поразила их, что они решили остаться здесь, изгнав прочь представителей всех остальных кланов.
Таким образом, земля была разделена между представителями клана Юсуфзай – разумеется, только мужчинами. У пуштунов существовала своеобразная система, называемая веш. Согласно этой системе, каждые пять или десять лет семьи менялись своими деревнями, и земля перераспределялась между мужчинами клана. Благодаря этому каждый имел возможность поработать и на хорошей, и на плохой земле. Деревнями управляли ханы, а простые люди, крестьяне и ремесленники, являлись их арендаторами. Как правило, в качестве арендной платы они отдавали ханам часть своего урожая. В их обязанность входило также служить в ханской армии – каждая семья должна была предоставить правителю вооруженного воина. В распоряжении каждого хана находились отряды, насчитывающие сотни воинов, эти отряды участвовали в междоусобных сражениях и совершали опустошительные набеги на ближайшие деревни.
Так как в долине Сват не было единого правителя, вражда между ханами, между семьями и даже внутри семей там не прекращалась никогда. Наши мужчины привыкли находиться в постоянной боевой готовности. До сих пор все они имеют винтовки, хотя не носят их с собой, как это делают мужчины, живущие в других районах. Мой прадедушка часто вспоминал, что в дни его юности редкий день обходился без перестрелки. В начале минувшего столетия жители нашей долины опасались, что их земли захватят англичане, державшие под контролем близлежащие районы. К тому же они устали от постоянного кровопролития. Для того чтобы прекратить междоусобицу, они решили найти справедливого и мудрого человека, который будет управлять долиной и разрешать все возникающие споры и проблемы.
Двум первым правителям не удалось справиться со стоявшей перед ними задачей, но в 1917 году вожди клана избрали своим главой человека по имени Миангул Абдул Вадуд, более известного как Бадшах Сахиб. Несмотря на то что он был совершенно неграмотным, он сумел установить в долине мир. Забрать у пуштуна винтовку – все равно что забрать у него душу, и, понимая это, Бадшах Сахиб не стал разоружать кланы. Вместо этого он создал регулярную армию и построил в горах форты. В 1926 году англичане признали его главой государства, и с тех пор он официально считался нашим вали. В период его правления в долине была налажена телефонная связь и построена первая школа. С веш – системой перераспределения земель – было покончено, так как постоянное перемещение имело слишком много негативных сторон: люди не могли продавать и покупать землю, у них не было стимула строить хорошие дома и разбивать фруктовые сады.
В 1949 году, два года спустя после создания Пакистана, Бадшах Сахиб сложил с себя все полномочия, передав их своему сыну, которого звали Миангул Абдул Хан Джеханзеб. Мой отец часто повторяет: «Бадшах Сахиб принес нам мир, а его сын – процветание». Правление Джеханзеба считается золотым периодом нашей истории. Он учился в британской школе в Пешаваре. Быть может, потому, что отец его был неграмотным, он очень заботился о народном образовании и построил множество школ, а также больниц и дорог. В 1950-х годах он положил конец системе арендных выплат ханам. Но свобода слова оставалась для нашей долины неведомым понятием. Всякий дерзнувший выразить недовольство действиями вали изгонялся из Свата прочь. В 1969 году, когда родился мой отец, вали отказался от власти, и наша долина стала частью Северо-Западной Пограничной Провинции Пакистана, которая через несколько лет получила название Хайбер-Пахтунхва.
Итак, я с рождения была дочерью Пакистана и гордилась своей страной, хотя прежде всего считала себя жительницей долины Сват и никогда не забывала о своей принадлежности к народу пуштунов.
На нашей улице жила семья, где была девочка моего возраста по имени Сафина и два мальчика, Бабар и Базит, ровесники моих братьев. Мы вместе играли в крикет на улице или на крыше. Но я знала: когда мы с Сафиной станем старше, нас, как и всех прочих девочек, обрекут на затворничество. Предполагается, что наша обязанность – убирать дом, готовить пищу и служить своим отцам и братьям. Мальчики и мужчины имеют право свободно разгуливать по городу, а женщины могут выйти со двора лишь в сопровождении родственника мужского пола, пусть даже пятилетнего мальчугана. Такова традиция.
Я очень рано поняла, что не хочу следовать этой традиции. Отец часто повторял:
– Малала будет свободна, как птица.
Я мечтала, как, подобно Александру Македонскому, поднимусь на вершину горы Элум и коснусь Юпитера. Наблюдая, как мои братья носятся по крыше и запускают воздушных змеев, умело дергая их за леску и заставляя их то взмывать в небеса, то опускаться ниже, я размышляла о том, может ли девочка стать свободной.
2. Мой отец – сокол
Я всегда знала, что у отца имеются проблемы с речью. Иногда слова застревали у него внутри, и он начинал заикаться, подобно испорченной пластинке, несколько раз повторяя один и тот же слог. Мы все терпеливо ждали, когда же он сумеет произнести слово до конца. Отец говорил, что в горле у него словно вырастает стена. Звуки «м», «п» и «к» были его злейшими врагами. Я иногда шутила, что отец зовет меня джани главным образом потому, что это слово ему легче произнести, чем мое имя Малала. Заикание – серьезная неприятность для всякого человека, в особенности для того, кто любит говорить и читать стихи. У моего отца этот дефект был наследственным – несколько его родственников страдали от заикания. К тому же, когда отец был маленьким, его отец, мой дедушка, значительно усугубил проблему, грозно возвышая голос всякий раз, когда сын начинал спотыкаться посреди слова.
– Сплюнь дрянь, которая у тебя во рту! – кричал он, и сын в результате застревал на полуслове намертво.
Моего дедушку с отцовской стороны звали Рохул Амин, что означает «честный дух». К тому же это священное имя архангела Гавриила. Дедушка так гордился своим именем, что, представляясь людям, всегда читал знаменитую суру, где это имя упоминалось. Он отличался вспыльчивым и нетерпеливым нравом и приходил в ярость из-за малейшей ерунды, например из-за разбитой чашки или забредшей в огород курицы. Лицо его наливалось кровью, и он начинал швырять на пол все, что попадалось под руку. Бабушку я не застала в живых, но отец вспоминал, как она иногда подшучивала над дедушкой.
– За то, что мы видим тебя только хмурым и сердитым, пусть Аллах после моей смерти пошлет тебе жену, которая не умеет улыбаться, – говорила она.
Заикание сына так тревожило бабушку, что, когда он был еще маленьким мальчиком, она повела его к некоему человеку, известному своей святой жизнью и способностью исцелять недуги. Сначала им пришлось долго ехать на автобусе, потом целый час подниматься пешком на холм, где жил целитель. Хорошо, что с ними был племянник бабушки, Фазли Хаким, который нес ребенка на плечах. Целителя звали Левано Пир, что означает «святой безумцев», потому что он помог многим лунатикам. Увидев отца, он первым делом приказал ему открыть рот и плюнул туда. Потом взял в рот комок гур, черной патоки, сделанной из сахарного тростника, обильно смочил собственной слюной и отдал бабушке, приказав каждый день отламывать по кусочку и давать сыну. Увы, лечение не помогло. Пожалуй, отец стал заикаться еще сильнее, по крайней мере, так считали некоторые родственники. Когда отцу было тринадцать лет, он сообщил моему дедушке, что собирается участвовать в публичном состязании ораторов. Дедушка был поражен.
– Где уж тебе, заике, выступать на публике! – рассмеялся он. – Тебе требуется не меньше двух минут, чтобы просто поздороваться с человеком.
– Не волнуйся, – ответил отец. – Напиши речь, а я ее произнесу!
Дедушка был известен своим красноречием. Он преподавал богословие в государственной школе, расположенной в деревне Шахпур. К тому же он служил имамом в местной мечети. Когда он говорил, люди слушали как завороженные. Его проповеди по пятницам производили на молящихся такое сильное впечатление, что жители горных деревень специально приезжали на осликах или приходили пешком, чтобы послушать дедушку.
Отец мой происходит из большой семьи. Правда, брат у него всего один, зато сестер пятеро. Мой дядя Саид Рамзан намного старше отца, я зову его хан дада. Баркана, деревня, где они жили, была очень маленькой и бедной. Семья ютилась в ветхом одноэтажном доме с глиняной крышей, которая во время дождя сильно протекала. Как в большинстве семей, мальчики ходили в школу, а девочки сидели дома.
– Все, что оставалось моим сестрам, – ждать, когда их выдадут замуж, – вспоминал отец.
Помимо школы, сестры отца были лишены и других благ и преимуществ, предназначенных исключительно для сыновей. По утрам мальчики пили сливки или молоко, а девочки – пустой чай. Яйца тоже доставались только мальчикам. Если к обеду готовили курицу, девочки обсасывали крылышки и шейку, а мой отец, дядя и дедушка лакомились грудкой.
– С ранних лет я понял, что мне живется куда лучше, чем сестрам, – рассказывал отец.
В деревне, где он родился и вырос, было трудно найти себе развлечение. Там не было даже крикетной площадки, а телевизор имелся только в одном доме. По пятницам отец и дядя ходили в мечеть, где дедушка произносил молитвы, стоя на кафедре, а собравшиеся благоговейно внимали ему. Иногда голос его возвышался и обретал такую мощь, что балки под куполом мечети сотрясались.
Мой дедушка учился в Индии и видел там великих политиков и ораторов, таких как Мухаммед Али Джинна (основатель Пакистана), Джавахарлал Неру, Махатма Ганди, Хан Абдул Джафар Хан, пуштунский лидер, возглавивший борьбу нашего народа за независимость. Баба́, как называла я дедушку, был даже свидетелем великого события – провозглашения независимости Индии от британских колонизаторов, которое состоялось в полночь 14 августа 1947 года. У дедушки было старое радио, которое до сих пор висит в доме дяди, и он любил слушать по нему новости. В своих проповедях он неизменно проводил параллели между пророчествами Корана, высказываниями Пророка, да пребудет с ним мир, историческими событиями и ситуацией в современном мире. Политика была его излюбленной темой. Долина Сват стала частью Пакистана в 1969 году, и в этом же году родился мой отец. Многие жители Свата были недовольны присоединением, особенно сильные нарекания вызвала пакистанская система правосудия, которая, по всеобщему мнению, была медлительна и неэффективна. Дедушка хотел добиться, чтобы пропасть между богатыми и бедными сократилась, он боролся против классовой системы и власти ханов.
Пакистан – молодая страна, но, к несчастью, ее история – это история войн и конфликтов. Моему отцу было восемь лет, когда к власти пришел генерал Зия-уль-Хак. До сих пор в Пакистане можно увидеть портреты этого жутковатого человека – гладко зачесанные назад волосы, темные круги под глазами, крупные, выдающиеся вперед зубы. По его приказу был арестован недавно избранный премьер-министр Зульфикар Али Бхутто. Его обвинили в государственной измене и повесили в тюрьме Равалпинди. До сих пор люди вспоминают о Бхутто как о выдающемся политике. Он происходил из богатой семьи, владел обширными манговыми плантациями. Тем не менее он стал первым пакистанским лидером, отстаивающим права простых людей. Его казнь потрясла всех и заставила весь мир воспринимать пакистанцев как кровожадных чудовищ. После этого трагического события Америка прекратила помощь Пакистану.
Для того чтобы завоевать поддержку своего народа, генерал Зия-уль-Хак начал кампанию по исламизации. Он заявил, что намерен превратить Пакистан в истинно мусульманскую страну, где армия будет стоять на страже не только географических, но и идеологических границ. Генерал Зия постоянно повторял, что безоговорочное подчинение правительству – один из основополагающих принципов ислама. Более того, он решил учить народ правильно молиться. По его распоряжению во всех районах страны, включая самые отдаленные, были основаны комитеты по религиозным вопросам, так называемые салаты, и назначено около ста тысяч духовных инспекторов. До сих пор муллы не пользовались особым почетом – по воспоминаниям отца, даже на свадьбах они сидели с краю и уходили раньше других, – но при режиме Зия-уль-Хака они стали влиятельными фигурами. Теперь их вызвали в Исламабад для получения руководящих указаний. Даже мой дедушка ездил в столицу.
В период правления генерала Зия в жизни пакистанских женщин появилось еще больше ограничений. Джинна, основатель Пакистана, говорил: «Борьба никогда не будет успешной, если женщины не примут в ней участие наравне с мужчинами. В этом мире есть две силы – сила меча и сила пера. Но их превосходит третья сила, сила, которой обладают женщины». Но генерал Зия ввел закон, согласно которому свидетельство женщины на суде значило вполовину меньше, чем свидетельство мужчины. Вскоре тюрьмы наполнились преступницами, осужденными без всякой вины. Одна из них, тринадцатилетняя девочка, подверглась изнасилованию, забеременела и была осуждена за внебрачную связь, так как не смогла предоставить четырех свидетелей мужского пола, подтверждающих, что это было именно насилие. Таких примеров можно привести множество.
Без разрешения мужчины женщина не имела права даже открыть счет в банке. Пакистанские спортсменки достигли больших успехов в хоккее на траве, но по приказу генерала Зия они были вынуждены играть не в шортах, а в мешковатых длинных штанах. Многие виды спорта вообще оказались под запретом.
При генерале Зия было открыто множество медресе, духовных школ, и во всех школах предмет, называемый дениат, то есть изучение всех религий, был заменен исламиатом – изучением ислама. Такое положение сохраняется в пакистанских школах и по сей день. Были введены новые учебники истории, авторы которых, словно забыв о том, что Пакистан был основан в 1947 году, утверждали, что наша страна испокон веков являлась «главным мировым оплотом ислама», охраняющим истинную религию от происков иудеев и индуистов. При чтении этих учебников создавалось впечатление, что три войны с нашим злейшим врагом, Индией, закончились не поражением, а победой Пакистана.
В год, когда моему отцу исполнилось десять лет, все изменилось. Вскоре после Рождества 1979 года русские вторглись в Афганистан. Миллионы афганских беженцев хлынули через границу, и генерал Зия предоставил им убежище. Вокруг Пешавара возникли огромные палаточные лагеря беженцев, некоторые из них существуют по сей день. Наша служба военной разведки, называемая ПМР (Пакистанская межведомственная разведка), начала грандиозную программу подготовки так называемых моджахедов, бойцов сопротивления, которых набирали среди афганских беженцев. Хотя афганцы считаются прирожденными воинами, полковник Имам, возглавлявший эту программу, жаловался, что создать из них организованные отряды так же трудно, как «взвесить дым».
Благодаря вторжению русских отношение к генералу Зия во всем мире изменилось – из международной парии он превратился в бесстрашного защитника свободы. Американцы снова стали друзьями Пакистана, а Россия в те дни считалась нашим главным врагом. Несколько месяцев спустя в соседнем Иране произошла революция, в результате которой шах был сброшен с престола. ЦРУ, лишившись своей крупнейшей базы на Востоке, сочло, что Пакистан может стать достойным преемником Ирана. В казну Пакистана хлынули миллиарды долларов из США и других западных стран. Пакистан получал также оружие, с помощью которого сформированные в нашей стране афганские отряды должны были разгромить коммунистическую Красную армию. Генерал Зия был приглашен в Белый дом, где встретился с Рональдом Рейганом, и на Даунинг-стрит, 10, где встретился с Маргарет Тэтчер. И американский президент, и премьер-министр Великобритании осыпали его похвалами и обещаниями помощи и поддержки.
В свое время премьер-министр Зульфикар Бхутто назначил генерала Зия командующим армией, так как полагал, что тот недостаточно умен и не может представлять угрозу его правлению. Премьер даже называл Зия обезьяной. Но Зия доказал, что обладает хитрым и изворотливым умом. Он сумел извлечь максимум выгоды из афганской ситуации не только в игре с Западом, желающим всеми средствами остановить распространение коммунистической заразы, но в игре с Востоком. Мусульмане от Судана до Таджикистана всеми силами стремились помочь братской стране, подвергшейся вражеской агрессии. Со всего арабского мира, в особенности из Саудовской Аравии, в Пакистан шли денежные потоки и прибывали добровольцы, желающие помочь своим братьям в праведной войне. Среди них был и саудовский миллионер по имени Усама бен Ладен.
Мы, пуштуны, народ, издавна проживающий на территории Афганистана и Пакистана, не признавали границы, проведенной англичанами более ста лет назад. При известии о советском вторжении кровь наша закипела от гнева, вызванного и религиозными, и национальными причинами. Во время проповедей в мечетях муллы часто говорили об оккупации Афганистана, проклинали русских захватчиков и призывали всех правоверных мусульман исполнить свой долг и принять участие в джихаде. Можно сказать, что при генерале Зия джихад стал шестым столпом ислама, помимо тех пяти, что всем нам известны с рождения. Каждый правоверный мусульманин обязан, во-первых, неколебимо верить в Аллаха; во-вторых, пять раз в день совершать намаз, то есть молитву; в-третьих, подавать бедным закат – милостыню; в-четвертых, в течение месяца Рамадан от рассвета до заката блюсти роза – воздерживаться от пищи; в-пятых, хотя бы раз в жизни совершить хадж, паломничество в Мекку, если этому не препятствует какой-нибудь тяжкий телесный недуг. Мой отец утверждает, что идея джихада стала столь популярна на Востоке благодаря усилиям ЦРУ. В лагерях беженцев даже арифметике детей учили по американским учебникам, где все задачи и примеры имели откровенно милитаризованный характер. «Если в отряде было десять русских и пять из них убили мусульмане, сколько осталось?» – спрашивалось в одной из таких задач.
Многие молодые парни из отцовской деревни отправились сражаться в Афганистан. Отец помнит тот день, когда в деревню пришел маулана по имени Суфи Мухаммед и стал призывать молодых людей встать на защиту истинной веры и пойти на войну с русскими. Призыв его нашел горячий отклик, и вскоре отряд добровольцев, вооруженный старыми винтовками, топорами и базуками, двинулся в путь. Никто тогда и думать не думал, что много лет спустя организация, созданная этим мауланой, станет главным оплотом сватских талибов. Отцу тогда было только двенадцать, он был слишком мал, чтобы идти на войну. Но русская оккупация продолжалась более десяти лет, на протяжении почти всех 1980-х годов. За это время отец успел вырасти и воспылать желанием принять участие в джихаде. В зрелые годы он молился не слишком усердно, но в юности каждый день вставал на рассвете и отправлялся в соседнюю деревню, где была мечеть. Там он изучал Коран под руководством старшего талиба. В те времена слово «талиб» означало всего-навсего «студент-богослов». Вместе они изучили все тридцать глав Корана, причем не только читали, но и толковали их.
Талиб говорил о джихаде с воодушевлением, которое передалось моему отцу. Наша земная жизнь коротка и быстротечна, часто повторял он; у молодых людей, родившихся в деревне, почти нет возможности выбиться в люди. Отец был полностью согласен со своим наставником. Многим его одноклассникам пришлось отправиться на юг и устроиться работать на угольные шахты, и отцу вовсе не хотелось следовать их примеру. Работа в шахте была очень тяжелой и опасной, и по нескольку раз в год в деревню привозили гробы с телами тех, кто погиб в результате аварий. Самое лучшее, что могли придумать деревенские парни, – отправиться в Саудовскую Аравию или Дубай и работать там на строительстве. Но отца подобная участь тоже не слишком привлекала. Более всего его манил рай, где каждого правоверного будут ублажать семьдесят две прекрасные девственницы.
– О Аллах, прошу Тебя, устрой войну между мусульманами и неверными, чтобы я мог умереть за Тебя и стать мучеником, – молил он каждую ночь.
В тот период ощущать себя мусульманином было для него важнее всего на свете. Он начал подписываться Зияуддин Панчпири (Панчпири – название религиозной секты) и всячески холил едва пробивавшуюся бороду. Порой ему даже приходила мысль стать террористом-смертником. Впоследствии отец вспоминал, что стал одной из многочисленных жертв кампании по промыванию мозгов. Но с ранних лет он был вдумчивым мальчиком, который не довольствовался тем, что лежит на поверхности. Отец все подвергал сомнению и любил задавать вопросы, хотя в государственных школах процветала зубрежка, а спрашивать о чем-либо учителей не полагалось.
Примерно в то время, когда отец мечтал стать мучеником и отправиться на небеса, он познакомился с маминым братом, Фаизом Мухаммедом, начал общаться с семьей своей будущей жены и посещать худжру моего дедушки с материнской стороны. Семья дедушки принадлежала к сторонникам светской националистической партии и была против участия в войне. Знаменитый пешаварский поэт Рахман Шах Саил, в свое время воспевший подвиг Малалай, моей прославленной тезки, написал тогда поэму, посвященную событиям в Афганистане. В этой поэме он называл идущую там войну «битвой двух слонов» – США и Советского Союза, – а пуштунов сравнивал с травой, вытоптанной их громадными ногами. Когда я была маленькой, отец часто читал мне эту поэму, но я слушала, не понимая ее смысла.
Фаиз Мухаммед много рассуждал о необходимости социальных перемен, о неизбежном крахе феодально-капиталистической системы, при которой все национальные богатства сосредоточены в руках нескольких семей, а бедные год от года становятся все беднее. Слова его произвели на отца сильное впечатление. Он чувствовал, что разрывается между двумя крайностями – с одной стороны, ему хотелось с оружием в руках защищать ислам, с другой – проводить мирные социальные реформы. В конце концов он остановился где-то посредине.
Отец относился к своему отцу, моему дедушке, с благоговейным уважением и много рассказывал мне о нем. Но из его рассказов я поняла, что дедушка не всегда соответствовал тем высоким принципам, соблюдения которых неукоснительно требовал от других. Речи, которые произносил баба, оказывали на слушателей столь сильное воздействие, что он вполне мог бы стать выдающимся лидером, если бы обладал склонностью к дипломатии и уделял не так много сил соперничеству со своими многочисленными родственниками. Пуштуны, как правило, очень болезненно переживают, если их двоюродные братья добиваются большего успеха, богатства и влияния, чем они сами. У дедушки был двоюродный брат, ставший учителем в школе. Поступая на работу, он уменьшил свой возраст, что было нетрудно – в большинстве своем жители долины Сват не знают точной даты своего рождения и ведут отсчет лет по знаменательным событиям, таким как землетрясения. Но дедушка, узнав, что родич, который на самом деле был старше его годами, представился более молодым, пришел в ярость. Ярость эта была так велика, что он отправился в Мингору, целый день трясся на автобусе, а прибыв в город, отправился на прием к министру образования.
– Сахиб, – сказал он. – У меня есть двоюродный брат, который на десять лет старше меня. В документах он неверно указал год своего рождения, и теперь он на десять лет меня моложе.
– Этому делу можно помочь, маулана, – улыбнулся министр. – Давайте изменим дату вашего рождения. Чем плох, например, тот год, когда разразилось землетрясение в Кветте?
Дедушка согласился, и в его документах появился новый год рождения – 1935-й. Таким образом, он снова стал моложе своего родича.
Дети, естественно, тоже были втянуты в семейные разборки. Между отцом и его двоюродными братьями происходили постоянные стычки. Мальчишки знали, что отец отчаянно переживает по поводу своей неказистой внешности. То обстоятельство, что любимцами школьных учителей неизменно являлись красивые мальчики со светлой кожей, заставляло отца еще сильнее комплексовать по поводу собственной смуглости. Двоюродные братья неизменно подкарауливали отца по пути домой и дразнили коротышкой и горелой лепешкой. Согласно пуштунскому кодексу чести, за такие оскорбления нужно мстить, но отец был намного младше и слабее своих обидчиков.
Он всегда чувствовал, что, как бы ни старался, он никогда не заслужит одобрения своего отца. У дедушки был прекрасный почерк, и отец упражнялся часами, до ломоты в пальцах выводя красивые буквы, но баба ни разу не похвалил его.
Правда, моя бабушка умела подбодрить сына и вселить в него уверенность в себе – отец был ее любимчиком, и она не сомневалась в том, что его ждут великие свершения. Любовь ее к сыну была так сильна, что она отказывалась от мяса и молока, чтобы накормить его посытнее. Отец был прилежным учеником, но заниматься в деревне, где нет электричества, не так просто. Учить уроки приходилось при свете масляной лампы. Как-то раз отец заснул за книгой, а лампа опрокинулась. К счастью, бабушка обнаружила это прежде, чем вспыхнул пожар. Отец всегда говорил, что именно любовь и доверие матери помогли ему найти свой путь, по которому он зашагал с радостью и с гордостью. Этот путь он впоследствии указал мне.
Поделиться книгой: