Рус Четвертый. Рус-4

— Отиг! Срочное дело! — громко говорил Пиренгул, поднимаясь по лестнице в столовую. В это время магистр обычно завтракал.

— Эх, князь, жаль, что ты всех Текущих в Тир отправил! — посетовал Отиг, выслушав краткий рассказ о нападении. Пиренгул досадно поморщился. Оправдываться, разумеется, не стал. — Я связался с Русом, скоро он появится здесь, — сообщил магистр и у Пиренгула отлегло от сердца. Только его зять знает пределы прочности обоих застав. В геянских реалиях, пятьдесят склонных к Силе могли взять практически любое укрепление, это лишь вопрос времени. Конечно, если крепость не обороняют… а сотню Эрдогана к полноценной защите можно было отнести с огромной, даже гигантской натяжкой.

И в очередной раз поразился скорости, с которой работает секретный «звонок». И снова позавидовал всем, кому зять его «пожаловал». Сам он из гордости не просил Руса в буквальном смысле «впускать себя в его душу» — Гелингин рассказала о «принципе связи»; но в то же время и желал, и опасался подобной возможности. Душа — дело темное и лучше держаться подальше… но интересно, дарки раздери!

После доклада Эрдогана прошел статер и Пиренгул, в ожидании прихода Руса, стал вызывать сотника. Он долго не отвечал. Князь уже всерьез забеспокоился, как вдруг из амулета раздался громкий растерянный визгливый голос:

— Они пошли на приступ, князь!.. Дарки, откуда у них лестницы?! — на этом связь прервалась. Скорей всего, Эрдоган убрал с амулета руку. Пиренгул вскочил, готовый в очередной раз «вспыхнуть», как его «охладил» Отиг:

— Пиренгул! — имя прозвучало резко, громко, хлестко. Голос был усилен какой-то хитрой структурой. Дальнейшее проговорил уже без «мегафона». — Рус сказал, что взять заставу не-воз-мож-но. Я ему верю.

— Отиг — нос отстриг, — послышалось снизу. — Как приятно тебя дразнить, дарки меня раздери, учитель! — Пиренгул, поняв кто подсказал Отигу формулу деактивации «сети», с усмешкой покосился на покрасневшего магистра, который буркнул: «Переделаю. Руки дойдут, видят боги, переделаю».

— Да продлят боги ваши годы! Уважаемый Отиг, — сказал Рус, войдя в столовую, и чинно поклонился хозяину дома. — Дражайший тесть, — перенес поклон на князя. Он был одет в свою любимую кольчугу поверх поддоспешника — куртки с косым воротом длиной по колено (вровень с кольчугой) из плотной, но тем не менее легкой каганской ткани неопределенного цвета, который сам Рус называл словом «хаки». Толстый материал имел свойство неплохо амортизировать удары. — Сразу хочу успокоить: повредить тем узорам никак не возможно! Я сам восхищен искусством древних каганов…

— У них осадные лестницы, Рус! Надо бежать туда без промедления! — перебил его Пиренгул.

— Да хоть сто лестниц! Их невозможно закрепить, они скатываются со стен, будь на них хоть тысячи самых цепких «кошек»! А пойдем мы туда непременно… всех созвал? — князь хмуро кивнул. — Отиг, дай что-нибудь попить, а то в Кушинаре сейчас последняя ночная четверть кончается. С постели сорвался.

Пиренгул не лез в семейную жизнь дочери, но частые ночевки зятя неведомо где, ему не нравились. Гелингин не жаловалась. Правда, если бы посмела, то собственноручно бы её отшлепал — тирский «семейный кодекс» был строг и не терпел стороннего вмешательства. Однако переживать за любимое чадо не запрещал. Помогать, в том числе и «отческим внушением», тоже.

Перед тем, как покинуть Отиговскую обитель, Рус, несмотря на нетерпение Пиренгула, сел на удобный каганский плетеный стул, попросил «статер спокойствия», закрыл глаза и будто «потек»: лицо расслабилось, став спокойным и умиротворенным как у спящего ребенка; голова упала на грудь, тело, вдавившись в спинку словно распласталось, приняло форму кресла, руки-ноги опали. Он выглядел таким беззащитным, что, наверное, и у прожженного убийцы не поднялась бы рука не то, что лишить его жизни, но и хоть как-то навредить. А оба мага могли бы поклясться, что видели нечто, отделяющееся от тела. Повеяло Силой Эледриаса и это «нечто» — нисколько не похожее на призрак — исчезло. Пиренгул с Отигом поняли, что так со стороны выглядит их собственное «слияние с Силой», и догадались, что Рус «полетел» к Западной заставе, и поразились тому, что он, оказывается, сможет их этого «слияния» рассмотреть не только «мираж» навеваемый «потоками Силы», но и реальный мир. Иначе не стоило бы выходить из физического тела. Оба не проронили ни слова и оба не удивились тому, что Рус выбрал Силу Эледриаса, а не «родную» ему, Силу Геи. Скромничает этот пасынок одного бога, отшучивается от всеобщего признания за ним «побратимства» с другим Высшим существом. Руса трудно понять, почти невозможно, почти как… и оба сильных мага и думать не посмели, как кого…

Колыхнулась Сила и Рус очнулся. Тело как-то разом, словно в мягком бесформенном тесте мгновенно возник внутренний скелет, обрело упругую крепость. Веки поднялись и магам открылся задумчиво-тревожный взгляд.

— Эндогорцы — идиоты? — спросил ни к кому не обращаясь. Сам же и ответил. — Вот и я думаю, что нет. Штурмуют дуром, пытаются лезть на стену. Если бы наши отвечали по нормальному, то несли бы большие потери… а они выстроились на стене и мечут стрелы куда ни попадя… но это ерунда… Отиг, я заметил большой амулет: то ли камень, то ли дарки знают что, но Сила Геи от него буквально слепит, если не жжет. Что это может быть?

— «Разрушитель стен», — ответил магистр, даже не задумавшись, и уточнил. — Хранящие какого ранга?

— Один магистр — точно есть и пара от высоких мастеров до бакалавра… меня еще смущает нагромождение щитов в центре их строя… а пехота как на смотре стоит — четко, меняются, пытаются строить пирамиду возле ворот… подозреваю, что там что-то прячут и от этого слабо веет Силой Земли…

— Может, пойдем уже, Рус? — нервно поторопил обеспокоенный Пиренгул.

— Идем. — Решительно ответил Рус, вскакивая рывком. — Не нравится мне все это дело… — проговорил уже перед прыжком в созданное князем «жерло», нацеленное в его кабинет, где в приемной должны были томиться пять десятков магов, а во дворе стоять сотни три этрусков. Своих воинов, тиренцев, Пиренгул решил оставить «в резерве» — все равно всех «ямами» не перекинешь, а на единорогах до Западной, как впрочем и до Восточной заставы, день скачки.

Общими усилиями к заставе переместили две сотни этрусков и полсотни магов. Первыми выпрыгнули окутанные Духами склонные к Призыву и заняли круговую оборону. Далее, на одном и том же месте менялись «ямы», «жерла» и «зеркала» — эти координаты, выходившие к казармам, был единственным известным подходом к бывшему Гномьему перевалу. Рус вышел вслед за Леоном, а замыкал их «яму» создавший её Отиг.

Стена великолепно изолировала звуки, поэтому шума битвы прибывшие не слышали. Некоторые, впервые посетившие это место, поразились. Все было очень лаконично: стена с лестницами, ведущими к зубцам, снизу казавшихся маленькими, каменные створки врат, по бокам от которых, прижавшись к стене, стояли небольшие цилиндры, сосредоточившие в себе управление открытием-закрытием (обычные «штурвалы» из закаменевшего черного дерева с резьбой в стиле цветочков-листочков). Неподалеку от заставы находился дом — штаб (двухуровневый цилиндр со скошенной крышей, на которой густо росла сочно-зеленая трава), а рядом с ним одноэтажная казарма — длинное прямоугольное, первое встреченное людьми здание такой формы. Но больше всего поражала красивейшая цветная мозаика раскинувшаяся по всей стене. Она изображала сцены битв каганов с многочисленными стройными рядами бородатых коротышек. Хозяева, разумеется, побеждали.

Пиренгул активно распоряжался. По паре воинов-магов, то есть всех, имеющихся в его распоряжении, направил охранять систему открытия створок, и с облегчением отметил, что в тех «сторожках» все-таки было по одному воину. Этрусков распределил полукругом от врат, магам приказал разбиться на тройки и всем категорически запретил подниматься на стену. Там уже была редкая цепь воинов, вяло постреливающих из луков. Отдав самые необходимые приказы, стал по амулету допрашивать Эрдогана, пытаясь добиться четкого пересказа действий эндогорцев, и периодически нетерпеливо поглядывать на сидевшего Руса, который пребывал в очередном «полете».

Рус вдруг резко вскочил и заорал:

— У них требушет был спрятан! Наподобие моего метателя. Сейчас сюда тот камень прилетит! Всем внимание! — и уже тише. — Отиг, готовься, мне показалось…

Яркая комета медленно поднялась из-за стены, на самом пике, на долгое мгновение застыв в одной точке, обогнула это препятствие и стала плавно, набирая скорость, опускаться на тыльную сторону заставы, испуская тихий свист и увеличиваясь в размерах. Дрогнула земля. Камень расплылся лужей слепяще-желтой ртути и вдруг стремительно потек ввысь, на ходу принимая человекообразную форму. «Терминатор… — мелькнуло в голове Руса, — голем…». Каменный, но удивительно пластичный великан — ни чета трем его «меньшим собратьям», собранным Отигом «на скорую руку» перед битвой при Баламборе — возвышался над пятидесяти локтевой стеной на целую голову. «Глазами» ему служили темные провалы на фоне сверкающего «лица» со схематичными чертами, словно небрежно набросанными ленивым скульптором. Сила, исходящая от него, слепила даже не склонных к Силе.

Пиренгул, увидев голема, наконец-то обрел уверенность. Для него все сложилась. Загадка, вызванная несуразнозностью нападения, мучившая его долгие статеры, разрешилась:

— Рус, Леон! Хватайте Отига и оттаскивайте его подальше! — крикнул он и выстрелил в великана «огненной бурей». Друзья схватили погруженного в транс магистра и потащили его, тяжеленого хряка, вон от заставы. Отиг наверняка собирал что-то особо зубодробительное.

В голема со всех сторон летели структуры, не причинявшие ему ни малейшего вреда; отскакивали стрелы, а он, проводив троих Хранящих, казалось, задумчивым взглядом, словно сомневался: догнать или повременить, решительно развернулся и сделал два гигантских шага, за два удара сердца очутившись у самых врат. От его топота земля дрожала так, что падали даже самые ловкие. Огромная ступня поднялась и нависла над маленькой, по сравнению ней, левой «привратницкой». Из неё в панике вылетели люди. Но надо отдать должное воинам-магам — они не бросили оцепеневшего воина — не мага, вытащили с собой и сразу стали осыпать ногу великана разнообразными структурами. Будто напоровшись, на неприятные ощущения, голем не стал рушить круглую пристройку, а топнул рядом. Люди повалились. Тогда он перенес внимание на правое строение. Тоже занес ногу, но тамошние обитатели, наученные опытом своих товарищей, заранее покинули ненадежное убежище и великан перенес ступню на них. Хвала богам, все успели увернуться и каменная конечность хлопнула по пустой земле. Голем поднял голову и, наверное, кровожадно ухмыляясь, одним пальцем, одним слитным движением провел по настенной галерее. Воины, метавшиеся между спуском по лестнице «прямо в лапы великана» и надеждой отсидеться, вжавшись в ростовые зубцы, поплатились за нерешительность: палец смел всех, до кого дотянулся, а не достал он лишь до крайних флангов. Крики падения слились в один предсмертный вой и, хвала богам, хоть кто-то выжил: мелькнули «огненная стена» и «щит предков», стремительно летящие вниз. Затем каменный дурак решил отломать стенные зубцы и… тут его постигла неудача. Рука проходила сквозь них, словно была призрачной. Тогда он попробовал ударить стену кулаком и получил тот же самый эффект. Наверняка скрежеща зубами (если они имелись, конечно), резко развернулся, поглядел вниз и принялся вымещать злобу на копошащихся муравьях — мерзких людишках. То ли он был слишком неуклюж, то ли «людишки» были слишком верткие, но раздавить он успел одного — двух, пока не принял на грудь маленький, светящийся Силой Земли шарик размером с голову; человеческую, не великанскую. Полыхнула яркая вспышка. Голем на несколько мгновений застыл, потрескался и развалился на множество частей, каждая из которых по мере приближения к земле превращалась в песок. Как раз этой «песочницей» и придавило большинство людей… хвала богам, ненадолго, на четверть статера, пока останки голема полностью не вернулись в свое изначалье — в Силу. Люди, большей частью оказавшиеся магами и этрусками — Призывающими, успели защититься.

Повисла тишина. Кто-то кашлял, кто-то чихал, кое-то стонал — это не мешало сгущаться восторгу, который в конце концов выплеснулся сначала в единичном крике: «Победа!!!», а потом и во всеобъемлющем реве: «Победа!!! Победа!!! Хвала магистру Отигу!!! Слава нашему магистру!!!», — в этом восхвалении принимали участие и обычно высокомерные, как несправедливо считали многие тиренцы, этруски. Огромный голем, конечно, не напугал бесстрашных воинов, но поразил. Этого не отнять.

Отиг же лежал в откате. Рус стоял рядом с ним и, пожалуй, единственный… точнее на пару с недоумевающем от тревоги друга Леоном, не принимал участия в общем восторге. Его ноздри трепетали, грудь шумно дышала, пытаясь набрать больше воздуха, губы в оскале оголили белые, совсем не длинные клыки, что не делало его менее похожим на зверя. Вдруг он резко повернулся к Леону, обдав друга взором, в котором сквозило раздраженное непонимание:

— Зачем весь этот балаган? — прошипел он сквозь зубы.

— Я не понимаю тебя, Русчик. — Честно признался Леон. — Эндогорцы всегда славились отвлекающими маневрами. Привлекли внимание всех защитников ровным строем, сымитировали атаку, а в это время закинули голема. Да они просто на прочность проверяли! Разведка боем. Никто не знает пределов крепости местных сооружений, вот они и проверяли.

— Две тысячи воинов, пять десятков магов, среди которых целый Великий магистр. Не слишком жирно для разведки? Ты прекрасно знаешь сколько стоит участие магистра в компании — целое состояние!..

— Но и возможный трофей — Кальварион! — не согласился Леон. — Оно того стоит… но сейчас эндогорский царь в затруднительном положении… хах, а так ему и надо! Уж орден растрясет его казну…

— А Кальварион и сам не подарок, укреплен едва ли хуже этой стены… слишком большой риск… Хоть убей меня, Леон, но мне вся эта якобы битва напоминает балаган. Жертв почти нет. Помнишь, как ваши големы действовали при Баламборе? Гораздо шустрее, от них было не убежать… А тот словно боялся кого задеть… Леон! Эндорория — в горах?

— Разумеется!

— Так у них скалолазы имеются!.. Бегом! Я в левую «привратницкую», ты в правую. Будь готов встретиться с воинами-магами… долго объяснять. — Друг мгновенно поверил и на ходу, по примеру Русчика, «одел» шлем и материализовал в руке меч.

Рус успел в самый последний момент. Богиня удачи снова оказалась на его стороне. Возле штурвала он застал двоих тирских воинов, один из которых, уже надавив на неприметные камни в нарочито небрежной кладке, чем внутренне убранство привратных мини-башен резко отличалось от остальных каганских сооружений, уверенно вращал «штурвал», а второй охранял всегда открытый вход. Увернувшись от «охранника», от чего тот удивленно открыл рот, Рус бросил во второго «каменную сеть». Полыхнула защита, лже-тиренец вынужденно оторвался от работы, обернулся и все на мгновение замерли, почувствовав, как дрогнула левая створка. Взвыли Русовские Духи и все смешалось… а через три удара сердца, «охранник» лежал обугленный, с наполовину отрезанной головой, а «мореход» висел, пришпиленный-придавленный к стене «каменной сетью». Его кости потрескивали и он, кажется, не мог дышать. Рус бросился к вороту и завертел его в противоположную сторону, со страхом прислушиваясь, не дрогнет ли правая створка. Левая, которая успела выдвинуться наружу на половину своей толщины, чуть помешкав, медленно пошла назад. Если бы не великолепная звукоизоляция, то пасынок Френома услышал бы разочаровано-яростный вздох, пронесшийся над скопившейся перед вратами эндогорской армией.

Стараясь не терять время, Рус развеял структуру «сети», прикоснулся к голове человека, свалившегося буквально как мешок с костями, усыпил его Духом жизни, с наказом «подлечить» и рванул к Леону. Чувство опасности за друга молчало, но Рус давно убедился, что иногда оно могло обмануть или возникнуть слишком поздно. Уже подбегая к правой «башенке», он услышал сигнал рога: «Тревога! К оружию!», — доносившийся непонятно откуда.

— Это я, Леон! — крикнул Рус перед входом и вбежал в помещение. Друг, тяжело дыша, зажимал себе глубокую рану на левой руке, нанесенную сквозь прорубленную кольчугу. У его ног лежал убитый тиренец. Точнее, типичный эндогорец с вытянутым, но щекастым лицом светлее, чем у тиренцев и тем более месхитинцев. В общем, худой Отиг.

— Где второй? — сразу спросил Рус, впуская в друга Духа жизни.

— Он был один. — Пожал плечами Леон, до этого коротким кивком поблагодарив Русчика за лечение.

— Ладно, больше никто не сунется. — И словно специально противореча ему, в «привратницкую» вбежал встревоженный тиренец. Судя по лицу — настоящий.

Пиренгул, до этого занятый подсчетом убитых и организацией помощи раненым, чем заставил заниматься всех, в том числе и здоровых этрусков, наконец-то опомнился. В этом помог неизвестный трубач, заметивший шевеление створки. Более никто не обратил внимание на врата — слишком тихо и плавно они отворялись.

Ближе к полудню, разыскав координаты Западной заставы, прибыла Гелиния, недавно выучившая структуру «зыбучей ямы», в сопровождении двух телохранителей-этрусков. Учинила отцу формальный разнос. Хвала богам, ни при всех, а хватило ума укрыться в штабе. Пиренгул оправдывался, как мальчишка (больше играя, поддерживая в дочери уверенность полновластной княгини) и сердце его пело от счастья — хорошую дочь воспитал, настоящую правительницу! Согласился отселиться из города как только, так сразу: «Обязательно, Гелингин, что я, не понимаю? Два государя — не дело. Отиг построит тоннель и я сразу шатер в Альвадисе поставлю. Непременно мать заберу! Ну, не сердишься, доча?», — разумеется, простила. К мужу из принципа не подошла, и отворачивалась, когда он пытался заговорить. Рус плюнул.

В городе объявили праздник — первый в истории людского Кальвариона. Гелиния «расщедрилась» и выставила народу каганского вина, фруктов, сладостей и тирские мясные закуски, ради которых повелела забить чуть ли не половину «казенных» борков и овцебыков. Грация на Фонтанной площади устроила торжественную службу при стечении едва ли не всего, тогда еще невеликого населения княжества. Тиренцы, бывшие рабы, в основном — эндогорцы, и даже суровые этруски устроили массу импровизированных концертов, с широким использованием каганских инструментов: разновеликих труб и струнных, напоминающих земные гитары и скрипки с великолепным звучанием. Танцы, веселье длились всю ночь и главными героями были этруски, Отиг и Пиренгул. По договоренности с князем, роль Руса скромно умалчивалась.

После ухода Гелинии, Пиренгул, очнувшийся Отиг, Леон, этрусский полковник Ратмир и Рус собрались на втором ярусе штаба. Пили вино и подводили итоги.

— Ферапонт еще ответит! — горячился подвыпивший князь. — Не выйти к Гелингин, когда она звала — оскорбление! — все понимали, что во втором предложении речь шла о безымянном командующем эндогорским корпусом, а не о вышеназванном царе Эндогории.

А Гелингин поднималась на стену, говорила через «громовую раковину» — панцирь моллюска с простенькой структурой Ревущих — в ответ, армия четко, сохраняя ровные ряды, развернулась и неспешным маршем удалилась. Никто из командиров к ней не вышел, словно она была противно жужжащей мошкой, а не княгиней. Сказать, что это обидело Гелинию — оскорбить истину: она рассвирепела. Только отец смог её угомонить и это, кстати, добавило еще одну капельку дегтя в и так горький мед отношений супругов. Жена упорно «не замечала» мужа.

— Успокойся, государь, — ответил довольный Отиг, — признают они и Кальварион и твой Альвадис. Дай время. А Гапону не поздоровилось! — Он, знающий всех магистров Эндогорского ордена Хранящих, догадался, кто стоял за големом. — В Великие выбился, выскочка! Я ему специально такую структуру подобрал, чтобы по мозгам — как молотом! Сам удивляюсь, как вспомнить удалось… спасибо, Величайшая!

— А что за структура, учитель? — заинтересованно пробасил Леон.

Отиг принялся увлеченно объяснять. К нему прислушался, было, Рус, но был отвлечен Пиренгулом.

— Как ты смог догадаться, зять? — с хитринкой поинтересовался он, намекая на «Высшее» вмешательство. — Или из потоков Силы рассмотрел?

— Нет. Не догадался я по горам «пробежаться». Хорошо эндогорцы с армией придумали — молодцы. Все внимание на них. — Честно признался «пасынок» и прочая. — Голем уж больно неуклюжим был, людей старался не топтать… а со стены смело скинул. Эндогорцы же в горах живут? Значит, есть у них скалолазы, а скалы, начиная с пару стадий от стены, узорами не украшены…

— Подожди, сынок… я тоже все это знал! Какие скалолазы? Отвесная стена и пропасть с милю! А по дну еще и река бурная бежит! — в ответ на ироничный взгляд Руса, поправился. — Теперь-то, конечно, знаю, что есть у них такие умельцы… хм, и не только воины-маги! Гвозди придумали, веревки… но раньше ни я, ни даже уважаемый Отиг о них и не слышали!

— На то в армии и есть секретность! — многозначительно сказал Рус, а Пиренгул нахмурился. Давно думал вызвать сюда Максада, чтобы устроить настоящую службу безопасности, откладывал, полагал, что в засыхающем Тире он пока нужнее, но сейчас решил — вызовет. — Я просто знавал в жизни одного скалолаза (аналога слову «альпинист» ни в гелинском, ни в тирском языках не было. «Скалолаз» же легко составился из местных корней, и слово получилось понятное, не «корявое»), не мага. Так он рассказывал о тех веревках. И еще говорил, что ночью и в туман — смерть. Никто в это время и не пробует лазить по скалам, даже обладая ночным зрением и хорошей «цепляющей» структурой. — Эти сведения он почерпнул из памяти воина-мага; того, который возомнил себя «мореходом». Снял исключительно последний день, глубже не лез. Ему до сих пор становилось плохо: тысячи эльфийских разумов давали о себе знать, с трудом «сортируясь» в обычном человеческом мозге.

— Я и забыл о том человеке, давно это было, а тут все сложилось: день, голем, Эндогория. Вот и все. Хм, «отчим» и так называемый «побратим» мне не помогали. — И одной только этой усмешкой, с которой назвал Бога… не назвал, конечно, но всем ясно, кого он имел в виду, укрепил у Пиренгула мысль о «побратимстве». Кто еще так посмеет? — Я что еще подумал, Пиренгул, может не надо о моем участии знать широким народным массам? Этруски будут молчать, обещаю. Мне и так хватает слухов о том «побратимстве». Люди шарахаются или наоборот пристают — надоело.

— Правильно мыслишь, Рус! — поддержал его князь. Без «божественной» поддержки его победа выглядела гораздо значительней. — Эх, жаль, Эрдоган погиб, я бы ему устроил… — опрос выживших воинов показал чудовищное нарушение — секретную последовательность камней для открытия врат знали половина воинов. Сотник ввел «ротацию постов», которая по его мнению повышала боеспособность. Разведчики наверняка поймали первого попавшегося, тот и выложил им все. Один лазутчик, благодаря Русу, выжил, но пока в беспамятстве. Позже Отиг наберется сил и сломает ему блокировку памяти, а пока пусть поспит… — Пришла пора, Рус, приглашать сюда Целителей и… Максада. Сколько еще эндогорских скало…лазов выжило — неизвестно… Говоришь, не можешь снять блок?

— Я не магистр, — поскромничал зять. Он узнал, что кодовая последовательность, по счастью, была известна только двоим: воину-магу убитому Леоном и единственному пленнику. Когда Рус понял это, прочувствовал строжайшую эндогорскую дисциплину, секретность, возведенную в абсолют, подозрительность ко всем, в том числе и к товарищам по оружию, презрение к тиренцами и грязным рабам, активно насаждаемое в армии; то ему стало жалко этих умелых воинов. Не повезло им с царем, от него шли «новые порядки» — воин-маг Текущий по имени Ниротон постоянно рассуждал об этом. Весь выживший состав сотни посадили под арест — к ним не подобраться, так что с остальными семью диверсантами, среди которых остался только один склонный к Силе, «вовремя» отставший от напарника, пусть разбирается Максад. Давно ему сюда пора.

В Кальварионе Рус погостил у Леона, куда не забыл позвать «великого борца за процветание Тира» Андрея. Друзьям пришлось защищаться от его кулаков и хитрый Текущий выбил-таки у Руса обещание помочь ему с тем самым «процветанием». «А то вы тут с эндогорцами развлекаетесь, а я там один скучаю!», — таков был его неоспоримый аргумент. Вечером все вместе погуляли на празднике. Первым домой заторопился Андрей: «Сто лет жену не видел! Я, между прочим, чуть ли не до отката каждый день работаю, Силы на возврат домой не остается! Каналы гудят, что пчелы на пасеке!», — «оправдался» перед товарищами и был таков. «Старый» Леон тоже ушел бы, но не хотел бросать Русчика. А тот от души веселился, подпевал музыкантам, много пил и старался оставаться неузнанным. Ночью, в мерцающем пламени факелов, в мягком свете из окон домов, в цветном отблеске крыш это было нетрудно. Лишь под утро друзья расстались. Каждый пошел к себе. Рус направился не в Кушинар, а во дворец. Соскучился по жене, в конце концов.

Гелиния проснулась сразу, едва муж переступил порог спальни. Сладко потянулась, зевая, и, открыв глаза только наполовину, не желая полностью выходить в мир яви, медленно проговорила:

— Русчик… наконец-то… я столько тебя ждала… видишь, уснула… иди ко мне, любимый… — в её голосе смешалось все. Своенравие и покорность, нетерпение и смирение, любовь и каприз. Словно не было сегодня размолвки, словно не кипела она от негодования буквально полдня назад…

Рус мгновенно заставил себя протрезветь. Ночная туника скрутилась самым немыслимым образом, легкое покрывало сбилось в несколько куч, одна из которых попала между ног, оголив по-женски мускулистое, упругое бедро. Гелиния лежала на боку, подложив под щеку обе ладони, отчего её и так скуластое лицо с одной стороны припухло, что добавило ей какую-то умильную детскость. Налитые губки улыбались и шевелились, будто она причмокивала во сне. Глаза так и не хотели распахиваться полностью. Они смотрели из-под век с поволокой и манили: «Ну иди же, я устала ждать…», — и больше никаких мыслей.

Рус, по пути домой, готовился к неприятным разборкам, а тут… молча разделся и залез под теплое, нагретое Гелинией, пропитанное её волнующим запахом одеяло; обнял откликнувшуюся на его прикосновения жену и забыл обо всем… помнил только, что стал чуточку зверем.

Они проснулись одновременно, в конце последней утренней четверти. Гелиния вскочила первая. Быстро забежала в купель, через пару статеров вылетела из неё, буквально лоснясь от чистоты. Нервно, путанно покопалась в шкафу, бросила на кровать длинное платье голубого цвета, обмоталась свежей нижней туникой, на мгновенье застыла, словно о чем-то лихорадочно соображая, схватила костяной гребень и в следующий момент, очутившись возле зеркала, принялась расчесываться. Русу вдруг пришло в голову, что ей чего-то не хватает…

— Да кликни ты служанку, Гель… — он с интересом смотрел на смешные метания голой жены, из всей одежды на которой поначалу был только «обтекатель». — Давно завела?

— Я самостоятельная женщина, Рус. — Твердо ответила Гелиния. Излишне твердо, не ответив на прямой вопрос.

Князь Кушинара не желал портить себе прекрасный утренний настрой, поэтому не съязвил. Продолжил наблюдение, не поднимаясь с постели.

— Да не мечись ты так, смотреть смешно. Я — тоже князь, и меня тоже сейчас ждут. Важные люди, между прочим, богатые влиятельные торговцы…

— А меня мои подданные ждут! — княгиня на мгновенье замерла и резко развернулась к мужу, оставив в густых черных волосах белый гребень. — Простые люди, не купцы! Они очередь в канцелярию с ночи занимают, как я могу от них отвернутся? Я люблю свой народ, и я в ответе за него перед Справедливым! А за себя перед Величайшей. В отличие от тебя: ты ни перед кем не отчитывался и не собираешься, — с этими словами презрительно отвернулась и продолжила нелегкое дело приведения в порядок себя, пред выходом на публику. Теперь она торопилась демонстративно.

— У-у-у сколько пафоса! — «Обидные» слова Рус снова пропустил мимо ушей. — Чуть что — сразу богов впутываешь. А тебя отец не учил пользоваться услугами чиновников? Они для того и служат. Зачем ты все на себя тянешь?

— Знаешь что, дорогой мой муж, я не могу все сбросить на Эрлана, — говорила вроде как «безразлично», не отвлекаясь от зеркала, — у меня нет такого достойного кандидата. А если бы и был, то…

— Ни за что и ни-ког-да. — Муж продолжил за неё. — Понятно. Ответственность перед народом, предками и все такое… я пошел в «купель».

Когда вышел оттуда, Гелиния была уже полностью одета, причесана; из украшений — пара колец и относительно «простенькие» бусы. В ожидании мужа, стояла расположившись в дверях, тем самым показывая, что «задержалась только на пару важных слов, а на самом деле очень торопится». Гордо вскинула голову, скрестила на груди руки и старалась придать взору полную независимость.

— Да, ответственность! — заговорила сразу, как только Рус выглянул из «купели». — Я — верная дочь своего народа, а не «пасынок» без роду и племени! Ты даже от родных этрусков отмахнулся, прикрылся Эрланом. В случае чего виноват будет он, а не ты; а ведь вся власть у тебя! Ты как будто подглядываешь исподтишка, раздаешь команды и снова прячешься. Как это удобно! Как это… подло! — Во время этой речи, голый Рус осторожно, плавно приближался к жене, как охотник к жертве; согласно кивал, дабы не спугнуть добычу.

Подобраться удалось вплотную. Пару стуков сердца супруги смотрели друг другу в глаза, будто играя в «гляделки». Потом Гелиния тихо произнесла: «Прическа, бергат, осторожней… меня ждут…», — это были последние её слова на ближайшую четверть. Тщательно наводимая красота полетела к тартару…

Через четверть Гелиния была уже одна, поэтому не стесняясь позвонила в колокольчик. Вошла тиренка среднего возраста, за ней более молодая. Коротко поклонились и приступили к своим обязанностям: приведению княгини «в порядок». Обычно болтливые, сейчас они молчали и Гелинии казалось, что укоризненно. Она испытывала жуткое неудобство, за то, что опоздала, что люди ждут её — не дождутся. Стыдила себя «за слабость», обещала «больше никогда!» и сама себя поправляла «не опаздывать, конечно, а не… и он еще смеет мне указывать! Сам всегда в делах, в княжеских, между прочим, заботах, а меня каким-то властолюбием укоряет! Ну и что, что я — женщина?!.», — душевный настрой, расслабленный недавней близостью, быстро укреплялся, становился привычно активно-деятельным.

«Ревнует он меня… надо же! — рассуждала, уже спускаясь в канцелярию. — А я как должна воспринимать его отлучки?! Ладно, отец, но Русчик почему не сказал о нападении?.. Эти его слова «ты — женщина, стала бы под ногами болтаться» — не принимаю! Я — княгиня!.. И пусть ревнует! Перетерплю, народ — дороже…», — с этими гордыми мыслями входила в кабинет. Начиналась нудная скучная и ответственная работа — управление государством, которая тем не мене приносила удовлетворение. Имя этому наслаждению — власть.

Не зря Рус ревновал жену к княжению. Не ожидал он, что она так серьезно его воспримет. Думал, назначит визиря и займется более интересным, например, углубится в изучение магии, местных артефактов и прочего. Или чем-нибудь сугубо женским, например, рожать бросится — чем черт не шутит. Но предательство наместника Джабула смешало все Русовские надежды: Гелиния, выступая перед народом, готовым буквально «есть с её рук», поймала «звездную болезнь». Рус проходил через это. Единственное лечение от неё — публичное презрение той же самой публики, ранее боготворившей тебя. Княгине такой путь был явно противопоказан. Так что, пришлось мужу терпеть и ждать, когда женушка изволит наиграться. Увещевания, ругань, логические выкладки — не помогали. Тесть в этом деле был не помощник, а наоборот — он всецело поддерживал дочкины «политические амбиции», ловко ими манипулируя, и молодая княгиня все сильнее и глубже погружалась в пучину каждодневных забот своего новорожденного, неустроенного княжества.

Рус, в конце концов, «махнул рукой» и стал просто-напросто реже появляться дома. Пусть, мол, Гелиния побесится. Может, поймет. Судя по сегодняшнему утру — не поняла, но… кое-какой прогресс, кажется, появился… вместе с явным упадком: Гелиния всего декаду назад категорически отвергала любую помощь в «сугубо личных» вопросах и вдруг — возникает служанка. Значит, устает и не успевает. «А ведь меня еще стесняется, зайчиха… не-е-ет, работать с ней и работать…», — рассуждал Рус в спальне своего Кушинарского дворца, тщательно обвязываясь «простым» серым кушаком из великолепнейшей каганской ткани. Кушинги оценили её по достоинству.

Кушинарские купцы — не неимущие тиренцы, они не станут целые сутки проводить в приемной. Рус готов был поспорить на все, что угодно, но был уверен, что сейчас там находятся одни лишь слуги-посыльные с очень убедительными историями «почему сам хозяин не мог дождаться».

«Что ж, пора выходить… хм, засиделся я в спальне…», — с этими мыслями Рус распахнул левую часть двустворной «арочной» двери.

Глава 5

Идея создания «полноценной» банковской системы «висела в воздухе». Во-первых, в обмен на «наличные» деньги, многие Торговые дома давно имели привычку выписывать векселя. Они были особо популярны при перевозе крупных сумм, а кроме того, их зачастую принимали к оплате не только в «заранее оговоренных местах», но и во многих иных «Домах», в некоторых независимых лавках, включая многочисленных «частных» менял, работа которых заключалась исключительно в «конвертации валют». Это, кстати, можно назвать «во-вторых»: спекуляция, основанная на дефиците тех или иных монет была распространена повсеместно. Меняли «не за просто так», а «за долю малую», доходившую до пятой части от суммы. Все ворчали, возмущались, ругались, но… как-то вяло, привычно, по-семейному; в сущности, заранее смиряясь с потерями при «обналичке». Осознавать-то, конечно, осознавали их теоретическую равноценность с «натуральными», однако… Рус честно пытался понять причины этого явления, поразительно схожее с российскими реалиями начала девяностых, но… так до конца и не разобрался. Зато убедился в «технической» возможности создания нескольких связанных между собой «отделений».

Как бы там ни было, но о земной концепции «банка» в ойкумене не ведали: сбережение денежных средств, независимая охрана, выдача кредитов, «перевод» платежей и… чем еще занимаются банки Рус в точности не помнил, но совершенно новое слово в местные финансы внести все же решился: прием вкладов на «депозит». Причем не с оплатой охраны оного, как предлагали некоторые Торговые дома, а наоборот, с выплатой клиенту ежегодной доли от вклада, то есть с зачислением на его счет дополнительной суммы. Как раз эту, на его взгляд простую мысль, он и пытался донести до кушинарских «воротил монетного бизнеса» — небольших Торговых домов специализирующихся на векселях и меняльных пунктах — ядро, как он предполагал, будущей финансовой империи под его скромным ненавязчивым незаметным руководством. Пока «будущие императоры» упорно отказывались «расставаться со своими кровным», в буквальном смысле «мозолистыми руками заработанными» деньгами (писчие перья натирали).

Главой самого известного кушинарского «монетного» дома — большой меняльной и кредитной конторы, имеющей филиалы в пяти «центральных» странах, — являлся «средний» зять бывшего Председателя торговой гильдии Гранка. Возможно, еще и по этой причине он «принимал на меч» любое предложение, исходившее лично от князя Руса.

— Это немыслимо, князь! — в который раз возразил он. — Золото будет лежать в моем Доме, под моей охраной. Тот вкладчик будет только рад оплатить сохранность своих денег! С какой это стати я буду платить за него? Охрана, князь, это очень затратное занятие. Во-первых… — и принялся в очередной раз перечислять все расходы, которые несет его Дом.

Рус терпеливо слушал, потягивал неплохое фракийское вино и обводил взглядом остальных «гостей», которых в «зале приемов» собралось, кроме «зятя», еще пять.

В этот раз пришлось ждать самому князю Великого Кушинара. «Солидные купцы» тем самым вежливо «намекнули» на несостоявшуюся вчера встречу, куда они явились вовремя; мол, «так» с ними поступать не надо, «это» проявление неуважения к ним со стороны Великого князя. Рус в свою очередь «стерпел щелчок по носу» и даже вроде как «попросил прощения»: в «зал приемов» велел внести круглый стол и устроить настоящий ужин потому как главы торговых домов изволили явиться ближе к вечеру, задержавшись, разумеется, по обстоятельствам непреодолимейшей силы, причем у каждого из «великолепной шестерки» причина нашлась своя, оригинальная. Князь сделал вид, что поверил, некоторым — искренне посочувствовал и пригласил «дорогих гостей» за стол, за которым снова заговорил о своей очень рискованной затее — о банке. О вчерашнем дне, само собой, даже не вспомнил.

Купцы оценили своеобразное извинение — накрытый стол, а так же отметили его «повседневность», даже нарочитую скромность, как бы говорящую «знайте свое место!».

Они знали. Не так давно, в ответ на неудачное покушение, новый властитель очень ловко поменял руководство гильдией. Не «потопил город в крови», а воспользовался моментом, поступив как самый настоящий кушинарский купец: упрочил свою казну. И власть укрепил, и налоги платить заставил почти в полном объеме. Так что «уважаемые торговцы», присутствующие на ужине, кровожадным солдафоном или якобы «божественным» своего государя не считали. Однако справедливо опасались его непредсказуемости, чреватой… пока князь сулит много прибыли, власти, но как оно повернется — неизвестно. Богатство — дело деликатное, капризное; и риска не любит, и богине удаче вынуждает молиться.

Рус, выслушивая «гостей», молчал. Причем всем показалось — благосклонно. Под конец «уважаемые торговцы» были уверены, что князь пусть и не одобрил, но внял их объяснениям.

— Что ж… — со вздохом произнес Рус как бы «подытоживая» сегодняшний вечер. — Боги с вами, господа, я так и думал. Однако! У меня есть казна и лежит она, как всем вам известно, в подвале этого дома. Так вот, уважаемые купцы, я объявляю её «банком»… точнее, казенное золото послужит залогом. Принимаю вклады, господа! Не только ваши, но и любого желающего. Проц… долю… подумаю еще, не решил какую предложить. Все будет зависеть от возврата займов, которые я намерен выдавать из тех вкладов. Разумеется, в рост под… все это я вам объяснял и сожалею, что остался не понят… — и поднялся, всем своим видом выражая «горькое разочарование».

Не замедлили встать и «уважаемые кушинги». Выражение лица государя нисколько их не смутило. Они и сами отплатили ему минами «сочувственного сожаления».

Купцы уяснили, что один из основных принципов заведения со странным названием «банк» — добровольность. А в княжескую казну, как бы она ни называлась, добровольно деньги никто не понесет. Торговые дома с ума еще не сошли, а мелкие купцы, ремесленники и прочий люд просто не поймут зачем нужно отдавать свое золото кому-то еще, если оно и дома лежит вполне надежно. Ограбления в Кушинаре и раньше случались редко, а сейчас, после «завоевания» этого небольшого приморского княжества, кушинги и вовсе забыли об этом явлении. Кстати, за уличное спокойствие портового города люди благодарили лично князя с его этрусками: старое начальство городской стражи отправили «куда-то за море», наиболее «наглых» служивых чином поменьше уволили; стали поощрять «позорное доносительство» и в результате — «кровавая» преступность сошла на нет… зато таможенные сборы приходится платить почти в полном объеме. «Честным купцам» это было, мягко говоря, непривычно.

И еще они знали, что со словами«…не решил пока сколько предложить… подумаю еще…» в коммерции делать нечего. Но они промолчали: у князя имелись другие таланты, которые будущие «глобалисты» непременно хотели заполучить: «зыбучая яма» и координаты.

— Да благословят боги твое начинание, Великий князь! — открыто польстил Лилит, старший из присутствующих купцов, владелец крупного меняльного дома больше всех пострадавший от пропажи Звездных троп. — Но помнишь ли ты свое обещание помочь нам с новой Звездной тропой? И в твоем деле — в «банке», и в наших денежных вопросах она не помешает.

— Уважаемый Лилит, — горячо отозвался Рус, — как я мог о таком забыть?! Помогу, без сомнения! Только… — вроде как обо что-то споткнулся. — Мы говорили о создании совместного банка. На пробу, не крупного…

— У меня было десять филиалов, — быстро заговорил седой пухленький активный старик с обманчиво-девичьими ямочками на румяных щечках — в цепком взоре его выцветших глаз проглядывалась совсем не девичья жесткость. — Координаты сохранились… они же не поменялись? — Рус согласно кивнул. Лилит смело прищурился, наклонил голову к правому плечу и обозначил улыбку. — Я настолько восхищаюсь твоим великим умом, князь, что осмелился не поверить в серьезность твоего предложения по этому… как его… банку!.. — и вдруг тихо спросил: — Сколько, князь? Мы все понимаем, что тебе, нашему государю, обязанному заботиться о прибылях своих подданных, и о себе забывать ни к чему…

Рус еле-еле подавил в себе разочарование. Не доросли местные до идеи добровольного изъятия средств у населения, при котором оно будет выглядеть совсем не грабежом, а наоборот, благом. Снова навалились воспоминания о вилле Апила, о практически бесполезных «сокровищах али-Бабы»…

«И так по всей ойкумене! Ну что за дикие нравы?.. Ладно, не мытьем, так катаньем… рабы повсюду стали свободными, им надо платить… нужны банки, нужны… очень скоро понадобятся, сами увидят», — досада сменилась надеждой и кушинарский князь, тяжело вздохнув, будто только что был разгадан его хитрейший заговор, приступил к торговле: