Человек дейтерия

— Ага, в особенности нашим мамам. Между прочим, их тоже «девками» когда-то называли.

Гриша совсем увял. Спорить со Степой было сложно. А друг и не собирался щадить, продолжал теснить и напирать:

— Выходит, тебе хочется нравиться?

Вопрос был задан настолько в лоб, что Гриша даже от зеркала отшатнулся. Чтобы не встречаться глазами со Степой. Умел все-таки друг загонять в угол. И ведь не выдумывал каких-то особых приемов, — просто называл вещи своими именами. В классе у них больше юлили, городили огород вокруг да около, а Степа говорил, как рубил.

— Может, ты и в красавчики метишь? Чего молчишь-то?

Не зная, что ответить, Гриша облизнул нижнюю губу, потянулся по старой привычке к подбородку, но вовремя отдернул руку. Не рассказывать же про Ульяну! А уж про то, что он окружность бицепсов стал измерять, да еще талию с плечами, Гриша и сам вспоминать стеснялся. Но ведь в самом деле хотел понять, может ли он такой, какой есть, нравиться девчонкам. А если нет, то что в первую очередь нужно исправить? Даже с рисунками вон как не просто. А ведь там подтереть можно, подкрасить. В жизни все получалось стократ сложнее. Каждый день начинался набело, а заканчивался полной мазней. Даже, экспериментируя с фотографиями, Гриша вконец запутался. В одном случае красота пропадала вместе с глазами, в другом — вместе с улыбкой. Ну никак не получалось угадать единую зависимость. Сантиметры там или килограммы — легко фиксировались. Даже, говорят, хранились где-то в банковских ячейках в виде эталонных образцов. С красотой все представлялось туманным и совершенно необъяснимым…

— Ладно, — сжалился Степан, — красивыми тоже не всегда рождаются. Захочешь измениться, — изменишься… Давай лучше тригонометрией заниматься.

— А поиграть успеем?

— Поиграть, хмм… — Степан хоть и пытался выглядеть невозмутимым, все же бросил беспокойный взгляд на часы. — Ну, если не будешь ворон считать, может, успеем полчасика.

Гриша довольно улыбнулся. Все-таки нашлась у Степы своя ахиллесова пята. «Глупая игра в солдатики» зацепила этого взрослого недоросля. И как зацепила! Должно быть, трехлетние мальцы глазеют так на кукольный театр, как взирал Степа на его пластмассовых солдатиков. А простенькие Гришины самоделки приводили его в настоящий восторг. Он их и в лапищах своих крутил, и к глазам подносил — чуть не причмокивал от удовольствия…

Но, увы, поиграть не получилось. Синусы и котангенсы в Гришиной голове уложились довольно быстро, а вот с английским все неожиданно застопорилось. Если с произношением дифтонгов и переводами они худо-бедно разобрались, то на грамматике споткнулись, точно на мине, установленной хитрым сапером. «Прошедшее продолженное» усваивалось тяжело. Гриша то и дело ругал учебники, Степа порывался за них заступаться, но было видно, что и сам не прочь выдать затрещину составителям. Оба были солидарны в одном: если родным языком дети овладевают безо всякой грамматики, зачем учить иностранную? И это при том, что той же свободы речи им все равно не добиться. Так, бубня правила с глаголами, ребята и дождались прихода родителей.

Все-таки не зря Гриша удерживал Степу. Даже приход тети Веры не спас положения, и на маленькой кухоньке разразилось подобие маленькой бури.

— Образование! — клокотал отец. При этом обращался в основном к Степану. — Меняют программы, как карты в колоде, учебники заставляют покупать каждый год.

— А теперь все одноразовое, — поддакивали мама с тетей Верой. — Шприцы, учебники, пакеты…

— Вот-вот! А то, что леса гектарами изводим, это мелочь! Раньше, помню, призы выдавали за аккуратное состояние учебников. Самые лучшие по эстафете передавали младшим классам. И что? Дураками вырастали? Да ничего подобного! Вон они наши троечники, — в кого ни плюнь, все сплошь директора да президенты компаний. Кто здесь, а кто за рубежом. И в Силиконовой долине работают, и в столичных универах, и в НАСА.

— Да и ты, если б не кризис, мог бы в начальники выбиться, — говорила мама.

— Да причем тут я! Петька Коренев — и тот директор концерна. А тройбаны с двояками только так хватал. А дружок мой Макушев Вася? Тоже вечно в кляксах ходил, четверочный аттестат едва-едва наскреб, а потом в медицинский легко поступил и теперь, пожалуйста! — лучший хирург города!..

Ложка нервно постукивала о дно тарелки — отец хлебал борщ, точно продолжал доказывать свою правоту. Школьная записка лежала возле хлебницы, заводя родителя до нужного градуса, и уже дважды отец тыкал в нее пальцем.

— Вот, Степ, полюбуйся? Додумались — родителей на снегоуборку звать! Заметь, со своими лопатами и метлами! Я понимаю, в садик приглашали — горку там залить, лабиринт построить, а тут-то зачем цирк устраивать? Мы и лыжню им протаптывай, и инструмент дворницкий чини… Вот увидишь, скоро на уроки будут приглашать, чтобы учителей подменять.

Степа незаметно подмигнул Грише.

— И снегу, как назло, навалило.

— Это уж как водится! — подхватил отец. — Только неужели сложно вывести тех же охламонов из восьмых-десятых классов во двор, сунуть им скребки и организовать массовый субботник! Деточки… Ничего себе — деточки! Выше меня на полголовы и ноги сорок пятого размера. А нет лопат, так на уроках труда самим же и напилить. Придумали, понимаешь, проблему — выращивают барчуков!

— Если бы у тебя спина не болела… — попыталась вмешаться мама, но отец отмахнулся.

— Да причем тут спина, мне не спину жалко, а этого вот, — он указал на Гришку. — Им, может, в охотку было бы поработать. На той же физкультуре не пылью в зале дышать, а со снегом потрудиться, так нет, тащат родителей. Мол, детей — это они-то дети! — не положено по закону…

— Но ведь и детям свой выбор делать не запрещается, — возразил Степа. — Мало ли что прописано в законах, возьмем и придем.

— Что? Куда придете? — ложка с борщом зависла в воздухе, отец взглянул на Гришиного друга.

— Я говорю: возьмем и придем, правда, Гриш? — Степа толкнул товарища в бок. — Надо почистить снег — завтра и соберемся. А вы дома сидите, зачем спину студить.

— Да леший с ней — со спиной… — отец перевел взгляд на сына, какое-то время переваривал услышанное.

— Вот и договорились, — подытожил Степа. — Я завтра подрулю пораньше к Гришиной школе. Потолкуем с завучем, выпросим пару лопат. Авось, управимся с нормой.

— Хмм… — отец, кашлянув, переглянулся с мамой и тетей Верой. — Пожалуй, и я сумею отпроситься с работы.

— Ты? — мама даже рот прикрыла в ужасе.

— А как же спина? — ахнула тетя Вера. И обняла маму за плечи.

— Ничего, переживет спина… — отец пристукнул ложкой по столу. — А что? Нарочно зайду. В глаза им глянуть. Чтобы стыдно стало!..

* * *

Не сказать, что это была первая пятерка в его жизни, но эту первую Гриша заработал честно и уверенно — у доски. Пусть вызвали — не сам поднял руку, — но каково же это было выходить, зная, что понимаешь спрошенное, наперед предвкушая победу. То есть полной уверенности он не ощущал, и все-таки брезжило впереди что-то радостное. Все равно как приближающийся праздник.

В классе стоял всегдашний гул, учитель Иван Максимович поглядывал на бредущего ученика с обычной всезнающей скукой, но сам-то Гришка понимал: сейчас он крупно всех удивит. И преподнесет сюрпризец, какого не ждут. То есть для Аллы или Дашки это, может, являлось обычным делом — выйти, почирикать мелом по доске и вернуться с пятеркой, но у Гриши-то подобные номера не проходили. Потому что мялся у доски под гогот галерки, лепетал несуразицу, да еще от препода выслушивал кучу радостей… Однако сегодня все вышло иначе. Жаль, Степа не видел, как он отвечал. Может, подсказал бы что дельное. Насчет осанки или чего другого. Но Гриша и впрямь совершил «прорыв из затянувшегося окружения» — говорил громко и внятно, даже сутулился меньше обычного. Само собой, споткнулся несколько раз, но Иван Максимович милостиво кивал, перебивать не спешил. Только глазами выражал одобрение. Оценку вывел молча, и если бы не комментарии Лешего, так бы оно спокойно все и завершилось. Но очередной смешок на галерке неожиданно завел учителя. Вскинув нахмуренное лицо, он поймал в прицел далекого говоруна и ударил главным калибром:

— А теперь на тот же вопрос у нас ответит Сомов Алеша, известный краснобай и умница. Судя по веселью, все, о чем нам рассказывал Крупицын, Сомову давно известно.

— Чего я-то? Меня вчера вызывали, — возмутился Леший.

— Ты и вчера не ответил. Проверим сегодня, как ты знаешь предмет. Попробуй повторить за Крупицыным сказанное. Надеюсь, на это у тебя хватит соображения? И встань, когда с тобой разговаривают.

— Вы же сидите, — буркнул Леший, но все-таки, вихляясь, поднялся. Точно орангутанг, оперся о парту двумя руками.

— Ну?

— Чего ну?

— Расскажи нам о предмете своего веселья. Что тебя так развеселило? Ответ одноклассника? Или, может, ты знаешь тригонометрию лучше Крупицына?

— Конечно, лучше, — нахально выдохнул Леший. Класс одобрительно захмыкал.

— Тогда шагом марш к доске. И кратенько — то же самое.

— Крупа сказал, чё повторять-то?

— Сомов! — учитель повысил голос. — Ты слышал, что я сказал?

— Не глухой, — Леший перевалился с ноги на ногу, но с места не двинулся.

— Два, — буднично сообщил Иван Максимович и неспешно вывел оценку в журнале. — Дневник на стол.

— Забыл. Дома… — Леший с ненавистью поглядел на преподавателя. У него и голос слегка клокотнул.

— Значит, завтра пусть дневник принесет кто-нибудь из родителей. Ты понял меня, Сомов?

— Завтра матики нет! — пискнул Москит.

— Ничего, на перемене занесете.

— Ага, щас… — сложившись всеми своими суставами и сочленениями, как киношный трансформер, Леший шумно брякнулся за парту.

Иван Максимович метнул в его сторону грозный взор, но конфликта решил не развивать. Что из себя представлял Леший, учителя знали слишком хорошо.

— Что ж, тогда исчерпывающим ответом нас порадует Москитов Саша. Поглядим, получится ли у него ответить на том же уровне, что у Крупицына.

Но на «том же» не вышло и у Москита. Хоть и подсказывала ему чуть ли не треть класса, и даже Костяй рискнул перебросить записку с ответом. Но записка отскочила от стены и улетела в дальний угол. Несчастный Москит, вконец запутавшись с теоремой, только и мог, что ухмыляться на реплики учителя. Хамить, как Леший, он не решался, однако до тройки все равно не дотянул.

В течение всех этих экзекуций, девчонки дружно хихикали, пацаны возбужденно перешептывались. Леший на задней парте помалкивал, но Гриша, даже не оглядываясь, чувствовал: главный забияка класса сверлит его спину недобрым взором. Угадать, что сулит такой взор, было несложно, и он не сомневался, что в будущем его поджидает океан пендалей, тычков и падений. Вся радость от полученной оценки сошла на нет. Не выдержав, он все-таки оглянулся. Всего-то на короткий миг, но и этого мгновения хватило, чтобы в лоб больно впилась жеванная промокашка. Гриша дернулся, галерка гоготнула. А над партой Лешего многообещающе качнулся покрытый множественными царапинами кулак.

В прежние времена Гриша наверняка бы испуганно поджался, но на этот раз выдержал и взгляд, и кулак. Даже нашел в себе силы улыбнуться, хоть и потекло по спине мерзкое, ледяное. Что-то вроде Лабрадорского течения. Поскольку все в классе знали прекрасно: у Лешего с репрессиями никогда не затягивалось. Если обещал — исполнит в точности.

Утерев лоб, Гриша отвернулся. Уставился взглядом в сложенные замком руки. Пальцы мелко подрагивали, кисти неприятно ломило. А еще отчаянно хотелось почесать подбородок. Разодрать ногтями аж до крови! Наверное, это стало подобием рефлекса. Забияки чешут кулаки, трусы — подбородок и макушку. Конечно, можно было еще пуститься в бегство. Со звонком выскочить из класса и задать стрекоча с низкого старта. Но, увы, бегал Гриша неважнецки, а значит, не стоило и рисковать. Потому что когда догонят, получится только хуже. И по всему выходило, что радость омрачит скорая головомойка. С ухо-, носо- и зуботычинами, с фофанами и прочими телесными радостями бытия-бития…

Гриша не угадал.

С низкого старта он бежать не пустился, но все-таки и мешкать не стал. Успел дойти до лестницы, а там… Там его поджидали внизу такие родные и такие своевременные отец со Степой. О чем-то переговариваясь, они энергично замахали ему руками, чтобы скорее спускался. «Снегоуборка!» — с восторгом припомнил Гриша и подумал, что впервые мысль о предстоящей работе доставила ему искреннюю радость. Елы-палы, да здравствуют снегоуборки!

По лестнице он спускался с солидной неспешностью, хотя и слышал набегающий из коридора топот. Конечно, это мчались Леший с Москитом, но месть запоздала. Сегодня, Гриша знал точно, никто из школьной шараги его пальцем не тронет.

— Смотри, сколько лопат нам выдали, — отец кивнул на стоящий у черного хода инструмент. — Целый арсенал! Правда, почти все сломанные. Значит, будем чинить.

— Ты же это… Ругаться хотел, — напомнил ему Гриша. — С завучем.

— Поговорили уже, не волнуйся. Пришли к обоюдному консенсусу.

— Но у тебя же спина.

— А я не напрягаясь… Ты давай не тяни резину — одевайся. Рабочую территорию нам уже указали. За полчасика, глядишь, уложимся.

Но за полчасика, конечно, не уложились. Потому что сначала в школьной подсобке отец взялся за починку лопат, а Степан с Гришей ему помогали. Когда же вышли во двор, то увидели на отдалении знакомые фигуры. Леший с пацанами курил у забора и неведомо чего ждал. Впрочем, они частенько тут толпились. Болтали, плевались, скабрезничали — короче, валяли обычного дурака.

Как бы то ни было, но отвлекаться на посторонних не стали. Отец деловито наметил фронт работ, по-кавалерийски рубя ладонью, обозначил индивидуальные участки.

— Тут, значит, территория Григория, тут Степана, а здесь мне. Вы начинайте, а я с лопатами закончу и выйду следом…

Насколько помнил Гриша, копать снег ему приходилось только в далеком детстве. Кажется, в садике ковырял что-то такое крошечной лопаткой. Здесь же лопата была настоящая дворницкая — с широченной фанерной лопастью. Лихо вонзив ее в сугроб, Гриша тут же и застрял. На отдалении с удовольствием заржали одноклассники.

— Смотри и слушай! — негромко сказал Степа. — Видишь, снег слежался — уже практически наст. Но это даже удобнее.

— Удобнее?

— Ага, лопатой нарезаешь на ровные квадраты и швыряешь их куда хочешь.

— Ух ты! — Гриша пронаблюдал, как лихо Степа кромсает ближайший сугроб. Все равно как огромный торт.

— Где-нибудь на Севере из таких плит и дом-времянку можно было бы соорудить. Иглу называется.

— Там вроде в чумах живут, — припомнил Гриша.

— Чум, яранга — это все из оленьих шкур — вроде туристской палатки, сборно-разборное. А иглу из снега делается — чаще на сезон… — Степа скинул с себя дубленку с шарфом, повесил на гимнастические брусья. Он уже заметно раскраснелся. Этому богатырю работалось явно в охотку.

— Может, мы тоже какое-нибудь иглу соорудим?

— А жить в нем кто будет? Бомжи?

— Ну и что! Хоть такое решение жилищной проблемы, — Гриша наконец-то вырезал ровный пласт снега, подцепил его на лопату. — Тяжелый, блин!

— А ты поменьше режь.

— Ага… — лопата у Гриши накренилась, белоснежная кирпичная махина, съехав, хлопнулась на землю. Разумеется, курильщики у забора снова загыгыкали.

— Не спеши. И внимания не обращай, — Степа дышал все так же ровно, хотя лопата в его руках ходила ходуном. Точно трактор он метал снежные плиты одну за другой — еще и умудрялся так бросать, что у забора они стали укладываться подобием стены. Совсем как каменная крепостная кладка.

Следуя совету друга, Гриша принялся резать куски поменьше, и дело сразу пошло на лад. Пальцы в перчатках, поначалу онемевшие, быстро согрелись, а вскоре и ему захотелось скинуть куртку. Пока он раздевался, Степа закончил со своим участком и перешел на территорию отца.

— Этак мы весь двор почистим, — сообщил он. — Дело-то, сам видишь, несложное.

— Да уж… — Гриша донес первый пласт снега, удачно справился со вторым. Процесс, судя по всему, налаживался. Когда у забора стала подниматься вторая стена — уже из Гришкиных снежных плит, — он совсем развеселился.

— Слушай, а ведь можно действительно что-нибудь построить — хоть крепость, хоть горку, хоть даже снежный городок.

— Твой отец, между прочим, об этом же толковал. Чтобы детки, значит, не руками-ногами в залах крутили, а что-нибудь строили. Плохо разве — горку нормальную залить? Или пару крепостей, чтобы малышня в снежки воевала.

— А давай сами что-нибудь сообразим? — предложил Гриша.

— Снежную бабу?

— Зачем… Сделаем какую-нибудь башню посреди двора. С кремальерами, с амбразурами. И сторожа из снега можно вылепить. Только не из кругляков, а нормальную фигуру.

— И лопату ему вместо алебарды! — Степа на секунду задумался, оценивающе оглядел двор. Гриша не сомневался, что затею его отвергнут, но Степа неожиданно кивнул.

— А что, попробуем. Тем более и снег у забора уже не помещается. Наворотим безобразных гор — какая с них радость?