Сыны Перуна

Радмир да еще пара десятков молодых парней дни и ночи напролет проводили в детинце. Нет больше у юного радимича ни отца с матерью, ни дома своего, а из друзей только Невер один и остался. Раз нет дома, так и поселились Радмир с Гориком и девятью русами в просторных землянках пореченской крепости. Сначала выхаживали они раненых сообща, а как те на поправку пошли, стал Радмир первым учеником у княжьего воина. Горик знаний своих не жалеет, целыми днями то палки даст парням, то шесты длинные, заставляет их биться промеж собой да с теми из русов, кто уже окреп и сам сражаться может. Палка – меч, шест – копье, ученье трудное да небезопасное, тут не только шишку да синяк набить можно, один из парней уже руку себе сломать успел, у двоих ребра треснули. Почти каждый день выезжают молодые Гориковы ученики в поле на конях да учатся стрелы на скаку метать, врага с седла рубить мечом и саблей. Пускай оружие пока не настоящее, а простые деревяшки, но азарта парням не занимать. Да и конь боевой пока далек от того, о котором воин настоящий мечтает. Серая Зоркина кобылка после набега хазарского так у Радмира и осталась. Не потребовала Зоркова мать Ярина лошадку себе.

– Езди, сынок, ни к чему мне лошадка эта, а тебе она, глядишь, на первое время и сгодится. Да и память тебе о сыночке моем, уж больно он ценил тебя и уважал. Любил как брата старшего, – сказала это Ярина и, приложив по бабьи руку к груди, пошла прочь по своим делам. Побывала она в плену у степняков, но спасибо русам – вызволили.

Много пореченских парней в ученики к Горику да его славным сотоварищам рвались, но многих родители не пустили, а из тех, кто в ученики пробился, больше половины ученье-то побросали. Ох уж не легка она – наука воинская. От рассвета до заката идут тренировки будущих воев. Сам Борята частенько на те занятия посмотреть приходит, кряхтит только да головой одобрительно кивает. Славное дело делается, будут защитники роду славянскому. Воеводе тоже дел хватает, целыми днями в поселении топоры стучат и пилы звенят. Строится новое жилье да старое чинится. Как грибы, вырастают на месте сгоревших новые дома и хаты. В поле работы тоже полным ходом идут, успеть нужно землю вскопать и семена в нее бросить, чтобы к осени урожай собрать и собранными хлебами людей накормить, а еще дань обещанную князю собрать. Ох, не хватает рук, скотины почти не осталось, каждая тощая лошаденка в плуг впрягается, да и люди отдыхают, только когда спят. Тех парней, что с Радмиром в ученики к русам подались, родичи постоянно корят, на работы зовут. Не всем учебе полностью отдаваться приходится. Только Радмиру идти некуда, теперь тут его дом, его новая семья. Горик на него не нарадуется. Понравился матерому русу славянский паренек, упорный, сильный, да к тому же левша. Горик сам с малолетства левшой был, как еще с детских 23меч в руки взял, так учили его с тех пор обеими руками рубить и колоть. Глузд – учитель его из коренных варягов всегда говаривал:

– Обоерукий вой двух воев стоит, а левше правую десницу к мечу приучить легче, чем правше. Любит Перун, когда витязь не за щитом в бою прячется, а рубит врага двумя мечами с обеих рук. Вместо щита ему – ловкость его, быстрота да мужество. Коли смел да удал, так и целую рать победить можно.

Сам Горик тоже сиротой с рожденья считался. Рожденный дворовой девкой от павшего в сече княжьего гридня, он был воспитан и вскормлен, как говорится, с меча. Мать Горика при родах преставилась, и остался бы он один-одинешенек, если бы не дружина и ее законы – законы воинского братства. Не бросали своих воины-русы. Взяли мальчонку на поруки, кормилицу ему нашли да всем наукам выучили. Так и вырос он в княжьей гриднице – особом доме типа казармы, не имея ни хором собственных, ни родни.

Олег перед отъездом Горику наказ дал – за ранеными приглядеть да новых воинов для дружины вербовать и учить. А если враг какой его новых подданных тронет, так помочь им оборониться от новой беды. Но к зиме велел назад вернуться, а людей своих, из тех, кого оставил, велел не неволить, если захотят остаться – пусть, ему, князю, в новых землях свои люди нужны. Радимичи теперь хоть и данники княжьи, но не рабы, а подданные.

7

Сидя на старом березовом пне в окружении двух десятков пореченских парней и троих русов во главе с Гориком, Кежайка наблюдал за поединком. Новгородец Юша, худощавый княжий дружинник средних лет из кривичей, ловко уклоняясь от наседавших на него противников, кружил по поляне так, словно вел не учебный бой, а демонстрировал окружающим развеселую пляску. Бойкий Ропша и Пешка – курносый полноватый паренек, тяжело дыша, кружили вокруг приземистого воя, размахивая березовыми болванками, вырезанными в виде мечей. Юша держал в одной руке такое же учебное оружие, а вторая, раненая, рука на перевязи была прижата к груди. Все трое замерли, высматривая слабые места в защите противника. Первым не выдержал непоседа Ропша. Он замахнулся и бросился на кривича с поднятым над головой деревянным мечом. Но тот, спружинив на полусогнутых ногах, опережая противника, втянув голову в плечи, бросился навстречу и ткнул парня под ребра березовой деревяшкой. Удар был не сильный, не удар – тычок, иначе ребра треснули бы враз. Если бы в руках у Юши был меч, а перед ним не товарищ по поединку, а враг, то он, конечно же, вложил бы в удар силу, способную пробить, как тряпку, кованую кольчугу и разворотить грудь до самого сердца. Но сейчас Юша просто сбил своему сопернику дыхание, и тот, скрючившись, повалился на землю, жадно глотая воздух. Для того чтобы расправиться с оставшимся в одиночестве Пешкой, ловкому новгородцу понадобилось не больше трех секунд. Кежайка и окружавшие его славянские парни восторженно загудели.

Ему снова пришлось сменить имя. Свое настоящее он уже успел забыть, и радимичи, переведя его хазарское имя Тилмай, стали звать его Толмач, против чего бывший Кежайка – буртас нисколько не возражал. Жизнь его снова переменилась к лучшему. Когда Олег сообщил радимичам, что отдает пленных на правый суд поселян, Тилмай понял, что жить ему осталось совсем недолго. Злобные пореченские мужики хмуро глядели на связанных хазарских воинов, и эти взгляды не сулили им ничего хорошего.

– Не убивайте, я не воин, я раб, – закричал будущий Толмач, упав на колени перед своими судьями. – Из буртасов я, не степняк, не хазарин. Пощадите!

Услыхав знакомую славянскую речь, мужики замерли.

– Помню я его, переводчиком он у хана был, когда мы в стан к степнякам на переговоры ходили, – крикнул оказавшийся в толпе Богутич. Он обернулся по сторонам и, увидав в толпе Неклюда, обратился к тому с вопросом. – Помнишь его? Он ведь и по нашему и по-хазарски лопочет.

– Откуда язык знаешь? – спросил по-хазарски стоявший поблизости Горик. Он немного знал хазарскую речь и, выслушав ответ буртаса, утвердительно кивнул головой.

– Дозволь, княже, мне этого пленника себе взять, – обратился он к Олегу. – Пригодиться может, раз языкам обучен. Да и хватит уж с нас на сегодня кровушки пролитой.

– Забирай его. А эти, – князь указал на остальных хазар, – ваши.

Так Кежайка-Тилмай попал в услужение к Горикуварягу. Остальных пленных мужики увели в лес и вернулись оттуда одни.

8

Чеслав поправлялся с каждым днем. Рана на груди почти затянулась, и хотя ребра еще побаливали, но дышать уже стало значительно легче. Больше всего беспокоило вывихнутое плечо. Хотя сельский лекарь вправил кость, растянутые мышцы и надорванные связки делали руку воина слабой и непослушной. Бойкая Зоряна во всем угождала парню, где накормит, где сапоги снять поможет. Приглянулся девушке красивый княжий витязь, да и Чеслав не устоял против чар юной пореченской красавицы. Когда-то Зоряна увлеклась молодым сородичем – Радмиром. Но после гибели всех своих близких замкнутым стал Радмир, нелюдимым, все время проводил в детинце с поселившимися там воинами князя. Не таким оказался Чеслав. Ласковый в разговоре, приветливый и веселый гость воеводиного дома быстро нашел с девушкой общие интересы. Бывало, часами рассказывал ей про жизнь киевскую, про людей разных, про страны и земли, в которых ему довелось побывать. Но больше всего любила Зоряна рассказы про богатырей, сражавшихся то с колдунами да ведьмами, то с огненным змеем – Горыном. Много сказок да небылиц знал выросший не в княжьей гриднице, а в богатом купеческом тереме Чеслав.

Отец его был из купцов новгородских, за товаром в разные страны ходил, много повидал, много разного знал и ведал. А в Новгороде кто купец, тот и воин. Нередко приходилось торговым людям из великого града в своих походах за товаром засыпать с мечом под боком, и просыпаться под свист хазарских стрел или под грозный рев скандинавской дружины. Возвратившись из своих странствий и походов, отец часто рассказывал сыну разные истории, а также забавные сказки и небылицы. Он же и начал обучать паренька воинскому уменью. Но однажды не вернулся отец из странствия своего, а погиб в бою с норвежскими викингами, потопившими его корабль и завладевшими всем товаром. Тогда-то и пошел Чеслав к князю Киевскому в услужение и, присягнув ему на верность, был зачислен отроком в младшую дружину.

Встанет, бывало, Чеслав с постели, выйдет во двор воеводиного дома размять больное плечо – меч поднять ему пока тяжело, так он с поленцем тренироваться начнет, а Зоряна тут как тут.

– Расскажи сказку про Чудище лесное, – и забудет парень про свою больную руку.

Расскажет девушке сказочку про разную нежить – Кощея и лешего, кикимору да Бабку Ягу, про водяного и русалок, красивых, но коварных, способных утащить в подводное царство усталого путника, расскажет да закончит сказ забавным стишком или песенкой. Зоряна смеется и вопросы разные задает. По сердцу девушке молодой воин. Пропадать стали они: то в поле гулять пойдут, то в лес по ягоды. А когда сердце к сердцу тянется, то и тело к телу ближе становится. Случилась любовь у них, первая для девушки, да страшно в том родителям признаться, а когда поняла, что ребенка носит, совсем страх замучил. Отец-воевода в трудах и заботах целыми днями то в поле, то в лесу пропадал, а мать что-то подозревать стала, но молчала, не спрашивала.

9

Утро выдалось теплым и солнечным. Повсюду раздавались птичьи трели и жужжание полевых пчел, перелетавших с цветка на цветок. Зоряна шла к реке, задевая свисавшими с коромысла ведрами высокую траву. Над речкой стрекотали стрекозы, а две горластые лягушки громко квакали до тех пор, пока не увидели подошедшую девушку и, испугавшись, не плюхнулись в воду. Зоряна прошла по деревянным мосткам, собираясь зачерпнуть ведром речной воды. Сквозь прозрачную воду было отчетливо видно дно водоема, на котором сидели выползшие из-под большой коряги два огромных зеленых рака. Мелкие рыбешки сновали туда-сюда в поисках корма. Только вся эта жизнь сейчас не радовала девушку. Словно камень лежал на сердце, под которым зарождалась новая жизнь, не знала она, как в этом признаться родителям. Внезапно раздавшийся голос за спиной заставил задумавшуюся девушку вздрогнуть.

– Здравствуй, Зоряна, – позади девушки стоял Невер, смущенно глядя на грохнувшееся с мостков ведро, которое Зоряна, испугавшись, уронила в воду.

– Ох, напугал, дурень! Совсем, что ли, с ума сошел, так подкрадываться? – вскрикнула Зоряна, выхватывая из воды свалившееся ведро. – Чего тебе, я тебя, кажется,

не звала?

– Поговорить мне с тобой нужно, – на лице паренька было явное замешательство. – Не знаю я, с чего и начать.

– Говори скорей да иди, куда шел, меня мать дома ждет с водой, не видишь – некогда мне.

– Не говорил я тебе до этого, а сейчас скажу. Тебе Радмир раньше нравился, говорят, встречалась ты с ним, – юноша снова замялся. – Радмир друг мне, вот я и терпел.

Невер нервно теребил ворот своей рубахи.

– Только теперь я знаю, что ты не с ним, а говорят, с этим, русом раненым. Правда это?

– С русом или с кем еще, тебе-то что? Я тебе не невеста, не жена, чтобы ты меня тут расспрашивал, – в голосе девушки появились гневные нотки.

– Я же сказал, что раньше молчал, а теперь признаюсь. Люблю я тебя, люблю давно, как только первый раз тебя увидал, так с тех пор только о тебе думаю. Не хочу, чтобы ты с этим русом общалась. Если позволишь, к отцу твоему пойду, буду у него тебя в жены просить.

В ответ на эту трогательную речь паренька Зоряна рассмеялась. Но тут же, устыдившись, перестала.

– Да какой же ты жених, сколько лет-то тебе? Мальчишка ведь еще.

– Лет мне столько же, сколько и тебе, зимой семнадцать будет.

– Нет уж, дружок, тебе подружку помоложе искать надо. Ты паренек видный, найдешь для себя еще любушку, а мне тот рус дорог. Люблю я его, люблю всем сердцем, как никого не любила, – и внезапно для себя самой выпалила. – Ребенка я от него ношу, уж второй месяц пошел.

На душе сразу стало как-то легко и радостно. Она сумела признаться этому несчастному, влюбленному в нее парнишке, и камень с сердца как будто свалился. Видела Зоряна, что причиняет ему боль, но назад пути уже не было.

Невер побледнел, и, наверное, с минуту оба молчали. Потом юноша поднял опущенные было к земле глаза и выкрикнул с отчаянием.

– Не нужен он тебе, этот русич! Уйдет он к князю своему и не вернется. А может, сгинет в бою, и останешься ты одна-одинешенька. Будешь потом, как Иля Рогдаева с дитем мыкаться, а я, если хочешь, могу принять тебя и с ребеночком.

– Нет, Невер, не будет по-твоему. Любовь она ведь такая, что все стерпишь. Покинет меня мой суженый, значит, судьба моя такая. Только любит он меня и не оставит, вот так-то. А теперь уходи, не тереби душу ни себе, ни мне.

10

– Где он, убью гаденыша! – Борята орал на весь дом. – Прочь с глаз моих, а то и тебя пришибу, как клопа!

Зоряна только что признавшаяся отцу во всем, в слезах бросилась на грудь подоспевшей матери.

– Уймись, дурень старый, – заслонив собой дочь, выкрикнула перепуганная Улада мужу, прижимая Зоряну к груди и закрывая ее от взбешенного супруга своим телом. Все знали, что пореченский воевода в гневе был страшен, и редко кто осмеливался ему перечить и вставать у него на пути в такие минуты. Зоряна плакала навзрыд, уже тысячу раз пожалев о том, что осмелилась рассказать о своей беременности отцу. Борята не унимался. Он уже выскочил во двор и, отшвырнув сапогом попавшуюся ему под ноги, тут же заоравшую кошку, вырвал из стоявшей поблизости старой колоды для колки дров торчащий в ней огромный топор. В этот момент он наконец-то увидел того, кого искал. Чеслав, опоясанный мечом, с которым почти никогда не расставался, входил в ворота. Воевода бросился на молодого гридня, как разъяренный бык. Проходившие мимо бабы истошно завизжали.

Застигнутый врасплох, Чеслав не растерялся. Он качнулся навстречу воеводе, поднырнул под руку, рефлекторно выхватил меч и с разворота наотмашь привычным движением рубанул Боряту по запястью. Наблюдавшие за произошедшим из открытых ворот соседи только ахнули. Рука воеводы уцелела только потому, что умелый княжий дружинник в последний момент вывернул кисть, и удар мечом пришелся плашмя. Топор упал на траву. Чеслав сжал зубы от боли, вывихнутая кость, выскочив из сустава, заставила руку предательски повиснуть. Молодой рус, перехватив меч клинком к себе в другую руку, врезался в грудь воеводы левым плечом, предварительно ударив того ступней под опорную ногу. Борята рухнул на землю, как поваленный дуб. Чеслав, сжав от боли зубы и придерживая вывихнутую руку, медленно осел на землю.

– За что же мне такой позор на старости лет? – поднявшись, воевода сел на колоду. – Ведь я ж к нему как к сыну родному относился, а он… – он как-то сразу изменился в лице, постарел, осунулся.

Медленно, превозмогая боль, поднялся Чеслав и, подойдя к Боряте, упал перед ним на колени.

– Прости меня, сам я должен был тебе открыться. Но лучше поздно, чем никогда, – юноша протянул левой рукой воеводе свое оружие. – Возьми меч мой, жизнь мою возьми, отдаюсь я на суд твой. Только люблю я дочь твою, и нет мне без нее житья. Позволь мне в жены ее взять, позволь навсегда в семье твоей остаться. Будет ей муж, а тебе и роду твоему защитник верный вместо сынов твоих погибших.

– Батюшка, не гневись, не будет нам теперь друг без друга счастья, – бросилась на колени перед воеводой несчастная Зоряна. – Богами молю, благослови.

Лицо воеводы как будто посветлело.

– А как же князь да служба твоя? – удивленно заметил Борята.

– Не станет Олег меня неволить, а службу князю я здесь и буду теперь нести, здесь теперь его вотчина, а вотчину оберегать нужно.

– Ну ежели так, подойди, жена, – и вместе с Уладой они дали родительское благословение новой пореченской семье.

Маленькие мальчишки бежали по поселению и громко кричали.

– Молодой рус воеводину дочь замуж берет!

11

Меч представлял собой обоюдоострый стальной клинок с рукоятью из мореного дуба, приклепанного с двух сторон к стальному сердечнику. Ножны были сделаны из двух деревянных частей, выполненных из высушенного тополя, соединенных кольчатыми овальными стяжками из медного сплава, упакованных в потертый кожаный чехол. Конечно, нужны были еще долгие и долгие годы тренировок и специальных упражнений, чтобы этот клинок стал для его хозяина грозным оружием. Чтобы он мог рубить им с седла, точным движением пробивать прочные доспехи и кольчуги, одним словом, делать свою привычную кровавую работу.

Но сейчас это оружие, которое Радмир держал в руках, было для него чем-то сверхестественным, живым. Оно, несмотря на холод стали, грело юношу каким-то своим особенным теплом, исходившим через клинок из глубин веков. Словно души воинов, держащих такие мечи, витали над головой, передавая новоиспеченному владельцу свои силу и умение. Пусть меч был простоват, но для Радмира это был воистину княжеский подарок, и Горик, решивший одарить своего любимца, от всей души радовался, глядя в сверкающие глаза юноши.

Снова тренировка, снова поединок. Они вышли вдвоем на открытую площадку и приготовились. На этот раз все было гораздо серьезней, чем учебные бои с деревяшками. Радмир был первым из тех, кто вышел на поединок с настоящим мечом. Сжимая левой рукой рукоять своего нового оружия и отведя ее чуть в сторону, Радмир изготовился, слегка согнув ноги в коленях. В правой был тяжелый деревянный щит каплевидной формы с наклепанными на него стальными пластинами. Юный воин смотрел из-за верхней кромки щита на своего сегодняшнего соперника и ожидал.

Сегодня сам Горик стоял напротив и вел учебный бой со своим лучшим учеником из всех пореченских бойцов. Горик не спешил, он вышел на поединок без щита, в его правой руке, несмотря на то, что он был левшой, сейчас была кривая хазарская сабля. Бойцы двинулись по кругу, и поединок начался. Радмир атаковал первым, но не сразу бросился в бой, а попытался сделать несколько ложных выпадов. Но матерого руса было нелегко провести. Он лишь однажды, когда Радмир сделал обманную атаку, слегка дернул в сторону головой. Все остальные финты княжий гридень оставил без внимания. Хотя клинки обоих соперников еще ни разу не соприкоснулись, юноша почувствовал, как руки начали предательски потеть, а дыхание стало чуть более неровным. Горик был серьезен и тверд, как скала. Радмир не выдержал. Он обрушил на своего учителя целую серию мощных ударов, от трех из которых тот с легкостью уклонился, четвертый парировал своим кривым клинком, а в пятый раз просто ушел с линии атаки. Именно на пятом ударе нога Радмира ступила в лужу и, поскользнувшись на влажной жиже, неудачливый вояка грохнулся в грязь под общий смех наблюдавших за поединком товарищей.

Грозный окрик Горика заставил всех смеющихся замолчать и затаиться. Радмир вскочил на ноги, сплюнув попавшую в рот землю. Он был в ярости. Вся радость от сегодняшнего дня пропала, несмотря на полученный подарок, парень был просто убит горем. Весь перепачканный грязью, мокрый, он тяжело дышал, но снова встал в боевую позицию.

– Когда ведешь бой, ты не должен поддаваться гневу, будь спокоен. Хуже всего, когда ты трусишь, это делает тебя слабым. Твои колени трясутся. Мозг не работает, а мышцы предательски слабеют, – коренастый дружинник говорил, лениво отмахиваясь сабелькой от обрушившегося на него с новой серией ударов Радмира.

– Но гнев – тоже плохой советчик, ярость хороша только в меру. Ярость не должна наполнять тебя целиком, иначе ты тоже становишься уязвимым. Твой разум должен быть холоден, как сталь твоего меча. Твое сердце должно биться ровно, в такт твоим движениям. Меч – продолжение руки, щит – часть твоего тела, а глаза видят все вокруг, каждое движение врага, каждый камешек под ногами, каждую лужицу, корешок или кочку, – Горик одобрительно кивнул, когда Радмир с легкостью перескочил через очередную лужу, и на этот раз даже не покачнулся.

– Управляйте своим телом и своим оружием как его частью. Долгие годы тренировок делают отрока воином, только не нужно себя жалеть, как тебя не пожалеет твой враг. Либо ты, либо он.

12

Кони бежали по протоптанной тропе, изредка проваливаясь в хрустящий, белый, как молоко, искристый снег. На головах у всадников – мохнатые шапки, на руках – меховые рукавицы, на ногах – тоже меховая, теплая и удобная обувь. Под толстыми тулупами у двоих всадников стальные кольчуги, это Чеслав с Гориком, у них и у едущего третьим Радмира – мечи да сулицы. Замыкал шествие Невер, у него вместо меча топор, лук со стрелами и тяжелая рогатина со стальным наконечником-насадкой. Охота для русов – любимое развлечение, любят они ходить на матерого зверя даже больше, чем развеселые игрища и пирушки с развлечениями и поединками. На охоте и азарт, и опасность, кровь играет, а руки и ноги так и рвутся, так и спешат зверя найти да завалить. Два дня назад нашли ходившие в лес с капканами пореченские мужики медвежью берлогу. Сами не сунулись, но дорожку к ней особыми знаками пометили. Вот и ехали сейчас по прибитому радимичами-звероловами снежку четверо удальцов в поисках охотничьего трофея. Впереди два часа назад на лыжах прошли сами славянские следопыты, обнаружившие берлогу. Двое их, да с ними Толмач, Гориков слуга и товарищ.

Пообвыкся среди русов да примкнувших к ним парней-радимичей спасенный гриднем пленный буртас, для всех он уж своим стал, пищу готовил, за конями следил, к оружию да поединкам не тянулся, хоть в роду у него славные воины были в свое время. Вот только остальных пореченских людишек Толмач побаивался, без Горика да Радмира в поселение почти не выходил. Крепка еще по прежнему у людей была обида на степняков, побивших их родичей, вот и не рисковал Толмач, а то мало ли что. Мирный у Толмача нрав, не воинственный, а вот на охоту за Гориком и его товарищами напросился. Интересно посмотреть, как медведя валить станут.

Коней пришлось оставить под присмотром одного из мужиков, который ждал на полянке возле условленного места. С версту шли на лыжах через труднопроходимые овраги и бурелом. Возле берлоги уже с нетерпением ждали Толмач и второй пореченский охотник – Ковря. Он держал на поводу двух злобных лохматых псин, которые чуя зверя, грозно скалили зубы. Обе были неплохо натасканы, поэтому до поры до времени собаки не лаяли, а только грозно рычали и изредка поскуливали от возбуждения.

– Вон как дышит косолапый, аж пар валит, – заметил Ковря, указывая на берлогу. – Похоже здоров Хозяин.

– Ну, здоров аль нет, да только дышать-то ему недолго осталось, – усмехнулся Горик, скидывая тулуп и рукавицы.

За ним все остальные проделали то же самое. Все четверо после пробежки уже достаточно разогрелись, и теперь проверяли оружие да согревали рукоятки мечей руками. Ковря и Толмач подпрыгивали и переминались с ноги на ногу, чтобы согреться. Горик подошел к Неверу и взял из его рук двухметровую рогатину. Варяг снял с наконечника кожаный чехол и принялся рассматривать это грозное оружие 24. Древко, иначе ратовище, толщиной в половину мужской ладони, было изготовлено из ствола рябины, пропитанное горячей смолой, оно было упругим и довольно прочным. Древко было обмотано кожей, чтобы стекающая по нему кровь не давала оружию скользить в руках охотника.

– Шлифонуть бы наконечник неплохо, да и вток на пятке болтается. Не подвела бы, а то шутка ли, мишка, видать, крупный, – сказал Горик, обращаясь к Ковре, который в это время вместе с Чеславом приминал снег вокруг берлоги.

Тот только молча пожал плечами.

– Ну да ладно. Для руса меч – главное оружие. А уж его-то я сам точу и шлифую, никогда не подводил.

Радмир с Невером в это время повалили две тонкие березки и срубали топориками с них сучки. Кольями предстояло будить спящего в своем логове мишку. Толмач наблюдал за своими спутниками, удерживая собак, которых передал ему Ковря.

– Что, друже, страшновато? – спросил с улыбкой Чеслав притаптывающего снег вблизи от входа в жилище зверя и с опаской поглядывающего внутрь Коврю.

– Скольких уже на копье брал, скольких топором да ножом валил, а пока он там, внутри, все равно как-то боязно, вдруг выпрыгнет, пока мы тут топчемся, – сказал старый охотник, поправляя рукой торчащий из-за пояса топор. – А как закружится вся эта карусель потом, страх через пятки в землю уходит – и будто не было его.

Чеслав в ответ только улыбнулся, одобрительно закивав головой.

Мохнатый хозяин леса облюбовал себе берлогу в яме, под корнями вырванной бурей огромной старой сосны. Сейчас, когда снег завалил все вокруг так, что тонкие деревца под его тяжестью согнулись над землей, словно коромысла, вход в берлогу был по величине не больше среднего размера тыквы. Через этот вход до охотников доносилось ровное дыхание зверя.

– Ну, поехали! – крикнул Горик, и по его команде Невер вместе с Толмачом вогнали в отверстие логова две длинные березовые жердины.

Несколько тревожных мгновений оба окладчика 25энергично орудовали своими кольями. Огромная снежная шапка обрушилась на одного из охотников, стоявших в удалении от остальных. Зверь зашевелился, и оба нарушителя его покоя, побросав палки, бросились в разные стороны по притоптанному снегу, на ходу вырывая из-за поясов топоры. Медведь выскочил из берлоги довольно быстро, несмотря на частенько приписываемую людьми его роду неуклюжесть.

– Ату его, Бушуй, ату! – спустив на зверя собак, крикнул опытный Ковря.

Медведь, проигнорировав бросившихся к нему собак, осознавая, кто тут самый главный его враг, ринулся на стоявшего напротив него с рогатиной Чеслава. Зверь шел на четырех лапах, и когда до охотника оставалось чуть больше трех шагов, начал подниматься на дыбы. Именно в этот момент молодой гридень коротким точным ударом,

без замаха, ударил рогатиной, целя в грудь хищника. Но в это мгновение зверь махнул лапой и, задев рогатину, отклонил удар. Наконечник копья вонзился в плечо медведя, разорвав ему шкуру и мышцы. Зверь заревел и снова ударил лапой по рогатине. Тяжелое копье отскочило в сторону, а Чеслав, потеряв равновесие, отлетел в сторону и упал. Зверь бросился к нему, ударил лапой. Железные звенья кольчуги спасли парня от страшных когтей, но рука, по которой, как назло, пришелся медвежий удар, снова выстрелила нестерпимой болью. Оба пса, мертвой хваткой вцепившиеся в зверя, изо всех сил рвали его мохнатую тушу. Чеслав лежал как раз между хищником и пытавшимся ему помочь Гориком.

Невер и Радмир одновременно бросились к зверю. Невер оказался ближе. Он взмахнул топором и обрушил его на затылок бурого врага. Удар пришелся в плечо. Медведь заревел и, сбив Невера с ног, начал рвать его своими огромными клыками. Радмир опоздал лишь на несколько секунд. Отважный юноша подскочил к зверю и вогнал

ему под лопатку подаренный Гориком меч. Сталь разрезала сердце, и через миг с мохнатым хозяином было покончено.

13

Бушуй и Найда, две огромные лайки, радостно прыгали и резвились вокруг туши, периодически слизывая со снега стекавшую на него кровь. Огромная серо-бурая масса, бывшая когда-то ужасным свирепым зверем, сейчас лежала на снегу, не представляя больше никакой опасности. Но могучий хозяин леса сделал свое дело, будучи еще живым.

Невер лежал на наскоро срезанном и сваленном в кучу сосновом лапнике, прикрытый пропитавшимся кровью тулупом и громко стонал от боли. Страшные клыки зверя разорвали мышцы на груди, раздробив ключицу и поломав несколько ребер. Удар медвежьей лапы страшен, от него ломается хребет лося или другого крупного зверя, но самую большую опасность представляют именно медвежьи клыки, способные в считанные мгновения перемолоть кости жертвы в мелкие осколки.

– Кровью исходит, похоже, осколки ребра легкое пробили. Максимум полчаса – и все, – шепнул Горик стоявшему поблизости Радмиру. – Тащить его в поселок – только кончину его ускорить.

– Может, все-таки попытаться? Волокушу быстро срубим или носилки, может, как-нибудь можно его спасти?

– Прощаться с ним нужно, не жилец уже, повидал я людей, кто в клыках медвежьих побывал. Ах, что там говорить… – и, махнув в отчаянии рукой, Ковря вынул изза пояса топор и принялся валить молоденькую елку для волокуши.

– Подойди, рус, – прохрипел слабым голосом Невер, обращаясь к стоящему поблизости Чеславу. – Ты не знаешь, а я ведь давно уже смерти твоей желал. Думал, как тебя извести.

Удивленный Чеслав, придерживая рукой вывихнутое плечо, подошел к умирающему.

– Бредит он, что ли, не пойму, – удивился сказанному Толмач и схватил за загривок Бушуя – крупного серого пса с черными пятнами на боках, пытавшегося ткнуться носом в лицо раненого юноши. – Как это смерти желал, если он только что жизнь тебе спас? – обратился буртас к не менее удивленному Чеславу.

– Давно уже, – снова прохрипел Невер. – С тех самых пор, когда ты в воеводином доме поселился. Видел я, как она на тебя смотрела, а меня и вовсе не замечала.

– Да кто она-то, объясни? – недоумевал молодой рус.

– Известно кто, Зоряна, невеста твоя. Я любил ее, а ты ее у меня украл.