Сыны Перуна

– Да я что, я ничего. Так, интересно просто, на какую дичь столько времени охотились.

– Так, может, правда есть там что полезное, может, скажешь, что прячешь, – поддержал своего старшего брата младший мерянин. – В самом деле, столько по лесам рыскали, жизнью рисковали, а плата-то не больно уж высока.

– Сказано тебе, не суй нос куда не следует, а то я тебе его отрежу, – сурово произнес вконец разозлившийся Челига, сделав угрожающий жест ножом, которым только что резал приготовленную на ужин дичь.

Учай только пожал плечами и снова принялся за еду. Они с братом давно уже знали Челигу и, признаться, немного побаивались этого таинственного вояку. У него всегда водились деньги, и порой не задумываясь, он мог пустить в ход свой нож, которым пользовался даже чаще, чем мечом, всегда висевшем на поясе. Несмотря на то, что оба брата тоже были парнями не робкими, их основным оружием были топоры да луки, они не владели мечом, а были простыми татями, готовыми за достойную плату пуститься в любую авантюру. Челига часто нанимал Позея и всегда платил пусть не очень большую, но все же приличную плату за его неприглядную и грязную работу.

– А ты чего тут расселся, или тебе тоже мало платят? – зло прикрикнул Челига на молчавшего все это время Зарубу, – иди вон лучше пленника проверь. – Вдруг развязался, так не успеете глазом моргнуть, он вам тут всем глотки перережет.

– Пожрать не дадут, – недовольно проворчал вечно угрюмый кривич, поднимаясь со своего насиженного места.

Он молча обтер жирные руки о траву и отправился к тому месту, где лежал связанный Кнуд.

– Все заканчиваем, теперь всем спать, ты, Позей, сторожишь первый, – и Челига, расстелив на земле свой толстый плащ, начал устраиваться на ночлег прямо под открытым небом.

Через несколько минут все, кроме часового, уснули.

8

Кнуд проснулся от резкого окрика. Он открыл глаза и, приподнявшись на локтях, увидел промелькнувшую возле костра тень.

– Там же куча монет, золото, – кричал Позей. – Мы можем все это поделить, и тогда мы будем купаться в роскоши всю оставшуюся жизнь.

Старший из братьев мерян стоял перед разбуженным Челигой сжимая в руке нож. Слуга Страбы держал в руках сумку Кнуда, в которую, пока он спал, успел слазить предприимчивый и любопытный Позей. Меч Челиги, отброшенный ногой его противника, лежал в стороне, и поэтому в руках у боярского слуги откуда ни возьмись появился нож. Разбуженные криками Учай и Заруба вскочили со своих нагретых телами мест и спросонья пытались осознать, что же происходит. В глазах у Челиги сверкнула злая усмешка, и он, не дожидаясь пока Позей предпримет следующий шаг, ударил его тяжелой сумкой по руке. Монеты в мешке звякнули, мерянин выронил нож, а Челига со змеиной быстротой выбросил вперед свою вторую руку. Сверкнула сталь, и длинный клинок обагрился кровью. Позей с искривленным от боли лицом упал. На секунду все остальные с ужасом застыли на своих местах.

– Брат! Ты же брата моего убил! – не веря в происходящее, закричал младший из братьев.

Челига не торопясь поднял лежавший в стороне меч и, обнажив его, повернулся лицом к Учаю, который, в свою очередь, схватил топор и бросился на убийцу брата. Тот сумел уклониться от атаки и попытался достать противника мечом, но молодой мерянин тоже был не новичком в воинском деле. Он ловко увернулся, и оба недавних соратника, ставшие теперь врагами, принялись молча кружить по поляне, выискивая слабое место в обороне врага. Челига был удивлен прыти молодого бродяги, которого он по совету старшего брата взял на это дело. С Позем Челига не раз прокручивал свои темные дела, а вот Учая использовал первый раз. Так легко расправившись со его здоровяком-братцем, который отяжелел и стал слишком неповоротлив в последнее время, Челига почувствовал,

что сейчас ему может прийти конец – противник его слишком быстр.

– Может, договоримся? – тяжело дыша, спросил главарь перессорившегося воинства. – Тебя кто же так ловко биться научил?

– Не договоримся мы с тобой, собачий сын, – зло скрежеща зубами, произнес молодой мерянин. – Ты брата моего убил, – он дышал ровно и был все так же быстр, как и в начале схватки. – А биться меня нурманы учили, была у нас в деревне парочка залетная. А для нурмана топор – любимое оружие. Бог их Торя больно уж это оружие любит, – исказив имя скандинавского божества 37, произнес Учай, потрясая своим топором.

Челига продолжал пыхтеть и, опустив меч, словно совсем выдохся, указав в сторону Кнуда, произнес:

– Вон тоже нурман, только топора у него нет.

Простоватый Учай повернулся в сторону пленника, не поняв подвоха. Челига, усталость которого оказалась напускной в тот же миг прыгнул вперед и сделал длинный выпад. Меч его вошел в грудь врага по самую рукоять.

– Дурак. Махать топором – это только полдела, побеждать нужно еще и головой, – и провернув меч в ране, Челига с силой вырвал его из тела осевшего наземь врага.

Он был горд собой. Он сумел победить молодого и сильного противника использовав не только свою силу и опыт. Он был хитрее, поэтому до сих пор жив, а поверженный враг валяется у его ног. В этот момент что-то больно врезалось ему в спину. Как он мог забыть про оставленного без внимания кривича. Челига, повернувшись, опустился на колени и посмотрел на своего убийцу.

– Ты не понимаешь, кто стоит за мной, тебя теперь за это золото из-под земли достанут и в пыль сотрут.

– Ты бы поменьше людям слов гадких сказывал. А то кричишь вечно, да обидеть доброго человека норовишь, – Заруба со спокойным видом вытащил из тела Челиги свой простенький нож с костяной ручкой и широким кованым лезвием, который он мгновенье назад ловким броском метнул в спину своего подельника. – Хоть и платил ты нам, да не больно я любил тебя.

Заруба спокойно приподняв голову Челиги, полоснул его ножом по горлу, как будто свинью, а не человека резал.

– Этих, правда, я тоже не больно любил. Дурные они какие-то, бешеные, – имея в виду погибших братьев – мерян, продолжил свой монолог Заруба. – Так что мне их тоже не жаль. А золотишко мне самому теперь сгодится. А то, что кто-то искать меня станет, так ты же сам говорил, что про нас, наймитов своих, никому не сказывал, как и нам про того на кого сам батрачишь. Искать вот его будут, нурмана беглого, ведь он золото украл. Мне нурман этот плохого не сделал, так что пусть живет, да и вас когда найдут, на него подумают, а я тем временем далеко уж буду.

Сказав это, Заруба побрел к коням и через некоторое время, забрав коней и мешок с золотом, исчез для Кнуда и оставленных на поляне мертвецов навсегда.

– А ведь он прав, – выслушав прощальный монолог уехавшего кривича, подумал оставленный на поляне среди мертвецов нурман. – Страба найдет Челигу и нанятых им мерян. Не обнаружив при них денег, он подумает, что золото забрал Кнуд, и поэтому пошлет новых людей по его следу. Из этого следовало только одно – пока мертвецы не обнаружены и коварный боярин не нанял новых убийц, он – Страба – должен умереть.

Кнуд пополз к мертвецам в поисках чего-нибудь, что помогло бы ему избавиться от опостылевших тугих пут, стягивающих его руки.

Глава пятая

1

Его звали Горемысл. Тучный, невысокий коренной варяг из родовитых бодричей, он стоял перед Радмиром и смотрел на парня свысока. Рядом с разодетым в богатые одежды почтенным мужем стояла парочка слуг, облаченных в менее дорогие, но тоже вполне приличные наряды. Оба сопровождающих варяга были вооружены короткими мечами, кроме того у них на поясах висели дорогие кинжалы. У самого Горемысла на поясе висела длинная кривая сабля, изготовленная восточными мастерами, ножны и рукоять которой были отделаны драгоценными камнями и оторочены золотой насечкой.

«Не оружие, а украшенье бабское, – подумал Радмир, бросив взгляд на саблю окрикнувшего его варяга. – Как с таким воевать-то? Разве что враги от блеска тех каменьев зрение потеряют».

На шее престарелого красавца висела золотая цепь толщиной с большой палец, которую он то и дело теребил своей левой рукой. Правую грозный воин держал на рукояти своей драгоценной сабли. Радмиру Горемысл был немного знаком. Он не раз видел его при дворе юного княжича, и по словам более старых вояк, вроде Сбывоя, сей почтенный муж был когда-то неплохим воином. Но с годами этот богатырь отяжелел, обленился и чаще вел светские мудреные беседы да торговлю, пополнявшую его богатства и приумножавшую владения, полученные им еще от самого Рюрика.

Радмир отвесил собеседнику почтительный поклон.

– Чем обязан, боярин, что за дело у тебя ко мне?

– Да вот спросить тебя хочу, что ты тут, возле этих хором, крутишься? Какие у тебя тут дела могут быть?

– Не серчай, почтенный господин, дела те не мои, а княжьи. А делиться теми заботами, которые меня сюда привели, мне не велено. Кому надобно – о том поведаю, а тебе не могу.

Радмиру сразу не понравился этот напыщенный боярин, своим поведением и манерой общения напоминавший ненавистного Страбу.

– Совсем гридь княжья от рук отбилась. Не чтит мужей уважаемых да почтенных. Вот я возьму, да и княжичу нашему пожалуюсь, что грубишь ты да старшим почтения не кажешь.

– Воля твоя, боярин, жалуйся, только я тебе все одно ничего не скажу. Ты хоть и муж важный да знатный, а мне все равно не указ. Мне князь наш – голова, командиры и вожаки наши дружинные, перед ними и ответ держать.

– Ты смотри, какой наглец, ну я тебе припомню, – взбешенный ответом парня Горемысл топнул ногой. – Попомнишь меня еще, точно все Игорю расскажу, смотри у меня, а здесь, возле хором Свенельдовых, я тебя чтобы больше не видел, а то…

Радмир не дослушал последних слов знатного варяга, потому что мгновение назад вскочил в седло и уже вовсю мчался доложить Сбывою, что не смог выполнить его волю.

«Чего это пузан этот ко мне пристал, – думал Радмир, въезжая в ворота княжеского двора. – Всем им слова ни скажи, только поклоны бей да угождай во всем».

Сбывой, услышав отчет от своего гонца, повелел тому завтра с утра снова съездить к Свенельду и дожидаться там его возвращения. Про инцидент с Горемыслом молодой дружинник никому не сказал.

Весь оставшийся день и почти всю ночь юноша думал о прекрасной сестре свейского боярина.

2

Они сидели в просторной светлице, в которой со всех сторон были большие окна, на каждом из них красовались расписные резные ставенки. Посреди комнаты стоял широкий стол, накрытый шелковой красной скатертью, вокруг которого суетилась парочка боярских прислужников.

Оба, хозяин и гость, восседали на удобных дубовых стульях с высокими резными спинками. Посреди светлицы между столом и побеленной печной стенкой, служившей для обогрева помещения, лежала огромная медвежья шкура с оскаленной пастью. На столе стояли серебряные кубки с заморскими винами, мясо, дичь, сладкая выпечка и другая, очень редкая по тем временам снедь.

– Знатные у тебя хоромы, боярин и пища у тебя знатная, – обращаясь к хозяину, произнес Горемысл, запивая терпким виноградным вином гусиную ножку. – Даже терем с балконом построил, любо-дорого смотреть.

Тяжело вздохнув, Горемысл потянулся за очередным куском пирога с гусиной печенкой. Страба, сидящий напротив, поглядывал на гостя, попивая вино.

– Так ведь и у тебя, боярин, хоромы-то вроде не хуже моих, мастера-греки строили. Кучу золота, наверное, в них вложил?

– Ох, и не говори, друг, много денег ушло на новые постройки. Много, – тучный варяг озабоченно покачал головой. – А дела-то торговые все хуже и хуже идут, одни убытки от торговли. У тебя-то с этим вроде бы проблем нет, вон я слыхал, недавно ладьи твои от греков пришли, да доверху товаром груженные. Как ты так удачно торговлю ведешь аль у тебя секрет какой? – Горемысл, хитровато прищурившись, с интересом посмотрел на Страбу.

– Какой секрет, просто удача с моими купцами да охрана надежная, вот торговля-то и идет да люди лихие, до чужого добра охочие, на мои товары не зарятся, а кто зарится, тот побаивается. Охрана-то у меня надежная, нурманы да варяги, кто ж с ними сладит.

– Да, дружина-то у тебя славная, и земли на прокорм тебе Рюрик хорошие отдал, говорят, три шкуры со славян твои удальцы-дружиннички дерут? Народец-то, дескать, недоволен.

– На то он и народец, чтобы землю пахать да дружину кормить, а недовольных и укоротить можно. А ты сам-то что так прибедняешься? Дружина у тебя тоже немалая, да и торговля вроде бы неплохо продвигается, а коли денег мало, так вон князюшка наш – Олег – в поход, говорят, собирается. Большую дружину кличет, всех под свои знамена зовет. Садись на коня, собирай дружину да воев из мужичков своих и отправляйся в новые земли. Война нынче – дело самое прибыльное.

– Какая война, стар я стал, на коня-то с трудом влезаю, – тучный гость похлопал себя по круглому животу. – Людей-то я Олегу дам и командиров назначу, попробуй не дай, князь-то наш на расправу лют. Это тебе хорошо, ты при княжиче, он малец еще, ему в бой идти не надобно, да и тебе вместе с ним.

– Ну, а коли стар, говоришь, зачем тебе богатства-то?

– Да как зачем. Прошлую весну жена у меня померла старшая, так вот решил я еще одну жену взять из знатного рода, поэтому и на войну мне никак нельзя.

– А кому же честь такая выпала? – усмехнулся Страба, глядя на незатейливого жениха.

– Асгерд, сестре Свенельда, боярина свейского. А что, и богата, и рода знатного, да и к князю нашему их род приближен. Да и вдовая она, говорят, уж второй год.

– Этот пузатый выскочка – жених Асгерд, – Страба прикрыл рот рукой, чтобы не прыснуть со смеху. – Да она же на него и смотреть не станет.

– А что, роду я знатного, не беден, при княжиче молодом всегда, – продолжал рассуждать Горемысл. – Так я вот и подумал, может, поможешь мне в этом деле. Ты при Игоре, считай, первый знатный муж, не смогут Свенельд и Асгерд отказать, коли ты за меня попросишь да посватаешься, а я век признателен буду, отблагодарю, чем смогу.

Страба начал судорожно рассуждать, как же отказаться от столь неожиданной просьбы, чтобы просящего не обидеть.

– Только вот сомненья у меня есть, – продолжал престарелый жених. – Я тут сегодня поутру к ней домой, к Асгерд то бишь, захаживал, напрямик не сказал, но намекнул, стало быть, а она в ответ ничего. Братца-то её на месте не было. Но вот перед тем, как я к ним в хоромы-то вошел, возле дома паренька встретил из дружинников Олеговых.

Страба с трудом сдерживал смех.

– Что, к невесте твоей уже добры молодцы похаживают, пока ты сватов подыскиваешь?

– Вот именно, чего он там крутился? – не замечая иронии хозяина, размышлял простоватый гость. – Говорит, что по делам княжьим, а каким – не сказал. Да еще наглый такой, глазищи дерзкие, ты его знать должен. Он же недавно Сигвальда, дружинника твоего бывшего, убил, когда князя стерег после попойки Игоревой.

Страба сразу насторожился. Дело принимало интересный оборот.

– Если она молодых парней принимает, так зачем же мне такая жена нужна? – совсем уже разболтался захмелевший варяг. – А если правда по делам, то дело другое. Ты не знаешь часом, чего этот деревенщина у Асгерд делать мог.

– Я-то не знаю, но на твоем месте непременно бы узнал. Если они и вправду полюбовники, так наказать его нужно. А раз говоришь, что он еще и нагрубить тебе посмел, так точно не надо такого прощать. Ты у нас, говорят, воин славный, хоть на коня и почти и не садишься сейчас, так мы, варяги, всегда пешими бились и как бились!

– Да он же, говорят, самого Сигвальда Эриксона зарубил, где мне с ним биться, стар я стал для ратных дел.

– Стар не стар, а силушка-то есть еще, – Страба похлопал гостя по широкой спине. – А гридь этот молодой еще да неопытный, из славян примученных, из радимичей. А они никогда меча и сабли в руках не держали, борона да соха – весь их арсенал. А Сигвальда, скорее всего, не он, а князь сам и сразил, он ведь в сече той изрядно

мечом помахал, а князь у нас, сам знаешь, какой воин славный.

Страба разразился целым потоком красноречивых похвал в адрес своего гостя, перечисляя и приукрашивая все его былые подвиги и заслуги. С Рюриком, дескать, в походы ходил, славу и богатства мечом добыл. Подвыпивший Горемысл разошелся, сам уверовав в то, что говорил ему хитрый Страба.

– И в самом-то деле, чего это я, если узнаю, что этот гридь к моей невесте пристает, ох не поздоровится молодцу. Завтра же пойду к Свенельду сватать сестру его, а если опять мальчишку этого встречу, вызову его на бой, тогда Асгерд по-другому на меня смотреть станет, поймет, кто чего стоит.

Так оба собеседника просидели за столом до глубокой ночи, изрядно накачав себя вином, и Горемысл, уснув прямо за столом, остался ночевать в доме своего гостеприимного приятеля.

3

Одетый в свои лучшие одежды, подпоясанный шелковым красным поясом, с мечом на боку, на этот раз Радмир загодя остановил коня перед домом, дав ему и себе перевести дух. Как он ни старался, но волнение и легкую дрожь в коленях побороть не смог.

Он въехал в ворота и огляделся. Боярская челядь занималась своими делами. Между дворовыми постройками, хлевами и амбарами бегали несколько человек прислуги,

задавая корм скоту да перетаскивая от одного строения к другому какие-то вещи и мешки. Одним словом, сегодня молодой дружинник не произвел такого переполоха, который случился по его приезду днем раньше. Сегодня его встретила сама хозяйка. Асгерд вышла на крыльцо, как только Радмир въехал в ворота. Перед ступеньками молодую хозяйку ждал тот самый мужичок, которому вчера Радмир вверил своего любимого Щелкуна. Только теперь боярский слуга держал под уздцы оседланную пегую красивую лошадку с тонкими ногами и белым пятном во лбу.

– А, это снова ты! Братца моего нет еще, человек от него был, сказал, еще на день задержится, – словно только сейчас заметив прибывшего всадника, с улыбкой произнесла Асгерд. – Ну что, раз уж приехал, составишь мне компанию, я вот лошадь свою новую решила объездить немного, хочу за город выехать покататься.

Радмир не поверил своим ушам от свалившегося на него счастья.

– Как прикажешь, боярыня, все равно мне брата твоего дожидаться велено.

– А что же ты, матушка, нас заранее не предупредила, вон дружиннички все дрыхнут еще, погоди малость, сбегаю, подниму кого-нибудь в охрану тебе, – засуетился слуга.

– Не нужна мне стража, я и сама за себя постоять могу, – и молодая женщина, отодвинув накинутый на плечи плащ, продемонстрировала окружающим висящий у нее на поясе кинжал с дорогой отделкой.

– Как же так, а если худое случиться с тобой или люди лихие нападут? Вон братец-то твой всюду с охраной ходит, хоть и сам воин знатный. Не губи, родимая, дозволь людишек кликну.

– Не бойся ничего, а от татей разных да людей лихих меня вот он стеречь станет, – и задорно посмотрев на опешившего Радмира, спросила. – Ну что, герой, будешь меня охранять или как?

– Жизни не пожалею, боярышня. Не волнуйся, все для тебя сделаю.

После этих слов Асгерд ловко, по-мужски, запрыгнула в седло и, пришпорив свою лошадку, величаво выехала за ворота. Радмир молча последовал за ней.

– Надо же, охранник. Да от таких охранников тебя в первую очередь и надо остерегать, – недовольно пробурчал заботливый слуга. – Влетит нам от Свенельда, ох, влетит.

По улицам города они ехали молча, стараясь не привлекать внимания окружавшего их киевского люда. Выехав за город, Асгерд пустила свою лошадь в галоп, и Радмиру пришлось слегка пришпорить Щелкуна, чтобы не отстать от своей прекрасной спутницы.

Кони несли их вперед по проселочной дороге, слегка разбитой проходившими здесь ранее возами и телегами, на которых горожане и приезжие гости стольного града ежедневно возили свое имущество и товары. По обеим сторонам дороги колыхались под порывами ветра слегка пожелтевшие от солнца, но все еще окрашенные яркой зеленью высокие травы. Вдалеке виднелись засеянные поля, золотившиеся колосьями злаков. Небольшие еловые лесочки чередовались с шелестящими листвой осиновыми рощицами. Дорога уходила вдаль и упиралась в горизонт, над которым легкой пеленой нависали белые пушистые облака, плавно переходившие в голубую бескрайнюю ширь.

Асгерд остановила свою лошадку и посмотрела вверх. Высоко-высоко в небе, оглашая землю своим громким криком, летели журавли. Радмир тоже остановил коня.

– У нас на севере, в землях, где я родилась, нет такой красоты, – голос женщины непривычно дрожал. – Там, конечно, тоже очень красиво, и я любила свою родину, но здесь все другое. Тут нет холодного моря, посылающего на людей штормы и бури, в которых гибнут моряки и воины, нет фьордов, окруженных прибрежными скалами, над которыми кружат чайки и другие морские птицы. – Асгерд усмехнулась. – Ты не поверишь, только здесь я впервые увидела журавлей.

– Там, откуда я родом, много журавлей, – ответил юноша, не найдя никаких других слов.

– Только не думай, что я не тоскую по своей родине, просто глупо это – тосковать по тому, чего никогда не будет. Ведь теперь мой дом здесь, и назад я не вернусь никогда. А где твой дом? Расскажи.

– Наверное, мой дом тоже теперь здесь, поскольку там, откуда я родом, у меня не осталось никого: родители, друзья – все погибли.

– А любовь, была любовь?