Жена-незнакомка

– Прошу тебя, называй меня Жанной.

– Но ведь ты не Жанна, – хитро взглянул Кантильен, – и ты об этом прекрасно знаешь. И я знаю, и твоя разлюбезная мадам де Салль, эта дьяволица в юбке. А твой муж? Он знает, ты ведь ему все рассказала, как полагается?

– Ты знаешь, что нет. – Жанна стиснула пальцы, однако, кроме этого, старалась ничем не выдать своего волнения. Кузен съест ее, почуяв малейшую слабину. Надо быть сильной. Она вспомнила отрешенное лицо Раймона и попыталась скопировать это выражение. – Послушай. Я знаю, что ты возражал против того, что решила семья. И я была против. Но теперь поздно пытаться что-то изменить.

– Тебе – возможно, – протянул Кантильен, – а вот для меня открываются чудеснейшие возможности, дорогая кузина! Видишь ли, сама идея отослать тебя сюда под видом бедняжки Жанны не показалась мне такой уж глупой. Ты гораздо лучше подходишь на роль супруги такого человека, как де Марейль, чем твоя покойная сестра. Однако выгод от твоего поступка должно быть больше. Гораздо больше! Если ты так широко согрешила, зачем же останавливаться? У тебя увяз коготок, а потому тебе не вырваться из западни, как бы ни хотелось. Почему бы не взять больше, чем оговорено?

– На что ты намекаешь, Кантильен? – воскликнула потерявшая терпение Жанна. – Ты предлагаешь мне грабить своего мужа?

– Заметь, ты это предложила, не я! Но да, именно это я и хотел сказать. Коль уж мы кладем карты на стол… Отец не позволял мне приезжать и писать тебе, угрожал лишить меня наследства, и потому я скрепя сердце терпел эту несправедливость. Только эти времена закончились, слава Господу. Сейчас я волен выбирать, как поступить, и я примчался к тебе, загоняя лошадей. Так вот, дорогая кузина… У меня есть некие затруднения, которые хорошо бы решить побыстрее. Ты же единственная богачка в нашей убогой семье. Ты просто обязана помочь мне немного.

– Кантильен, – попыталась Жанна воззвать к его разуму, – пойми, я не распоряжаюсь средствами, это деньги Раймона. Я не могу просто так взять и дать тебе сумму… кстати, какова она?

– Сущий пустяк для такого Креза, как твой муж, – всего-то пять тысяч ливров.

– Пять тысяч ливров?! – проговорила Жанна в ужасе. – Мое приданое составляло примерно столько!

– О да, потому что в наших благородных домах даже благородные мыши передохли! Но теперь это ведь не проблема? Видишь ли, милая, я немного поиздержался. Проигрался, если уж совсем честно с тобою говорить, хотя куда тебе понять увлечения настоящего мужчины. Пять тысяч ливров выручат меня… на некоторое время.

– А потом тебе потребуется еще? – догадалась Жанна.

– Верно. Однако от толстой сумы шевалье де Марейля не убудет. Ты, говорят, хорошая хозяйка, где-нибудь да найдешь деньги.

– Кантильен, это совершенно невозможно. – Она не знала, какими словами объяснить происходящее кузену, но просто обязана была его убедить! – В замке не хранится много денег. У нас нет казны или сокровищницы, куда можно зайти, загрести монеты и никто не заметит этого. Если бы ты удосужился обратить внимание на дела в своем собственном поместье, то понял бы, как они идут. Все расходы записываются, нужные суммы не задерживаются у нас. Едва ли сейчас в нашем заветном сундучке и тысяча ливров отыщется. Раймон выдает расписки, если нужно. Я не могу тебе ее выдать, потому что сейчас Раймон ведает всем этим.

– Но у тебя есть твои драгоценности, – заметил Кантильен, – уж они-то потянут на тысячу-другую ливров! Хотя бы это прелестное ожерелье на твоей шее поможет мне расплатиться с частью долгов. Ну, Жанна! Я даже готов называть тебя так. Давай мы будем добрыми, любящими родственниками, которые готовы прийти на помощь друг другу. Подари мне в утешение эту нить жемчуга, и я не стану надоедать тебе своим обществом некоторое время.

– Послушай, дорогой кузен, – в голосе Жанны прорезалась сталь. Кантильен был противен, словно таракан, внезапно выбежавший из-под кровати. – К сожалению, наш уговор остается прежним. Твоя семья получает те деньги, что Раймон обязался выплачивать после брака со мной, и не будет получать больше, если я не объясню своему мужу, зачем это требуется. А я не стану ему объяснять, так как он совершенно точно не захочет оплачивать твои долги!

– Послушай и ты меня тогда, дорогая Аньес, – прошипел кузен и, рывком поднявшись, оказался вдруг рядом с Жанной. Впервые она подумала, что Кантильен действительно страшен. – Твой разлюбезный Раймон женился не на тебе, а на твоей сестричке, и проще простого рассказать это ему. Если бы о том знал только я да ты, мое слово против твоего, возможно, и не сработало бы. Но знают твои родители, знает моя мать, да еще и слуги в вашем доме – стоит на них прикрикнуть, они все расскажут! Викарий ваш, что отпевал Жанну, на счастье тебе, отправился на тот свет, а новый ни о чем не ведает; но и без того свидетельств достаточно. Если ты не поможешь мне и не станешь помогать впредь, я расскажу твоему мужу правду. Сделаю доброе дело, разоблачу обманщицу. Кто посмеет меня упрекнуть?

– Тебе какая выгода с того? – Жанна вздернула подбородок, она не собиралась сдаваться. Отступишь на шаг – и считай, все пропало. – Если ты поведаешь Раймону обо всем, то денег точно не получишь!

– Да, это верно, – согласился Кантильен. – Потому ты знаешь, что я не стану рассказывать твоему мужу. Только вот… Я много спрашивал о нем, надо же знать, с кем породнился! И выяснил, что он не последний человек в ставке герцога. А такие люди, как герцог Энгиенский и его приспешники, всегда умеют нажить себе врагов. Как ты полагаешь, если я кому-нибудь из этих людей дам столь весомый козырь, сколько мне заплатят? Молись, чтобы твоя щедрость умилостивила меня!

Жанна молчала, не давая ужасу вырваться наружу. Она не слишком боялась за себя саму, уже нет; но то, что она может стать невольной причиной гибели Раймона, не приходило ей в голову. А ведь действительно, такие люди, как он, обзаводятся врагами так же легко, как дышат. Это друзей у шевалье де Марейля почти нет, враги же… Раймон никогда не упоминал о них, однако его доверие к Жанне еще не достигло той стадии, когда и враги становятся общими. Супруги и постель пока не разделили, куда уж там ревностным недоброжелателям… И потом, легко можно поверить, что таким образом будет нанесен вред герцогу Энгиенскому. Вот у кого полно могущественных и хитроумных врагов! Да и прямолинейного Гассиона, по слухам, многие не любят.

– Вижу, ты понимаешь, о чем я говорю, – продолжил Кантильен вкрадчиво. От него резко пахло потом. – И вижу также, что высказанная мною мысль нова для тебя. Буду милосердным. Твой разгневанный муж скоро явится вырвать тебя из родственных объятий и возвратить на стезю добродетели, а я не жажду с ним ссориться. Говорят, он умеет убивать людей. Я-то человек мирный. Но подумай о том, что, отказывая мне, ты сгубишь не только себя, а еще и некоторое количество невинных душ. Своего супруга, его друзей или – кто знает? – герцога Энгиенского. Понятия не имею, кто больше заплатит за то, что я готов рассказать, кто развяжет тесемки кошелька и после этого отправит вас всех прямиком в ад. Где вам, по моему мнению, самое место.

– Ты чудовище, Кантильен, – тихо произнесла Жанна, – хотя и говоришь о себе как о мирном человеке.

Он пожал плечами и отстранился.

– Кто бы говорил, кузина. Твои подвиги, в отличие от моих, осуждаются и караются и обществом, и церковью. Боюсь даже представить, сколько законов ты нарушила и сколько грехов совершила. А я чист, ведь просить помощи у ближнего своего – не грех. Но мы можем долго разговаривать о грехопадении. Это скучно. Потому я даю тебе три дня на размышления. Тогда я снова нанесу визит своей маленькой кузине, и если у тебя не будет денег для меня… – Он не закончил, однако это и не требовалось.

– Уходи, – велела Жанна, – немедленно!

– Мне радостно, что ты не забыла меня и так желала видеть. Если надумаешь встретиться раньше, то отправь мне записку в трактир «Королевский петух», там я остановился, – ухмыльнулся кузен и наконец-то вышел. Жанна не сомневалась, что путь к выходу он отыщет. При всей своей уверенности Кантильен опасался Раймона, и не зря.

Ужин прошел весело, и почти никто не заметил, что мысли хозяйки витают где-то далеко. Жанна поддерживала беседу, смеялась и шутила, только вот то волшебное настроение, которое подсказывало ей провести нынешнюю ночь с Раймоном, испарилось без следа. И когда он проводил ее до дверей спальни, Жанна пожаловалась на головную боль и скрылась прежде, чем супруг успел что-то сказать. Она понимала, что должна поблагодарить его за этот вечер, хотя бы разговор поддержать, если не собирается с ним остаться сегодня; однако у нее не имелось на то сил. И голова болела все сильнее.

Глава 15

Элоиза пришла, когда отправились спать слуги, то есть – далеко за полночь. Мадам де Салль куталась в просторный халат и держала в руке подсвечник с горящей свечой. В спальне у Жанны свечи тоже горели, и камин давал много света: в старом замке даже летние ночи бывают довольно холодны. Женщины уселись в кресла у камина, поближе к живому огню, весело танцевавшему на поленьях, и некоторое время молчали. Затем Жанна монотонным голосом пересказала то, что потребовал от нее Кантильен.

– Дорогая, но мы не можем ему поддаться, – озабоченно произнесла Элоиза, когда рассказ иссяк. – Он пришел однажды, а почуяв свою власть над тобой, будет возвращаться снова и снова. И тогда мы от него не избавимся.

– Но он действительно может навредить нам… Не только нам с тобой – Раймону и Бог знает кому еще… – Жанна зябко поежилась и поправила на плечах теплую шаль. – Если это единственный способ держать его в узде, я пойду на это. Как же не вовремя скончался дядя!..

– Ты знаешь хоть одну смерть, которая случилась бы вовремя? – криво усмехнувшись, спросила Элоиза. На воспитанницу она не смотрела. – Я – нет. Все они неожиданны и нелепы в своей внезапности и неуместности. Такова жизнь. Мы знали, что твой дядя болен. Это должно было произойти, только вот я не думала, что Кантильен решится.

– Я полагаю, он давно ждал подобного случая. Он выглядел самодовольным как индюк.

– А если написать твоему отцу? – предложила Элоиза. – Он, конечно, не имеет такого влияния на Кантильена, как твой покойный дядя, и все же он глава семьи…

Жанна покачала головой.

– Нет, милая моя Элоиза, ничего не выйдет. Если бы отец мог остановить Кантильена, то сделал бы это сразу, и мы его бы тут вовсе не увидели. Но отец стар, и я боюсь, он скоро… – Договаривать она не стала и закусила губу.

– Не стоит думать о плохом.

– О, но все хуже, чем я думала. Меня терзает совесть, я обманываю мужа, дядя мертв, родители стары, а мой кузен грозится отправить меня в ад. Глупец, я и так живу в аду.

– Я не думала, что ты так плохо чувствуешь себя. – Элоиза наклонилась и взяла ладони Жанны в свои. – Милая моя девочка, почему ты не сказала?

– О чем? Что мне стыдно и совесть скоро проест огромную дыру в моей душе? Ты знаешь это, но, как и я, понимаешь: иного выхода у нас не было. Мы не просто стояли на грани разорения – мы были разорены. Я как Аньес не отыскала бы себе богатого жениха так быстро. А значит… Мы же говорили об этом тысячу раз, Элоиза! И все равно сделанного уже не воротишь. Нужно перестать думать об этом и решить, как поступить. – Она вздохнула. – По всей видимости, придется дать Кантильену денег.

– И откуда ты возьмешь их? – резонно возразила мадам де Салль. – Ты сама знаешь, как это непросто! Твой муж не даст тебе несколько тысяч ливров без объяснений, куда они исчезли. Конечно же, он воин, а не счетовод, однако, как я успела заметить, в делах поместья разбирается довольно лихо.

– У меня есть мамино ожерелье, – совсем негромко произнесла Жанна.

Элоиза ахнула:

– Боже, девочка моя, нет!

Ожерелье из тусклого старого золота со вставленными в него довольно большими рубинами переходило в семье де Кремьё из поколения в поколение. У многих имелись такие ценности, которые немыслимо продать даже в самые тяжелые и несчастные времена. Когда Жанна уезжала, мать отдала ей это ожерелье с наказом хранить и надевать, однако девушка еще ни разу не примеряла его. Ей казалось, что она недостойна этих рубинов, этого благородного золотого блеска. А потому ожерелье хранилось в обитом бархатом ящичке в тайнике спальни Жанны. Раймон о нем не знал.

– Оно ценное, – продолжила Жанна уже более решительно. – Я не стану продавать его, только заложу, и Кантильену дам меньше той суммы, что он запрашивал. А ты мне поможешь. Ты ведь знаешь, какой уважаемый человек в Париже даст денег под залог ожерелья?

– Я знаю, но… – Впервые в голосе мадам де Салль послышалась нерешительность. – Ты ведь не всерьез об этом говоришь?

– Элоиза, никогда серьезнее я в жизни не была. Мы должны откупиться. Иначе все разрушится прежде, чем мы успеем слово сказать.

– Но ты ведь понимаешь, что он придет снова и снова.

– Да, я понимаю.

Элоиза издала странный звук, нечто среднее между шипением и рычанием, и, выпустив ладони Жанны, скрестила руки на груди.

– Я опасалась этого. Неужели ты так просто сдаешься, милая моя?

– Кто говорит о том, что я сдаюсь? Я продолжаю войну, так, как умею.

– А почему ты уверена, что Кантильен никому не скажет ни слова, даже если ты заплатишь ему?

– Потому что он жаден. Недоброжелатель заплатит однажды, и эта сумма не будет слишком уж велика. Я могу платить долго. Во всяком случае, Кантильен так полагает.

– Но ты не сможешь.

– Нет.

– Тогда я не вижу выхода.

– Выход по-прежнему есть. Я должна рассказать все Раймону.

Некоторое время было слышно только потрескивание огня в камине и печальные крики ночной птицы где-то в саду. Лицо Элоизы походило на маску, высеченную умелым скульптором из темного гранита.

– Ты понимаешь, чем это закончится.

– Да. Но это единственный выход, если я не желаю платить Кантильену. А если я расскажу Раймону, мы все погибли.

– Или же, – медленно проговорила Элоиза, которой явно владела какая-то новая мысль, – ты должна сделать так, чтобы Раймон не смог тебя отправить на казнь и сам не поднял бы на тебя руку.

– Что ты имеешь в виду?

– Надо, чтобы он полюбил тебя, Жанна.

Она застонала и закрыла лицо ладонями, но даже в этой спасительной темноте не спрятаться было от беспощадной правды.

– Я не хочу поступать с ним так, Элоиза! Всем сердцем не хочу! Боже, да он этого не заслуживает, хоть и был не особо внимательным мужем все это время! – она опустила руки, стараясь не заплакать. – Так поступать с человеком, которого любишь, – самая ужасная мерзость, какую я себе могу представить. Я хотела, чтобы, несмотря на обман, наша семейная жизнь стала хорошей. И нужно просто подождать, дабы все это произошло. Мне кажется, я ему уже нравлюсь, и это так радует меня. Хотя я не смею надеяться, конечно. – Жанна усмехнулась. – Раймон – человек довольно холодный.

– Милая моя девочка, – произнесла Элоиза, – чудесная моя девочка, я ослышалась, или ты только что сказала, что любишь Раймона де Марейля?!

– Нет, ты не ослышалась. – Хранить свои маленькие тайны Жанна уже устала. – Так и есть.

Элоиза прижала ладонь к губам, и обе женщины молчали, пока Жанна не заговорила вновь:

– Не стану я обманывать Раймона хотя бы в том, что касается чувств. Не стану его соблазнять или иным способом расставлять ловушки. Это я не смогу сделать. Пусть хоть здесь у меня останется немного чести. Я заложу ожерелье и дам немного денег Кантильену, и постараюсь объяснить ему, что так не будет продолжаться, что я не смогу красть у мужа незаметно. Лишним будет говорить, что – не хочу. – Она снова поправила сползшую с плеч шаль. – Завтра мы поедем в Париж, Элоиза. Скажем, надо прикупить лент или что-нибудь еще, возьмем с собой слуг, дабы Раймон не решил нас сопровождать. Да и вряд ли он соберется. Мы зайдем в несколько лавок, в том числе и в ту ювелирную, где можно заложить ожерелье. Это ведь лавка?

– Да, – грустно произнесла мадам де Салль, – одна из лучших в городе, и язык за зубами там держать умеют.

Мадам де Салль после того, как овдовела, внезапно обнаружила, что муж оставил ей множество долгов. Покойный был человеком приятным, но крайне безответственным. Гордая Элоиза не смогла оставить все как есть и расплатилась, продав почти все имущество, а потому и вынуждена была искать убежища где-нибудь, где ее были рады принять и большие средства на проживание не потребовались бы. Неудивительно, что она знает лавки ювелиров, готовых без лишних вопросов заплатить за драгоценности.

Втайне Жанна испытывала надежду, что Элоиза придумает какой-нибудь выход (мадам де Салль отличалась сообразительностью и решительностью, а также имела драгоценный опыт жизни в Париже, полном интриг), однако, похоже, даже истинное хитроумие отступает перед лицом серьезных препятствий.

– Мы как лисы, обложенные в норе, – вдруг усмехнулась Элоиза. – Слышим со всех сторон тявканье, а запасного выхода не прорыли.

– Некуда рыть. Сзади – скала, – пробормотала Жанна. Оттого, что она долго смотрела на огонь, перед глазами теперь плясали оранжевые блики.

– Ну хорошо. – Мадам де Салль кивнула. – Завтра мы отправимся и заложим твое ожерелье, но обязательно выкупим его. Я тебе обещаю, девочка моя. А потом с Кантильеном побеседую я. – Она побарабанила пальцами по ручке кресла и заключила: – С волками жить – по-волчьи выть!

– Ты же только что упоминала лис.

– Ах, оставь, мне не до словесных игр. Я думаю о том, что Кантильен, проводя много времени в Париже, тоже мог где-нибудь… согрешить. Хорошо бы узнать, где именно и как, тогда у нас появилось бы оружие против него.

– Вот это я и ненавижу всем сердцем, – проговорила Жанна печально. – Интриги.

– Что поделать, если мы оказались в это втянуты? – Элоиза поднялась. – Мне нужно подумать о том, кто мог бы рассказать мне что-нибудь о твоем кузене. А тебе надо поспать. Если Раймон заподозрит что-то, игру можно считать проигранной.

– Я вообще не хочу играть, – сказала Жанна. Элоиза покачала головой, поцеловала воспитанницу на ночь и ушла.

Мадам де Салль была права, следовало отдохнуть, однако Жанна не могла сомкнуть глаз. Страх, любовь, стыд и надежда сплелись в ее душе в настоящий гордиев узел, а такие узлы, как известно, распутать невозможно – только разрубить. Но если рассказать правду Раймону… Нет. Несмотря на его расположение, достигнутое за прошедшие дни, Жанна по-прежнему была уверена, что он поступит, как велит долг. А долг велит сдать преступницу властям и позабыть о ней.

Некоторое время Жанна лежала на кровати, тщетно пытаясь заснуть, и даже задула все свечи, надеясь, что благословенная темнота поможет. Но нет. Когда в щель между ставнями прокралась первая робкая полоска рассвета, Жанна поняла, что не в силах больше оставаться здесь. Ей нужно было покинуть эту комнату-клетку, хотя бы ненадолго. И побыстрее.

Раймон спал мало и недолго: солдатская привычка просыпаться еще до рассвета иногда служила плохую службу. Он проснулся в полутьме и некоторое время лежал, рассматривая полог над кроватью, однако это занятие быстро прискучило шевалье де Марейлю. Норбер ночевал со слугами, и Раймон не собирался его будить – общество Пелуза сейчас ему не требовалось. А требовался свежий воздух и хорошая прогулка.

Лошадь Раймон решил не брать. Раны заживали, однако незачем тревожить их лишний раз, иначе Норбер начнет кудахтать, как курица, только что снесшая яйцо. И чтобы выехать верхом из замка, нужно открывать ворота. Для пешей прогулки такие сложности не требовались.

В стене, окружающей сад, имелась небольшая, окованная железом дверь, которая в случае опасности закрывалась еще дополнительной железной решеткой. Сейчас решетка была поднята, да и не так просто вышибить подобную дверь, запертую и на ключ, и на засов. Пройдя по саду, утопающему в жемчужных предрассветных сумерках, шевалье отпер дверцу (ключ провернулся в замке неожиданно легко), закрыл ее за собой, по узкому деревянному мостику пересек ров и начал спускаться к реке. Раймон неоднократно совершал подобные прогулки в детстве. Ему нравилась тишина еще сонного мира, когда птицы молчат, люди спят, и все, что слышно на лье вокруг, – это шелест ветра в кронах да лепет ручья.

В долину стекся туман, словно молоко, уже становившийся прозрачным. Выпала роса, намочившая сапоги Раймона, и постепенно выплывали из полутьмы очертания деревьев, кустов, камней. Еле заметная тропинка спускалась прямо к воде. Здесь имелась небольшая заводь, а рядом с нею – холм с плоским камнем на вершине, покрытым мхом. Раймон дошел сюда и обрадовался, что за прошедшие годы ничто не изменилось. Сколько же лет он не приходил в эти места? В последний раз это было осенью, и мокрые листья прилипли к камню, и тогда Раймон не стал сидеть, а взглянул на реку и отправился обратно. Это было в октябре, после смерти отца.

Сейчас те тяжелые минуты если не забылись, то подернулись пеплом времени. Раймон уселся на камень, отстегнул от пояса и положил рядом шпагу, без которой не выходил никуда и никогда, даже в собственную гостиную. Здесь река делала плавный поворот, и вода шумела на невысоких порогах. Над нею стлался туман, лежал рваными плоскими лоскутами, а деревья на той стороне были видны уже очень хорошо.

Тут, в природном безмолвии, думалось гораздо лучше, чем в храме. Вчерашний день оставил у Раймона скомканное чувство непонимания и тревоги. Мысли о том, как любезна была Жанна с Бальдриком, не покидали его. И этот кузен, принесший непонятные вести и явно ими расстроивший жену… Раймон решил, что расспросит Жанну, но позже. Вдруг эти новости и вправду нехороши – о болезни близких, или какие еще гадости может приготовить судьба? А с недавних пор чувства Жанны начали волновать его в некоторой мере. Это было непривычно, как будто ступаешь на тонкий лед и не знаешь – выдержит или подастся под ногой, разбегаясь трещинами.

Раймон сидел, не шевелясь, скрытый от ненужных взоров ветвями разросшихся кустов орешника (хотя кто станет бродить у реки в такое время!), и благословенная тишина затопляла разум, позволяя отряхнуть шелуху и мыслить четко. Это походило на его сны, в которых никого не бывает, кроме животных и – незнакомки иногда. Она не снилась Раймону уже несколько дней. По правде говоря, он немного по ней скучал. И хотя во снах она не произносила ни слова, ему казалось важным, чтобы она приходила.

Словно бы ответом на свои мысли Раймон то ли услышал, то ли почувствовал шаги. Шла лошадь. Равномерные удары копыт о землю говорили, что движется она неторопливо, и всадник, если он имелся, не подгонял ее. Может быть, одна из крестьянских лошадей, которых мальчишки выгоняли в ночное, отбилась от табуна и теперь бродит вдоль реки? Тогда надо будет ее поймать, отвести в замок, а потом выяснить, кому принадлежит ценное имущество. Однако в этот момент лошадь показалась из зарослей, и Раймон остался сидеть, где сидел, будто превратившись в изваяние. Всадник был – вернее, всадница.

Он узнал Жанну сразу: с холмика отлично было видно ее белокурые волосы, сейчас не уложенные в сложную прическу, а вольно рассыпавшиеся по плечам. Всадница была босиком и, кажется, лишь в ночной рубашке или нижнем платье, на которое накинула плотный плащ. Его пола качнулась, приоткрывая босую ногу, прижавшуюся к боку смирной белой лошади, и у Раймона вдруг пересохло во рту. Жанна ехала без седла (потому, наверное, и шагом), но держалась так уверенно, будто сызмальства занималась верховой ездой. Возможно, так оно и есть. Большинство знатных дам предпочитают кареты, а те, кто держится в седле, – специальные платья и хлысты. Жанне ничего из этого не требовалось, по-видимому.

Она заставила лошадь спуститься к самой воде; копыта уверенно ступали по слежавшемуся песку. Раймон думал, что Жанна сейчас спешится, однако она не остановилась, направив лошадь прямо в воду. Здесь дно спускалось полого и не было ям, коряг или камней, о чем, по всей видимости, девушка прекрасно знала. Лошадь двигалась в воде неторопливо и плавно и остановилась, лишь зайдя по брюхо. Вода намочила край плаща Жанны, однако та не обратила внимания. Она наклонилась, почти улегшись на спину кобылы и обхватив руками ее шею; лошадь фыркнула и принялась пить, шлепая по воде мягкими губами. Туман плыл и клубился вокруг животного и всадницы, застывших в точно таком же безмолвии, в каком находился и Раймон.

Он сидел, стараясь ничем не выдать своего присутствия и радуясь, что ветви кустов надежно скрывают его. В картине, открывшейся его взору, имелась та великолепная завершенность, что и во снах, – только сейчас вместо незнакомки была Жанна, замершая в объятиях зарождавшегося утра. Лошадь подняла голову, с морды ее срывались капли; она задергала ушами, однако не сделала ни шага, словно оберегая всадницу. Раймон понял, что свет изменился, и, повернув голову, увидел, как вершины деревьев стали темно-золотыми. Значит, солнце показалось из-за горизонта. Туман истончался, редел, просвечивая свадебной вуалью.

Тогда, видя бледное лицо невесты под покрывалом, в плохо освещенной часовне, Раймон не чувствовал свершения таинства. Он устал, хотел побыстрее покончить со всем этим и возвратиться туда, где его ждали и где он был нужен. Ничем особым не отозвались в его сердце слова священника, никак не откликнулась душа, когда он сжал руку новобрачной. Но теперь, глядя на Жанну, Раймон испытывал все то, что должен был тогда: волнение, предвкушение, трепет.

Давно он так не хотел женщину.

Когда-то Матильда показалась ему желанной, и оставалась желанной, но и только. В Жанне, понял Раймон, больше, чем одно лишь желание обладать ею, гораздо больше, а всего остального он не знает, потому что не искал никогда. Ему не нужна была влюбленность, он прекрасно обходился без этого, война – вот его истинная возлюбленная. И он всегда оставался перед собою честен, так что и теперь не следует лгать.

Жанна приподнялась и осмотрелась, словно очнувшись ото сна, а потом мягко потянула поводья, разворачивая кобылу. Верно, пора возвращаться, дом уже проснулся – конюх ведь вывел лошадь для хозяйки и открыл ей ворота, иначе Жанна не попала бы сюда. Восходящее солнце позолотило реку, превратив бледное туманное утро в роскошное, сияющее видение, и светлые, почти белые волосы наездницы покрылись позолотой, а кожа словно засветилась. Жанна приподняла намокший плащ, снова открыв на несколько мгновений изящную лодыжку. Призрачный эльф исчез, осталась женщина, похожая на богиню. Лошадь выбралась из воды, шумно вздохнула и скрылась в перелеске, унося всадницу от нескромных взоров. И только тогда Раймон понял, что все это время почти не дышал.

Он выждал некоторое время, затем поднялся и неторопливо зашагал в сторону замка. Заветное место, как всегда, помогло, мысли прояснились донельзя.

Он заполучит эту женщину, чего бы ему это ни стоило. Как хорошо, что она не может сбежать, так как – уже его жена. Как плохо, что он почти ее не знает и не слишком-то старался узнать. Но теперь все будет по-другому. Он никому ее не отдаст.

Глава 16

За завтраком шевалье де Марейль пребывал в задумчивости, и, когда Жанна сообщила ему, что желает вместе с Элоизой отправиться в Париж «за булавками», возражать не стал и не выказал желания присоединиться. Супруга вздохнула с облегчением. Ей не хотелось привлекать к своим делам излишнее внимание Раймона, не хотелось множить ложь. А булавок они с Элоизой и правда купят.

До Парижа было полтора часа езды, что совсем недалеко, если путешествуешь в хорошей карете в неплохую погоду. Так чудесно начавшееся утро превратилось в роскошный июльский день. Над равниной неторопливо плыли пышные облака, казавшиеся ослепительно-белыми на фоне небесной синевы. Контраст между великолепием природы и настроением обеих женщин был разительным. Жанна и Элоиза почти не разговаривали, да и что обсуждать? Пока все решено, а дальнейшее покажут обстоятельства.

И все-таки Жанна немного успокоилась после своей рассветной прогулки. Ей казалось, что можно совершить некий поступок, после которого все наладится и неприятности исчезнут. И так как придумать, что делать, она не могла, то сочла самым лучшим выходом оставаться верной себе и своей семье. Она решилась на этот чудовищный обман в отношении человека, которого любит, и нужно идти до конца, чтобы жертва оказалась не напрасной.

Чем больше она узнавала Раймона, тем больше он нравился ей. За завтраком она рассматривала его исподтишка, но жадно, словно стремясь насытиться его образом на долгое время. Ведь если Кантильен выполнит свою угрозу, так или иначе срок любования Раймоном станет очень и очень коротким. Все может завершиться в любой момент, а может – продолжаться годами. Хотя насчет последнего Жанна очень сомневалась.

Париж был, как всегда, шумным, грязным и неспокойным. После смерти великого кардинала и его величества короля прошло еще слишком мало времени, чтобы люди успели в полной мере осознать перемены. Мазарини мало кому нравился, свободолюбивые французы не терпели итальяшку. А та власть, которую он заполучил, заставляла возмущаться людей и знатных, и простых. После того как в мае Людовик XIII умер, регентшей стала королева Анна Австрийская, однако она не могла принять ни одного решения без санкции назначенного королем Регентского совета, состоявшего из герцога Орлеанского (дяди малолетнего дофина), принца Конде, кардинала Мазарини и графа де Шавиньи. Декларация была публично подписана королем и зарегистрирована в Парижском парламенте. Однако же после смерти мужа Анна решила все в свою пользу, завещание было изменено, и королева получила полную власть. Возмущенный этим граф де Шавиньи благодаря интригам Мазарини довольно быстро оказался не у дел. Однако еще раньше, после смерти кардинала в декабре прошлого года, в Париж начали возвращаться бывшие опальные дворяне, в том числе и герцог де Бофор, о котором шла речь во время недавнего ужина с Бальдриком де Фешем. И если отголоски скандалов около трона доносились даже в провинцию, в Париже страсти кипели вовсю.

Но Жанна с Элоизой не собирались проводить время в салонах, где обсуждались события и составлялись новые политические партии. Заглянув в несколько мест, приобретя пару отрезов ткани на платья, булавки и новую шляпку для Жанны, они зашли в ювелирную лавку, известную мадам де Салль. За прошедшие годы там ничего не изменилось, даже ювелир, как отметила Элоиза, был прежний – худой и седой мужчина. Он осмотрел ожерелье и, не задавая никаких вопросов, выдал Жанне кошелек с пятью тысячами ливров и лишь поинтересовался, не боится ли мадам путешествовать по Парижу со столь значительной суммой.

– У меня есть охранники, – улыбнулась ему Жанна.

В самом деле, они с Элоизой прихватили из поместья пару крепких вооруженных слуг, уже не раз их сопровождавших, да и кучер мог показать разбойникам, как они неправы.