Жена-незнакомка

Раймон воззрился на друга во все глаза.

В полку барона де Феша часто называли Неистовым Бальдриком. Характером он был мягче, чем шевалье де Марейль, и гораздо общительнее, и с женщинами обходительней; однако в бою преображался. Враги опасались попадаться на пути де Феша. Бальдрик дрался весело, получая от битвы истинное удовольствие, наслаждаясь каждым мигом своего пребывания в армии. Если Раймон был обычной щукой, тихо и стремительно рассекающей воду, то Бальдрик скорее походил на дельфина, которые водятся в южных морях и, говорят, игривы до чрезвычайности. Эта игривость барона в конце концов и подвела, однако Раймон не думал, что он изменится. Война – это навсегда, это насовсем, это в твоей крови, более того – война и есть кровь. Лишившись ее, можно только доживать свой век или покончить со всем разом. Бальдрик доживал. Но Раймон и помыслить не мог, что новая жизнь ему понравится.

– Что же, ты теперь доволен тем, что имеешь?

– Еще нет, но, надеюсь, так будет.

– Я никогда не считал смирение добродетелью, Бальдрик, – откровенно высказался Раймон. – Ты смирился?

– Как можно смириться с тем, что твое тело искалечено и ущербно? – тихо проговорил барон, не глядя на друга. – Нет, с этим я никогда не найду согласия. Но я выбрал жизнь. Не думай, будто я не желал пустить себе пулю в лоб. На самом деле я так и сделал.

Спина у Раймона внезапно взмокла.

– Что?..

– Я однажды вечером написал предсмертную записку, подготовил пистолет и приставил его к виску. Я все проверил – пулю, порох… Поднес к голове и нажал на спусковой крючок. И вышла осечка. – Он поболтал остатки вина в бокале. – Я не стал гневить Бога и пробовать еще раз. Более явного знака и ждать нечего. Решил, что еще поживу, а там посмотрим. А вскоре наступило лето, у нас появились новые соседи, я нанес визит твоей жене и ее компаньонке и понял, что упускаю слишком многое. Если уж остался зачем-то ходить по земле, а не сдох тогда… – Он прервал сам себя и втянул воздух сквозь стиснутые зубы. – Вот так, мой друг. Может, и тебе понравится.

Раймон лишь покачал головой. Он и понимал, и не понимал Бальдрика. Пуля в висок – достойное решение, пусть и идущее вразрез с церковными учениями, но о церкви ли говорить, когда видел столь многое? На поле битвы не вспоминали о храмах и клириках… только о Боге. Только Он мог защитить, отвести беду или даровать хорошую смерть. Только с Богом следует решать такие вопросы, люди, даже самые достойные из них, слишком слабы и не могут дать верный ответ. Ты и Господь – вот и все, кто нужен. Но если осечка…

– Может, и мне, – ответил Раймон, не желая рассуждать о том, что подумал сейчас. – Ты в чем-то прав. Мне следует хотя бы залечить раны и переждать, чтобы потом вернуться, восстановив силы. Норбер мне об этом постоянно твердит, паршивый мальчишка. – Он хмыкнул. – Сколь странный получился у нас разговор… Начали с моих супружеских обязанностей, а закончили осечкой.

– Еще не закончили, – улыбнулся Бальдрик. – Осечка – это начало, а не конец, теперь я понимаю. Но не стоит слишком много говорить о серьезных вещах, они от этого замусоливаются. Давай-ка выпьем еще, дружище.

Глава 10

Подготовка к балу в Марейле проходила неожиданно весело и бурно, чего давно в замке не случалось. Конечно, он и в обычные дни не являлся сонным царством, и здесь постоянно что-то мыли, чистили, чинили и передвигали, дабы не позволить запустению царить в этом большом доме. Но все-таки вечер, когда сюда съедется три десятка гостей (а именно столько ответило согласием на разосланные приглашения), – это мероприятие, отличающееся от обычного хозяйского ужина. Нужно придумать, что подавать на стол, как украсить большую гостиную и бальный зал, чем развлечь соседей. Кое-кто приедет из Парижа, и негоже выглядеть провинциалами; да и близость столицы накладывала свой отпечаток: новости сюда доходили быстро, и многие дворяне часто отправлялись в особняки на Петушиной улице или даже в Пале-Рояль, часто видели сильных мира сего. Не годилось оскорблять их бедным приемом.

Да к тому же весьма и весьма состоятельный Раймон де Марейль мог себе и не такое позволить. Другое дело, что Жанна старалась не переступать определенную черту, которую давно для себя определила. Существует элегантность – и бессмысленная трата денег. Не имеет смысла равняться с королевскими балами, нужно просто сделать так, чтобы у гостей остались весьма приятные впечатления.

И она старалась, жалея, что не может быть везде одновременно – на кухне, в гостиной или в своей комнате, примеряя платье.

Два года назад, когда Жанна с компаньонкой приехали в Марейль и оказались вдруг весьма богатыми женщинами, Элоиза настояла на том, чтобы пошить для Жанны несколько чудесных платьев, и с неохотой согласилась на одно для себя. Неизвестно, что предстояло в будущем, никто не знал, когда возвратится Раймон и чего он захочет – возможно, ежедневных выездов в парижский свет. А богатая женщина, которая раз за разом появляется на людях в одном и том же платье, вызывает лишь насмешки. Другое дело, когда вы бедны. Но бедность, похоже, осталась позади.

И вызванная из Парижа портниха с помощницами пошила для Жанны платья, настолько красивые, что к ним страшно прикасаться было, не то что ходить в них. И, как они ни нравились девушке, она упросила швею изготовить еще несколько нарядов – попроще. Их и носила. Они вполне подходили для Марейля и для приема редких гостей, таких, как Бальдрик де Феш. Обувь также велела изготовить удобную, ту, в которой можно и по дому ходить, и в сад податься, – а не почти невесомые шелковые туфельки, готовые, кажется, развалиться от дуновения ветерка.

В эти дни, наполненные веселой суетой, Жанна находила время, чтобы проводить его с Раймоном. Он сам шел навстречу – предлагал прогулку в саду или же беседу за чаем в гостиной, и Элоиза неизменно и деликатно исчезала, чтобы оставить супругов вдвоем. Жанна видела, как трудно Раймону продираться сквозь условности светской беседы (письма он в необходимом стиле писать умел, а с общением на словах выходило хуже), и помогала ему, стараясь выбирать темы, которые действительно можно долго обсуждать, не произнося при этом множество пустых слов. Бродячие комедианты давно уже осмеивали дворян, умудрявшихся не сказать ничего существенного за целый вечер и при этом произнести множество фраз, цепляющихся одна за другую, – и осмеивали справедливо. А потому Жанна и Раймон говорили о литературе и музыке, лошадях и урожае, так же как и о множестве других вещей, на которые действительно стоит обращать внимание.

Немногословность Раймона заставляла его ценить те слова, которые он произносит, и Жанна видела, что, даже находясь в добром расположении духа, муж сосредоточен: он чрезвычайно редко говорил не подумав или произносил что-нибудь в сердцах. Пожалуй, его вспышка в саду, когда Жанна помешала его с Норбером тренировке, была самым ярким проявлением его яростной натуры; больше себе Раймон такого не позволял. Он редко повышал голос, при этом слушались его беспрекословно. Жанну это восхищало. Слуги годами не видели хозяина, однако стоило ему появиться, и они на цыпочках бежали исполнять его прихоти, заглядывали ему в лицо, словно охотничьи собаки на егеря. Жанна теперь начинала понимать, отчего Раймона так ценит маршал Гассион.

При этом шевалье де Марейль был напрочь лишен хвастовства и жажды славы; не слава влекла его на поле боя, а любовь к самой войне. Нет, он не любил убивать, как сам написал в письме однажды, но сознание выполняемого долга было столь велико, что заслоняло собою все остальное. Раймон говорил об армии скупо и мало, с неудовольствием, и Жанна старалась обходить эту тему. Тренировки свои шевалье возобновил, однако наученная горьким опытом супруга больше не пыталась искать его в такие часы. Пусть себе размахивает шпагой и доказывает кустам и деревьям, что силен и здоров, вдруг это поможет и вправду выздороветь поскорее.

И – вот чудо! – Норбер потихоньку рассказывал госпоже, что раны затягиваются быстро, а хозяин день ото дня двигается все лучше. Жанна сама это видела: даже походка у Раймона изменилась, он перестал осторожничать и теперь двигался так, словно танцевал с ветром.

Это заставляло сердце Жанны сжиматься от подступающей боли. Он становился все больше похож на того Раймона, которого она увидела тогда в Кремьё. Жанна думала, что ее это обрадует, но на самом деле это ее пугало.

За два дня до назначенной даты бала то легкое и веселое настроение, в котором Жанна пребывала большую часть времени, было грубо нарушено.

Она находилась у себя в комнате, уже закончила утренний туалет и отпустила служанку, когда постучался мальчишка из замковых и принес письмо. Жанна поблагодарила мальчика и отпустила, а сама с подозрением уставилась на послание: воск был украшен знакомым гербом. Родители писали из Кремьё раз в полтора-два месяца, и очередное письмо пришло как раз перед возвращением Раймона. Значит, это что-то срочное.

Жанна распечатала послание и начала читать. Потом закрыла ладонью рот, так что прорвался не крик, а придушенный писк. Пробежала скупые строчки еще раз, дабы убедиться, что не ошиблась, и сразу же позвонила.

– Найди-ка мадам де Салль и вели немедленно прийти ко мне, – приказала она прибежавшей служанке.

Элоиза появилась минут через десять и с порога поинтересовалась:

– Что случилось?

– Читай. – Жанна протянула ей письмо.

Мадам де Салль прочла быстро, поджав губы, а когда закончила, подняла на Жанну задумчивый взгляд.

– Значит, вот как… Упокой Господь его душу…

– Упокой… – эхом отозвалась Жанна. – Мне… так жалко его, но плакать я буду потом. Как ты думаешь, что теперь будет?

– Я не знаю. – Элоиза всегда была честна и не старалась внушить воспитаннице ложные надежды. – Ты имеешь в виду – как поведет себя Кантильен?

– Да.

– Не думаю, что он станет что-то делать. В конце концов, его это совершенно не касается.

– Он был не согласен с мнением дяди. А теперь дяди нет…

– Я не знаю, что предпримет Кантильен, – проговорила Элоиза, пристально глядя на Жанну, – однако мы должны решить, как поступим, если он объявится. Не так ли… Аньес?..

Аньес де Кремьё родилась на севере, в Нормандии, где бо́льшую часть года идут дожди, а проглядывающее солнце приносит тепло и сладкий запах водорослей с побережья. Небольшой дом около Руана, в захолустье, куда редко кто забредал случайно, Аньес любила, несмотря ни на что. С детства она видела вокруг все ярче проступавшие черты бедности, и, хотя мало понимала в этом, старалась не огорчать родителей своими жалобами. Дом, который мог себе позволить Антуан де Кремьё, бывший военный и гвардеец кардинала, даже отдаленно не походил ни на одно жилище богатых соседей. Дряхлеющие комнаты, увешанные рассыпающимися гобеленами, которые даже продать нельзя. Скрипучие лестницы и двери, плохо прилегающие к косяку. Стылый холод в помещениях – дрова экономили, так как они были дороги. Близость моря плохо сказывалась на всем, и столь любимый Аньес запах морской соли означал, что скоро опять что-то придет в негодность.

Аньес была старшей дочкой шевалье де Кремьё и его супруги Сильвии. Обычно роль любимицы отца достается младшей из дочерей, однако в их семье вышло наоборот: Антуан души не чаял в Аньес, тогда как тихая болезненная Жанна оказалась под безраздельным влиянием своей немногословной матери. Девочки-погодки были непохожи в детстве, но с возрастом обретали все больше общих черт, так как дружили всегда и нежно. Бойкая Аньес защищала скромную и всего пугающуюся сестру, которая отчаянно страшилась окружающего мира. Жанне нравилось проводить время в одиночестве, читать, рисовать или вышивать, пристроившись в полутемном уголке. Аньес же бродила по холмам и долинам, заставила конюха учить ее ездить верхом, несмотря на запрет папеньки, а иногда добиралась даже до высокого холма на самом краю владений де Кремьё. Оттуда, с его плоской, обдуваемой всеми ветрами вершины, в ясные дни было видно беспокойное море.

Возможно, Жанна стала бы монахиней или прожила всю жизнь затворницей в доме, превращаясь в один из его неторопливых призраков; однако отец, в те годы еще ездивший в Париж довольно часто и встречавшийся там со старыми друзьями, сговорился о ее браке с Раймоном де Марейлем, когда девочке исполнилось десять лет. Следовало, конечно, сосватать вначале старшую дочь, однако любовь Антуана к «его девочке» оказалась столь сильна, что он поклялся: Аньес выйдет замуж по любви и только по любви. Она не просила у него такого подарка, да и о том, что Жанне предстоит стать супругой незнакомого человека, стало известно лишь несколько лет спустя. Если шевалье де Кремьё что-то решал, это было твердо. Он подписал необходимые бумаги с отцом Раймона, договорившись, что тот поможет обеспечить Жанну и даст ей достойную жизнь. В те времена бедность, постоянно окружавшая семью, еще не стала столь оглушающей.

Потом… Годы шли, и умер отец Раймона. Жанна подросла и с ужасом узнала об ожидающей ее участи. Аньес хорошо запомнила тот день, когда родители наконец рассказали о своих планах. Раймон де Марейль обещал не только взять невесту без приданого, но еще и каждый месяц выдавать суммы на содержание дома в Кремьё. А это значило – никто не умрет с голоду. Эти знатные люди не хуже бедняков знали, что такое выживание, и выше благополучия семьи ставили лишь гордость.

В тот день Жанна впервые закричала – тоненько, отчаянно, противясь родителям неумело и оттого еще более трогательно. Она сказала, что не хочет выходить замуж, да еще за человека, которого не знает. Аньес попыталась заступиться за сестру, однако ее никто не слушал. Когда же она заявила, что пока ни один кавалер не осаждает порог ее дома, дабы признаться в пылкой страсти именно к ней, Аньес де Кремьё, отец изрек, что все еще впереди. Деньги Раймона де Марейля помогут им всем. У Аньес появятся новые платья и возможность выезжать в свет, и там она выберет себе мужа по вкусу. А Жанне и вовсе не следует жаловаться: она будет жить гораздо лучше, чем когда-то могла предположить. Монастырь? Нет, они не могут себе этого позволить. Монастырю тоже надо жертвовать, ему не нужны нищие послушницы, будь они хоть сто раз знатны. Поэтому Жанна выйдет за шевалье де Марейля, и точка.

Аньес успокаивала сестру, говорила, что переубедит родителей и сама выйдет замуж за этого неизвестного шевалье (в великую любовь она не верила, зато долг перед семьей прекрасно знала), однако все попытки переубедить отца с матерью оказались тщетны. Родительская любовь бывает защищающей, пробуждающей, поддерживающей; однако она бывает и душной, словно слишком плотное одеяло, в которое тебя закутали с головой. Чета де Кремьё была свято уверена: от того, как они решили, будет только лучше. Никто им не поможет. Единственные родственники, брат Сильвии с женой и сыном, жили неподалеку и также не могли похвастаться особым богатством. Аньес цинично предположила, что деньги Раймона де Марейля будут кормить и дядю с тетей, и останется еще на костюмы кузену, большому франту. Нельзя сказать, что она была далека от истины.

Возможно, Антуан втайне опасался, что Раймон не захочет сочетаться браком со своевольной и умной Аньес, которая могла учинить то, что благородной даме совсем не пристало. Например, высказаться дерзко или поступить своевольно. Военному нужна покорная супруга, как, например, Сильвия, соглашавшаяся со всеми решениями мужа и во всем его поддерживавшая. Аньес унаследовала характер деда, бывшего, по слухам, большим оригиналом, и вряд ли подошла бы Раймону. Жанна для подобного брака годилась идеально.

Когда Аньес исполнилось шестнадцать, а Жанне – пятнадцать, в Кремьё появилась мадам де Салль. Эта весьма дальняя родственница продолжала традиции семьи: она недавно овдовела, а особенным богатством ее муж не отличался. Единственное, чего хотела мадам де Салль для себя в ближайшие годы, – это тихого пристанища. Она принесла в семью немного денег, и ее приняли с радостью. Ее бы приняли и так, потому что, несмотря на всю свою расчетливость, продиктованную бедностью, почти все члены семьи отличались добросердечием. Аньес сразу снискала расположение Элоизы, и та добровольно взяла на себя роль воспитательницы девочек: предыдущая гувернантка исчезла год назад, так как ей перестали платить. Мадам де Салль полюбила обеих девочек, однако Аньес, с ее живым характером и любознательностью, пробудила в Элоизе лучшие чувства. Она тяжело переживала свое увечье и стеснялась показываться в больших компаниях, хотя никогда в этом не призналась бы; Аньес же словно не замечала испорченного оспой лица, а видела ту красавицу и острую на язык Элоизу, какой та была всего несколько лет назад. С появлением мадам де Салль в доме стало веселее, и даже Жанна стала понемногу свыкаться с неизбежностью грядущего брака. Вдруг Раймон де Марейль не так уж и плох, убеждала ее сестра. Вдруг он благороден и поймет, что к супруге надо относиться нежно и не тревожить ее слишком часто.

Видимо, Жанна так отчаянно боялась брака, что судьба благоволила ей: свадьба все время откладывалась. Раймон пропадал на войне и ни разу не показался в Кремьё, а отец, никогда не умевший затребовать причитающееся, не знал, как бы намекнуть жениху, что невеста уже вполне созрела для замужества. Заставлять шевалье де Марейля исполнить долг – это так… некуртуазно. И хотя положение семьи становилось все хуже, Антуан, сцепив зубы, молчал.

В конце концов дело решила в некоторой степени Элоиза. Видя, что не только Жанна мучается непонятностью своей судьбы, но и Аньес не может выйти в свет, так как у нее нет достаточного количества платьев для этого (по правде говоря, к тому моменту оставалось всего одно приличное), и те, что есть, все в дырках, мадам де Салль заставила Антуана де Кремьё написать Раймону. В письме, составленном чрезвычайно вежливо, отец интересовался, собирается ли шевалье исполнять взятые на себя обязательства. Через некоторое время пришел ответ, также невероятно вежливый. Раймон от обязательств не отказывался, однако сетовал, что не может прибыть в Кремьё сразу. Была зима, и шевалье полагал, что сможет выкроить несколько дней весной, дабы исполнить долг. В качестве извинения он прислал крупную сумму, с тем чтобы невесту подготовили к свадьбе. И хотя пышного празднества шевалье не желал, высказавшись об этом прямо, все равно полагалось пригласить некоторых соседей и родственников. Благо их набралось немного.

Жанна, которая, по всей видимости, втайне надеялась, что свадьба не состоится, упала в ноги отцу и попросила не обрекать ее на жизнь с незнакомцем, однако Антуан был неумолим. Сильвия же, прекрасно знавшая, какие слова могут воздействовать на дочь, мягко напомнила о долге перед семьей. Если Жанна откажется выходить замуж, не исключено, что через некоторое время придется продать дом и съехать – нет, пока не в рыбацкую хижину, но в крохотные комнаты в Руане. Придется искать работу, и разве Жанна мнит себя прачкой или служанкой?

Девушку, впрочем, убедила не перспектива провести остаток жизни в нищете, а вкрадчивые слова о долге. Жанна, несмотря на отстраненность от мира сего, все-таки понимала, чем грозит семье ее непослушание. А потому она встала с колен, выпрямилась, кивнула и склонила голову перед родителями.

Только Аньес знала, как ей горько.

Только Аньес и, быть может, мадам де Салль осознавали, что Жанна вряд ли создана для вынужденного брака, хотя и пытались помочь ее смирению. Если бы ей дали возможность влюбиться, ее любовь стала бы легкой, как крылышки мотылька, и такой же красивой. Были в окрестностях юноши, заглядывавшиеся на младшую дочку Кремьё, однако она была обещана, и потому никто не обивал порог старого дома. А отец так и не согласился на то, чтобы заложницей семейного благополучия сделалась Аньес. Она готова была пойти на все, полагая, что выживет в любой ситуации, однако Антуан был неумолим.

Потому оставшееся до свадьбы время Аньес потратила на то, дабы успокоить сестру и заставить ее поверить, что брак с Раймоном де Марейлем – не самое худшее, что может приключиться в жизни. Мадам де Салль, терзаемая жалостью, написала своим знакомым в Париже, оставшимся с прежних, более благополучных времен, чтобы выяснить хоть что-то о женихе. Сведений пришло мало, однако они успокоили женщин: за Раймоном не было замечено никаких сомнительных похождений или скандалов, и он считался весьма привлекательным и благородным человеком. Это немного подбодрило Жанну, однако она по-прежнему дрожала как осиновый лист, стоило лишь заговорить о браке. Но больше не умоляла. Мольбы закончились, а вкус долга знали все.

День свадьбы неумолимо приближался и вот подкатился совсем близко; Раймон прислал письмо, в котором извещал, что из ставки герцога его отпустили ненадолго, и он приедет всего на несколько дней. Слуги украсили цветами домашнюю часовню, родичи и соседи подготовили наряды, в большинстве своем скромные, а в комнате Жанны висело на стене лиловато-жемчужное подвенечное платье, простое и прекрасное. Жанна смотрелась в нем, словно принцесса призраков, неведомым ветром занесенная в мир живых. Она замкнулась в себе и исполняла все, что требовали, однако страх сквозил в каждом ее движении.

Ближе к вечеру Аньес вышла из дома в сад, чтобы срезать несколько роз для гостиной… И тогда Раймон и приехал.

Она поняла, что это именно шевалье де Марейль, и в этот миг остро пожалела, что не настояла на своем, не переубедила отца выдать замуж сначала ее, а потом уже распоряжаться судьбою Жанны. Не годится вот так, сразу, понять, что хотела бы стать супругой мужчины, который завтра возьмет в жены твою сестру и которого ты до сих пор никогда не видела. Но Аньес преследовало смутное ощущение, будто она уже когда-то встречала Раймона. Может, в снах или мечтах он являлся ей, как воплощение того человека, рядом с которым будет не скучно и… чувственно. За ним, словно длинный плащ, стелился целый мир, которого Аньес не знала, но жаждала узнать. Она прикасалась к этому миру через мечтания, чтение, рассказы родителей и мадам де Салль, а Раймон мог бы стать проводником и провести ее туда. В этот миг Аньес остро пожелала, чтобы все сложилось как-нибудь иначе. Пожелала – и устыдилась, так как это была плохая мысль. Чтобы не поддаваться искушению, Аньес не спустилась к ужину, попросив Элоизу извиниться за нее, и провела вечерние часы с Жанной, которая не могла проглотить ни кусочка.

Сестра при знакомстве на жениха еле глаза подняла и тут же снова спряталась в коконе показного безразличия. Аньес выпытала у нее, что Раймон Жанне не слишком понравился, более того, он испугал ее больше, чем рассказы о нем. Рядом с ладным, высоким и сильным шевалье Жанна смотрелась будто полумертвая птица, взятая в ладони. Она отчаянно не желала этого замужества – еще отчаяннее, чем когда впервые узнала о нем. Теперь, увидев будущего мужа, Жанна окончательно впала в уныние.

Аньес утешала ее как могла, однако, возможно из-за неполной своей искренности, эти утешения не подействовали. В глубине души Аньес не понимала: как можно не пожелать выйти замуж за шевалье де Марейля? Старые знакомые мадам де Салль не соврали, он благороден и прекрасен. Да и от слов своих не отказывался, и обещал содержание всей семье… Чего еще желать?

Как наивна она была тогда.

Глава 11

Свадьба состоялась, конечно же. Родители прослезились, дядя и тетя выглядели растроганными, а их сын, кузен Аньес и Жанны, – скучающе и надменно. Аньес никогда особенно не любила Кантильена, молодого человека невеликого ума и сомнительных моральных правил. Сколько она себя помнила, он вечно ныл, сетовал на бедность и удаленность семейного поместья от Парижа. Дядя время от времени отправлял его ко двору, где Кантильен вовсю транжирил имеющиеся средства и ввязывался в дуэли. Приезжая домой, он рассказывал о своих подвигах, большинство из которых (Аньес в этом не сомневалась) были вымышленными.

Но в тот день Кантильен ее не волновал. Она его вообще почти не замечала. Аньес изо всех сил старалась остаться в тени, сделать так, чтобы не подойти к Раймону близко, не столкнуться с ним взглядом. Это было бы нечестно по отношению к Жанне. Это ее муж, теперь перед Богом и людьми, и желать его – уже не просто запретно, но… преступно. Такой смеси раскаяния, жалости и жгучего стыда Аньес никогда до тех пор не испытывала. Она стояла, опустив пылающее лицо, и сохраняла на нем маску отрешенного спокойствия. К счастью, никто ни о чем не догадался, даже Элоиза.

А потом молодожены вышли из церкви и не успели войти в дом, как появился гонец от генерала Гассиона. Раймон бегло просмотрел переданное ему послание, извинился перед супругой и ее родителями, быстро решил вопрос об отъезде Жанны в Марейль, подписал все бумаги, которые должен был, обеспечив тем самым семью де Кремьё до скончания века, сел на лошадь и был таков. Аньес и спохватиться не успела, как топот копыт растаял вдали, и в доме воцарилась некая растерянность, щедро приправленная радостью. Радостью избавления от нищеты, от долгов, от неопределенности, угнетавшей всех в последние годы. Несмотря на отсутствие жениха, торжественный ужин все же состоялся, и Жанна сидела во главе стола, одинокая и очень бледная.

А на следующий день сестра заболела.

Это была одна из тех стремительных простуд, что подкрадываются незаметно и вдруг овладевают даже молодым организмом, который не может – или не хочет – сопротивляться. Видимо, слишком глубоко Жанна переживала свой вынужденный брак. Гости едва разъехались, в доме оставались только Кремьё да Мюссе, дядя с семьей. К Жанне даже не успели вызвать врача, так как полагали, будто болезнь пройдет сама через день-другой. Мало ли простуд на вечно сыром побережье!

На третий день после свадьбы Жанна умерла.

Потрясенные родственники стояли вокруг кровати, на которой покоилось замершее в смертном оцепенении тело юной девушки, только что ставшей женой богатого дворянина. В смерти Жанна выглядела не страшно, а прелестно: и так тонкие черты лица ее заострились, приобретя эльфийскую прозрачность, и девушка казалась такой счастливой, будто бы видела хороший сон. Наверное, так оно и было. Смерть оказалась для Жанны предпочтительнее жизни с незнакомцем, который даже не соизволил провести с ней брачную ночь.

В этот момент все были преисполнены скорби, и лишь Аньес – ненависти, глубокой, потрясающей ненависти, чистой и яркой. Она ненавидела Раймона де Марейля, оказавшегося столь равнодушным. Он показался ей человеком, способным вдохнуть жизнь даже в камень. И уж несомненно, он сумел бы убедить Жанну, что брак не так страшен, как ей казалось. Проведя много времени с мадам де Салль, которая была с воспитанницами более чем откровенна, Аньес окончательно перестала опасаться интимной стороны супружеской жизни. Вряд ли бы Раймон вел себя грубо с таким нежным цветком, как Жанна. Скорее всего, он бы сумел успокоить ее. Но он уехал, не подумав о ней. Это было бесчестно.

С другой стороны, как он мог о ней думать, ведь она для него – такая же незнакомка? Только время делает из людей хороших знакомых, потом – друзей, потом – возможно, влюбленных. Да, бывает, чувство вспыхивает внезапно, словно падающая звезда на небосклоне; однако большинство лишено радости мгновенной любви. И приязнь между Раймоном и Жанной проросла бы, как подснежник. Только ни он, ни она об этом не знали.

А потому Аньес люто, бешено ненавидела себя, полагая, будто она во всем виновна.

Она сказала об этом Элоизе, едва они остались вдвоем в тот страшный день. В доме царила такая растерянность, что никто и не думал послать за священником, дабы тот отпел Жанну. Решили отложить это на утро. А потому Аньес затащила мадам де Салль к себе в комнату и рассказала все.

О том, как преступила одну из заповедей Господних – посмела хотя бы на несколько мгновений в мыслях возжелать мужчину, предназначенного сестре. О том, как не могла справиться с завистью и болью, когда Жанна стала супругой Раймона. О том, как убила ее своим неверием в ее силы и ее счастье. Аньес выпалила все это и разрыдалась.

Мадам де Салль не стала ее утешать. Жесткими, будто стальными, пальцами она вцепилась в подбородок девушки, заставила ее поднять заплаканное лицо и посмотрела прямо в глаза. И Аньес вдруг перестала рыдать.

– Милая моя, – отчеканила Элоиза, – не слишком ли много ты на себя берешь, полагая, будто одним постыдным желанием способна отнять жизнь? Или тебе кто-то сказал, что ты можешь стать равной Богу? Как в этот черный час ты смеешь скорбеть не о сестре, а о себе? О своих недостойных мыслях, которые одолеют тебя небось еще не раз! Какая мелочь по сравнению с тем, что сестра, которую ты так любила, сегодня умерла. Смотри на меня, Аньес де Кремьё! – прикрикнула она на девушку, которая попыталась в ужасе отшатнуться. – Ты всегда думала о себе, но сегодня тебе придется подумать о других. Разве ты не поняла, что означает для твоей семьи эта смерть? Даже если оставить в стороне ужас потери близкого и родного человека. Жанну все любили. Но, кроме того, она являлась заложницей вашего благополучия. Она – жертва, которую вы все принесли, чтобы жить в сытости. Скажешь, это не так?

Вот тогда-то Аньес и узнала, что такое подлинный стыд.

Позже она поняла, что в душе Элоизы, возможно, также говорило чувство вины, не меньше, чем ее собственное. Ведь мадам де Салль тоже уговаривала Жанну вступить в нежеланный брак, считая, будто та способна перемениться. И много позже, обсуждая с Элоизой эти дни, обе признали свою ошибку. Жанна не предназначена была для такой доли, однако никто не слушал ее, списывая страх и нежелание выходить замуж на девичьи капризы. Аньес следовало быть более убедительной, надавить на отца посильнее… Но в тот вечер она просто стояла, уткнувшись в плечо Элоизы, и скулила, словно бродячая собачонка.

А потом вытерла слезы и сказала:

– Надо спуститься вниз. И позвать всех.

Семья собралась в гостиной, откуда еще не убрали свадебные украшения. На столике в углу стоял букет, собранный Аньес в день приезда Раймона. Отец помертвел лицом, мать сидела как статуя, дядя с тетей имели вид скорее встревоженный, а Кантильен не удостоил всех своим присутствием. Аньес обрадовалась, что его нет. Слезы высохли, и требовалось что-то решить.

Элоиза не зря говорила о том, что благополучие семьи снова на волоске. Раймон де Марейль обязался поддерживать родственников своей молодой жены сразу после заключения брака, однако этот контракт будет расторгнут, если она умрет, не родив наследника, или же окажется бесплодной. Брак и затевался-то ради продолжения рода, чтобы у богачей Марейлей появились дети, которые смогут унаследовать состояние и земли. Смерть Жанны через три дня после свадьбы – это кошмар для родственников не только потому, что они потеряли любимую дочь, сестру, племянницу, но и потому, что это – дорога к нищете, снова открывшаяся взорам. Вряд ли Раймон окажется столь великодушен, что пожмет плечами и женится на старшей дочери де Кремьё.

Аньес не помнила, кто первым произнес вслух эту мысль. Точно не она. Она хотела, чтобы всплыло какое-нибудь решение, и вдруг – посреди разговора прозвучали слова, заставившие всех затаить дыхание. Кажется, это говорила тетя де Мюссе. Она осторожно поинтересовалась: а что, если пока не сообщать Раймону о смерти Жанны? Соседи разъехались, и только семья знает о ее кончине. Еще слуги, но их всего несколько и они преданы, они будут молчать.

Отец потрясенно поднял голову:

– О чем идет речь? Мы должны похоронить мою дочь, отпеть ее…

– Но правда в том, что вместе с нею мы похороним и себя, – заговорила мать, молчавшая до сих пор. Аньес смотрела в ее разом постаревшее лицо, испещренное глубокими морщинами. А ей казалось, что родители еще молоды… – Мы принудили Жанну к этому браку, считая, что это пойдет на пользу всем. И теперь у нас нет ни Жанны, ни пользы. Ах, я готова была бы нищенствовать, лишь бы моя девочка была жива…

– Но если ее больше нет, – мягко произнесла тетя де Мюссе, – вы можете послать весть шевалье де Марейлю, и что он предпримет? Он в армии. Армия опасна. Если его убьют через месяц или полгода, разве будет так важно, что его состояние достанется родственникам его жены?

– Люси! – ужаснулся дядя. – О чем ты?

– Всего лишь о том, что можно пока не сообщать шевалье де Марейлю.

– Это невозможно, – устало обронил отец. – Жанна слегла, это правда, однако по выздоровлении она бы поехала в Марейль. Там ждут ее. Шевалье отправил письмо управляющему.

– И если она не приедет, возникнут вопросы, – пробормотала Элоиза рядом. Аньес покосилась на нее.

– Да бог бы с ним, с состоянием, – всхлипнул отец. – Я бы все сокровища мира отдал, чтобы воскресить мою девочку…

Дядя, минутой раньше с упреком посмотревший на жену, теперь задумчиво обводил глазами собравшихся.

– Но мы не можем воскрешать мертвых, – сказал он наконец. – Единственное, что мы можем, – это позаботиться о живых. Никто не решается произнести это вслух? Я скажу. Без денег де Марейля вы пойдете по миру, Антуан. И мы вслед за вами, если Кантильен продолжит тратить состояние так, как делает это сейчас.

– Я знаю, – сказал отец. – Я неспособен обеспечить свою семью. Увы, я родился не торговцем, да и управляющий из меня негодный. И притом я желал своей дочери счастья…

– У вас осталась еще одна дочь, – сказала тетя. И все посмотрели на Аньес.

Она видела, как меняются их лица, как одновременно всеми овладевает одна и та же идея, догадка, зарождающийся план, и все, все, кроме Элоизы, смотрели с надеждой. Элоиза пришла в ужас.

– Нет, – прошептала Аньес и выкрикнула: – Нет!

– Но ведь это же… это безумие, – попыталась воззвать к благоразумию мадам де Салль. – Послушайте, вы не можете ее заставить! Нужно честно написать Раймону де Марейлю и предложить второй брак! Если шевалье все равно на ком жениться, то он согласится.

– Вряд ли он возьмет девушку, чья сестра не прожила и трех дней после заключения брака, – возразила тетя. – Скорее постарается отыскать себе более подходящую невесту. Но если мы не скажем, что Жанна умерла…

– И что же? – хмуро спросила Элоиза. – Вы обречете Аньес на жизнь во грехе?

– Это не грех, ведь речь идет о спасении.

Тетя Люси всегда отличалась простыми взглядами на жизнь.

Потом они очень долго спорили. Голоса то повышались, то опускались до свистящего шепота. Говорили о том, как Аньес похожа на сестру, и никто ведь не знает, что сегодня умерла именно Жанна, а Раймон – тот едва взглянул на невесту и вряд ли заметит подмену после долгой разлуки. Что Аньес сумеет управлять домом гораздо лучше сестры, что она сумеет солгать мужу, и ложь эта во спасение, спасение для всех. Они говорили все – даже скорбящие родители, которые увидели выход из, казалось бы, безвыходного положения. Элоиза возражала, горячась, и сжимала кулаки, пытаясь отстоять жизнь Аньес, ее совесть, ее душу.

Сама Аньес молчала и слушала и с каждым произнесенным словом понимала: она хочет оказаться далеко отсюда, как можно дальше, и немедленно.

Потому, когда она негромко произнесла:

– Я сделаю, – ее услышали все. И умолкли.

– Послушай, ты не должна… – начала Элоиза, однако Аньес остановила ее легким жестом.

– Дело не в долге… вернее, не только в долге. – Она не стала объяснять, что теперь в пожизненном долгу перед Жанной. – Я сделаю все, чтобы жертва моей сестры оказалась не напрасной. Завтра я уеду.

– Но ты не готова… – пискнула мать и умолкла под тяжелым взглядом супруга.

Аньес стало противно.

– Завтра я уеду, – повторила она, поднимаясь, и посмотрела на мадам де Салль сверху вниз. – Элоиза, ты окажешь мне честь и поедешь со мной?

Та вскочила, обняла девушку.

– О да, милая моя, о да.

– Я поступлю так, как вы просите, – сказала Аньес, обращаясь ко всем присутствующим, кроме Элоизы, чьи теплые объятия согревали. – Я стану поддельной женой Раймона де Марейля, если от этого зависит не только моя жизнь. Но я больше не хочу об этом говорить.

Она пошла к двери, и Элоиза следовала за ней как тень. И лишь у самого выхода их догнал страдающий голос отца:

– Аньес!..

Она обернулась и произнесла отрешенно:

– Меня зовут Жанна. Моя сестра Аньес умерла сегодня.

Она быстро привыкла к новому имени. Что значило имя! Всего лишь сочетание привычных звуков. К счастью, после отъезда из Кремьё вокруг не осталось людей, кроме мадам де Салль, которые знали настоящую Аньес. Даже служанку она с собой не взяла. Слугам было велено молчать, и, судя по тому, что за два года никто не попытался оттащить обманщицу за волосы на Гревскую площадь и казнить на потеху публике, ни один из обитателей старого дома близ Руана не проговорился. Да и кому им было рассказывать тайну? И зачем?

Приехав в Марейль, Аньес – Жанна – была очарована им. Летом окрестности превращались в шелковый сон, в полузабытую сказку, и в неторопливости природы крылось столько спокойствия, что нельзя было не воспользоваться им. Потрясение уходило, уступая место решимости и горечи. Если родители так хотят, если это единственный способ, которым можно искупить свою вину перед сестрой, – хорошо. Это следовало сделать.

После приезда Жанна сочинила свое первое письмо Раймону, стараясь в шутливом тоне описать дорогу и выражая восхищение замком. Для шевалье де Марейля ничего не произошло, и не стоило ему сообщать о смерти сестры, которую он вряд ли помнил. И когда Раймон ответил некоторое время спустя, Жанна удивилась. Их переписка была преисполнена тщательно сдерживаемого любопытства: что за существо стоит на том конце нити, подрагивающей в руках?

Не было дня, чтобы Жанна не вспоминала о сестре. Не было ночи, когда она заснула бы, не помолившись о том, чтобы ее душа сидела сейчас у престола Господня и улыбалась так нежно, как всегда. Пусть сестра покоится с миром. Война осталась здесь.

Какой страшной может быть любовь, думала Жанна, если не удавалось заснуть сразу, и непрошеные слезы скатывались по щекам. Она по-прежнему считала себя виноватой в том, что произошло. Высшие силы чувствуют такие вещи. И Бог решил наказать свою непокорную дочь, познавшую грех гордыни и позабывшую о своем предназначении – быть смиренной. Из-за нее умерла сестра, а значит, искупление должно быть огромным. Вот теперь мысль о монастыре уже не казалась абсурдной, только вот монастырь ничем бы не помог. Пока не появится наследник, остается опасность, что принесенная жертва напрасна. Значит, следовало дождаться Раймона из армии, убедиться, что он ничего не подозревает, взойти с ним на ложе и зачать ребенка. Тогда все будут в безопасности, и только Жанна с Элоизой останутся заложницами своего выбора. Навсегда.

Впрочем, разве так не происходит каждодневно? Ты делаешь выбор, а последствия – это полностью твоя ответственность. И тут сложно питать иллюзии.

Существовала только одна проблема – кузен Кантильен.

Конечно, скрыть от него произошедшее не удалось: хотя он и не присутствовал при решающем разговоре, утром наблюдал отъезд кузины, и пришлось дать объяснения. Сначала кузен возрадовался и заявил, что теперь-то все заживут на славу. Покойница, глупышка, не смогла бы вертеть Марейлем как захочет, а вот у Аньес получится. Это значит, что деньги потекут рекой. Дядя жестко осадил Кантильена, сказав, что это решает не он. Чем у них кончился разговор, неизвестно, однако иногда в приходивших от родителей письмах Жанна читала: Кантильен недоволен по-прежнему. Ему казалось, что от состояния богача де Марейля можно отщипнуть и побольше. Однако Жанна придерживалась условий брачного контракта и отправляла в Кремьё только те суммы, которые Раймон согласился платить. Не хватало еще воровать у собственного мужа.

Можно было не ожидать неприятностей, так как Кантильен покорялся отцу, понимая, от кого зависит благополучие. Однако в письме, полученном Жанной утром, сообщалось, что старший де Мюссе умер. У дяди всегда было слабое сердце.

Глава 12

По здравом размышлении Жанна и Элоиза решили ничего не предпринимать. Какой смысл готовиться к тому, что, скорее всего, не произойдет, – а если произойдет, то совсем не так, как представляется. На всякий случай они договорились: если Кантильен объявится, Элоиза возьмет на себя разговор с ним. Ни в коем случае не следовало привлекать внимание Раймона к происходящему.

Однако печаль от потери была искренней – и шевалье де Марейль заметил это за обедом.