Помоги проекту - поделись книгой:
— Это… Если не ошибаюсь, Грэвс руководил карательной экспедицией… Не секрет, они там народа положили изрядно. Вот и думаю — вдруг кто отомстить решил? Ну, тем, кто в гибели крестьян виноват? Сибирь же, народ трудолюбивый, но независимый. Привыкший разбираться самостоятельно, не вмешивая власть. А уж хороших стрелков в тайге не счесть.
— Сложновато для крестьян, — вынес вердикт начальник. — Им бы проще капитана в тайге и подкараулить.
— Но хотя бы как версия…
— Как версия — пока все сойдет. Если осторожно. Сам подумай — по ней получается, будто уничтожение мятежной деревни тоже преступление. Обстановка сейчас сложная, ты имеешь право знать. Даже в городах полно недовольных демократической властью, а уж в деревнях нынче творится такое, что как бы по весне дело не обернулось восстанием. Вдобавок ты так и не сказал: наши тут с какого бока?
— Это… Может, они тоже участники рейда? Надо бы уточнить. Там же американцев был мизер, от силы два десятка человек, а все остальные — как раз наши.
— Лихо загнул. Но политически не очень правильно. Простой народ обязан выступать за народную власть, а по тебе — он с ней борется. Так ты вмиг должности лишишься за клевету на существующий строй. Соответственные статьи еще не забыл? В общем, про себя можешь руководствоваться чем хочешь, но в отчете чтоб — ни-ни. В крайнем случае вали все на Покровского. Мол, его проделки. Проверь, конечно, мало ли что, и все-таки… Главное — на след убийц напади. Как можно скорее. Возьми себе сколько надо людей в помощь, однако результат чтобы был. Скажем, за три дня.
Срок откровенно нереальный, только начальству виднее. Распоряжения отдавать — это же не работать.
С другой стороны, куда деваться, если в этом случае и у начальства начальство имеется? А уж оно давит посильнее, ревет погрознее, а сроки назначает покороче. Словно стоит рыкнуть — и любое преступление раскрывается само собой.
Попробовали бы сами…
— Слушаюсь, за три дня, — Николаев не удержался от вздоха, но дисциплинированно поднялся, считая беседу законченной. — Разрешите идти?
— Ступай, разумеется. И непрерывно держи меня в курсе. Любые новости — сразу мне на стол.
Мог бы не добавлять. Все без того понятно.
И угораздило же капитана! Нет чтобы прямо у части и шлепнули — и пусть американцы тогда расследовали все сами. Зачем своих подводить?
Признаться, добрых чувств к союзникам, равно как и к местной новой власти, Николаев не питал. Да и за что, собственно, любить и чужаков, и своих болтунов? Подумать — не за что…
Дверь была обшарпанной и старой, подобно всему дому. Казалось, такую можно снести с одного не самого сильного удара. Да и сама лестничная площадка была темной, свет переносного фонаря выхватывал облупившуюся краску на стенах.
Никакого звонка не было, и один из застывшей троицы, невысокий, подтянутый, коротко произнес:
— Постучи, Павлуша.
Обиженно просопел стоявший чуть позади здоровяк. Но такой стукнет — дверь, чего доброго, улетит.
Павлуша, сколько можно судить в темноте, вполне обычной комплекции, сделал шаг вперед, несколько раз негромко постучал.
С той стороны было тихо. Казалось, никто так и не отзовется на стук, и Павел уже поднял руку, чтобы повторить, но тут, наконец, послышались шаги.
— Кто там? — спросил мужской голос.
— Пакет из штаба, — четко ответил Павел.
Заскрежетал открываемый замок, дверь открылась, и в образовавшемся проеме появился мужчина с приподнятой керосиновой лампой в руке.
Очевидно, хозяин отдыхал. Во всяком случае, на нем были галифе, но с тапками на босу ногу, а под накинутой на плечи шинелью виднелась нижняя рубаха.
Луч упал на лицо хозяина, и стало видно, как чуть округлились от удивления глаза.
Стоявшие на площадке отнюдь не походили на посыльных бойцов.
Рука хозяина дернулась было к правому бедру, но там ничего не было. И тут же самый здоровый из троицы выступил на передний план. Еще шаг — и владелец квартиры оказался отодвинут вглубь, а путь — свободен.
Двое спутников здорового немедленно вошли внутрь.
— Но простите… — попытался возмутиться хозяин.
— Капитан Горликов? — спросил невысокий.
Колеблющееся неверное пламя играло тенями на лице, и выделялся лишь птичий нос, да временами чуть сверкали глаза. Вроде темные, но сказать точно при таком освещении не представлялось возможным.
— Точно так.
— Я — капитан Покровский, — представился невысокий.
Хозяин невольно вздрогнул. Павлуша меж тем прошел мимо него в единственную комнату и почти сразу выглянул обратно.
— Никого нет.
Кроме комнаты была кухня, она же прихожая, в которой и застыли пришедшие.
— Вы позволите пройти? — осведомился Покровский.
Словно можно было ему не позволить!
— Разумеется… — хозяин замялся, явно не зная, какую форму обращения выбрать. Товарищи ли, господа или нейтральное — граждане.
— Благодарю, — кивнул Покровский.
Комната была невелика. Застеленная кровать, древнее кресло, несколько стульев, шкаф, стол — вот и все, что в ней поместилось. На стене висело несколько фотографий. Молоденькая девушка со статным юным офицером с погонами. Она же — но постарше и с ребенком на руках. Какой-то пожилой мужчина, отец?
Покровский покосился на стол, где застыла едва початая бутылка водки, тарелка с немудреной закуской да переполненная окурками пепельница.
Туда же последовала лампа, и огонь хотя бы перестал прыгать, покрывая помещение несильным, но хоть сравнительно равномерным светом.
— С вашего позволения, — Покровский не стал раздеваться, лишь расстегнул верхние крючки полушубка, сел на один из стульев и извлек папиросу.
Павел чиркнул спичкой.
Горликов с тоской посмотрел на дальнюю стену, где висела портупея с кобурой. Увы, далеко!
— Что празднуем? — поинтересовался Покровский. — Какую-нибудь награду за доблестное уничтожение безоружной деревни?
Хозяин вскинулся было, но нарвался на пронзительный взгляд гостя и понуро опустил голову.
— Не стыдно? — Покровский покосился на фотографию парочки. — Вы же русский офицер. Какого года выпуска?
— Шестнадцатого, — Горликов справился с собой и теперь смотрел на визитера.
— Следовательно, присягу Императору давали. А теперь служите каким-то прохиндеям. Да еще и с усердием служите. На Великой войне вели себя так же? Или там по тылам отсиживались?
Ответа не было, поэтому после некоторой паузы Покровский продолжил:
— По моим сведениям, вы меня искали. В тайге не довелось встретиться, вот, пришлось заглянуть в гости. Итак, чем могу служить? Вернее, чему обязан столь пристальным вниманием?
— Сами знаете, — буркнул Горликов.
— Ну-ну. Интересно выслушать вашу версию.
— Какую версию? — вдруг вскинулся капитан. — Вы поезд ограбили, людей убили. И, по-вашему, это пустяки? Вот вы говорили про меня, а сами? Вы же тоже офицер, сколько знаю, кадровый, да еще и Георгиевский кавалер. А превратились в разбойника, которым людей пугать. И после этого еще пытаетесь стыдить других!
— Я, в отличие от вас, присяги не нарушал. Режим ваш — беззаконный. Уничтоженные мною — солдаты другой державы, проще говоря — интервенты, и здесь им нечего делать. Чужой солдат — однозначно оккупант и как таковой подлежит немедленному уничтожению. Да и деньги, к вашему сведению, мне нужны не для себя, — отчеканил Покровский. — Вам не понять. Вы — пес нынешнего режима. Хотя режим этого не ценит. Вон как живете. Даже жена от вас ушла.
Покровский судил по фотографиям и обстановке и был прав. Горликов дернулся в очередной раз, словно от удара под дых, и опустил голову.
— Впрочем, так даже лучше. Вы людей убили. Тех, кто предоставил мне кров. Аким!
Стоявший за спиной хозяина здоровяк шагнул вперед, схватил Горликова за голову и резко повернул. Хрустнули позвонки, тело капитана дернулось и сразу обмякло.
— Все. Уходим.
Улица бурлила толпой. Люди шли и шли, целеустремленно, густо, забив и тротуары, и проезжую часть. Над головами свисали в безветрии красные знамена и написанные на красном же лозунги.
Пока шествие происходило мирно, без битья стекол и разграбления лавок, но мало ли в какую сторону повернут мысли и чаяния людского стада?
— Всем сотрудникам милиции срочно на выход! Направляемся в центр. Надо прикрыть хотя бы административные здания. На месте остается только наряд. Не забывайте оружие!
Последнее напоминание являлось излишним. Без оружия чувство незащищенности подступало с такой силой — хоть вообще на улицу носа не высовывай. Ограбят среди бела дня, и еще хорошо, коли просто ограбят. А уж любого милиционера просто убьют — как сторонника и сторожевого пса порядка. Пусть милиция считается народной. Только ведь преступники — тоже часть народа. Пусть не лучшая его часть…
Люди часто ненавидят тех, кто пытается ограничить их свободу делать все, что только заблагорассудится. Даже если подобные действия наносят ущерб другим.
— Николаев! Тебе что? Особое распоряжение требуется?
— Это… Сами говорили, заниматься лишь убийством американца.
— Считай, разрешен краткий перерыв. Сам знаешь, людей маловато. Не дай бог…
Веру никто официально не запрещал. И одновременно негласно преследовалось все, с ней связанное. Иногда — под угрозой репрессий, когда речь шла об официальных лицах. Положено было не верить, точнее, верить в материалистический марксизм, а не то… Безработных хватает.
Но бывают ситуации — помянешь и Бога, и его вечного антипода, и еще многое другое, находящееся за любыми гранями приличия. Или того, что в старые несвободные времена считалось приличием.
Оставалось выругаться про себя и выполнять распоряжение. Но дело ли следователя стоять в оцеплении, подобно простому постовому милиционеру?
Транспорта в распоряжении управления имелось мало. Пара автомобилей, один из которых чинился вечно, с самого попадания в участок, а второй принадлежал начальнику, несколько разнообразных пролеток, — пожалуй, и все. Если не считать конюшни с лошадьми. А подавляющему большинству сотрудников традиционно приходилось идти пешком.
Хорошо, от здания управления до центра улицы были практически пусты, манифестация двигалась от рабочих районов, и добраться сумели без особых преград и происшествий.
Разномастно одетая цепочка представителей правоохранительных органов отнюдь не смотрелась всевластной охраной закона. Так, какими-то народными дружинниками или еще чем-то несерьезным. Но уж как есть.
— Лука Степанович! Тут интересная вещь получается, — Суханов встал рядышком с непосредственным начальником.
— Ты о чем?
— Об убитом офицере.
— Это… А что там вообще?
Занятый непосредственным поручением, Николаев лишь краем уха слышал об очередных происшествиях.
— Некий Горликов. Найден недавно в своей квартире. Сегодня не явился на службу, послали узнать, в чем причина, а там — остывшее тело. Доктор говорит — смерть наступила еще до полуночи, — охотно принялся пересказывать Суханов.
— И что? — равнодушно уточнил следователь.
Этих трупов в спокойные дни находят по полдюжины. Стоит ли интересоваться подробностями, коли расследование поручено не тебе?
— Все бы ничего, только у убитого свернута шея. Совсем как у того солдата, — с некоторым возбуждением пояснил Суханов.
— Ты хочешь сказать — преступник один и тот же человек?
— Судя по силе и манере — без сомнения. Но и это еще не все. — Суханов выдержал эффектную паузу и выдохнул главное: — Именно Горликов командовал той карательной экспедицией с нашей стороны.
Николаев невольно присвистнул.
— Не совсем он, — ради справедливости уточнил помощник. — Распоряжался там главным образом комиссар полка Левинзон, но Горликов являлся старшим среди офицеров.
— Значит, мы правы, — после краткого раздумья выдал следователь. — Все убийства — звенья одной цепи. И в их основе лежит месть за уничтожение деревни. То есть дело в основе не столько уголовное, сколько политическое, и преступники — кто-то из партизан или иных повстанцев. Так сказать, радетелей за справедливость.
— Выходит так, Лука Степанович. Может, даже сам Покровский.
Фамилия была произнесена не без торжества.
— Это брось. Ему-то зачем? Покровский грабанул столько, что появляться здесь и сейчас ему не с руки. Наверняка где-нибудь в Харбине денежки проматывает. Благо их захочешь — не прогуляешь. С какой стати ему бывшим преследователям мстить? Нет, Покровский скоро не объявится. Зима на исходе, весной в тайге делать нечего. Вот к лету…
Суханов вздохнул. С логикой спорить трудно.
Впрочем, теперь в деле появлялся иной аспект, сугубо политический. Собственно говоря, надо было вообще передавать все материалы иной службе, и пусть уже она ищет конкретных преступников. Милиция занимается уголовниками. Политика ее касаться не должна. А к какому разряду отнести череду убийств, если в основе их лежит желание отомстить правительству? Фактически объявить народным избранникам, что они не правы в своих действиях и подлежат самочинному суду. Еще для полноты картины неведомым осталось принять на себя вину за наступивший террор и оповестить о причинах, побудивших к подобным действиям.
Если бы вышестоящее начальство еще согласилось бы на такую трактовку! А то официально считается — раз власть демократическая, то и выступлений народа против нее быть не должно. Только всяких контрреволюционеров, недобитков предшествующего режима.
— А если Покровский таким манером пытается снискать себе дешевую популярность? — нашел аргумент Суханов.
Ну, очень хотелось ему принять участие в поимке знаменитого партизана!
— Может быть. Но опять-таки вопрос: зачем?
Поделиться книгой: