Незабываемый вальс

— Я не позволю, — решительно сказал граф, — не позволю женить себя на какой-нибудь юной надоедливой особе, которая будет хорошо смотреться за столом и плохо в постели и в два счета наскучит мне.

Только с бабушкой он мог быть настолько откровенен. Она обладала редким чувством юмора и прямотой, свойственным дамам георгианской эпохи, на которые не отважилась бы ни одна придворная леди королевы Виктории.

Вдовствующая графиня рассмеялась.

— Так и быть, Ирвин, смягчилась она, — даю тебе шесть месяцев. За это время ты должен самостоятельно найти достойную жену, удовлетворяющую твоим запросам. По истечении срока я познакомлю тебя со своей протеже и приложу все силы, чтобы поженить вас.

Граф вымученно улыбнулся. До сих пор ему удавалось избегать молоденьких девушек и тем самым уберечься от брака. В сущности он вообще редко бывал в их обществе.

Граф предпочитал общество искушенных жизнью людей, приближенных к принцу и принцессе Уэльским. Его часто приглашали на приемы в Мальборо-хауз, и именно эти приглашения принимал он с особой охотой. На пышных приемах, где почетным гостем был сам принц Уэльский, нельзя было встретить юных дев, — здесь блистали очаровательные замужние дамы.

— Теперь я полон тревог за свое будущее, и твои «угрозы» тому способствовали, — с улыбкой признался граф бабушке. — Но мне уже пора откланяться.

— Помни, Ирвин, я даю тебе полгода, — сказала на прощание вдовствующая графиня, — и если ты серьезно ко всему отнесешься, то уже в конце лета мы начнем готовиться к свадьбе.

— Я в ужасе от одной этой мысли! — воскликнул он и поцеловал руку бабушке.

Пожилая леди рассмеялась в ответ, и по ее долгому взгляду граф понял, как она его любит, как переживает за него.

Она не любила так собственных детей, которые приносили ей сплошные огорчения.

Тогда, уезжая от бабушки, граф напрочь забыл ее увещевания и просьбы. Но после случая с леди Марлин он не мог не признать, что бабушка права. Ему следовало жениться и навсегда оградить себя от разного рода авантюристок, которых привлекало его состояние и положение в обществе.

Графа удивило, как леди Марлин предусмотрела все до последней мелочи: развод неизбежно влечет за собой изгнание из общества. В отличие от женщины, мужчину, преступившего закон чести, легко прощали, и такой проступок был бы скоро забыт. Свет не принял бы леди Марлин даже как дочь герцога Дорсетского, а вот графиня Хоксхед со временем вернула бы расположение принца Уэльского.

«Как она все продумала, — размышлял граф. — Несколько лет она проведет в добровольном изгнании, наслаждаясь Парижем, Римом и Венецией, причем на мои деньги, а за это время друзья все забудут и снова встретят ее с распростертыми объятиями».

Он представил пышные многолюдные приемы в загородном поместье и великолепные празднества на Баркли-сквер — верный способ вернуть признание света.

Как хорошо, что этот прыжок с балкона на балкон, с которым далеко не каждый справился бы, не составил для графа особого труда и ему удалось избежать расставленной ловушки.

Интересно все же, что сделал Стенли, когда не нашел его на балконе супружеской спальни? Смотрел ли он вниз, думая увидеть тело графа, распростертое на булыжной мостовой?

Но что и говорить, эта история весьма расстроила графа и отрезвила его.

Больше всего на свете он не любил оставаться в дураках. Граф Ирвин Хоксхед гордился своим опытом и умением безошибочно понять человека и его характер, но в этот раз он переоценил свои способности.

Всю прошлую ночь граф не мог заснуть и только удивлялся, как мог он не почувствовать, не раскрыть ее намерений, как мог так глупо попасться, словно неопытный юнец!

«К черту, я не хочу больше вспоминать о ней», — решил он, но настроение его надолго было испорчено. Плохая погода еще больше способствовала мрачному состоянию духа.

Граф привык к плаваниям и легко переносил морские путешествия, но сейчас он опасался за лошадей, которые испугались штормящего моря. К тому же гостиница в Кале, где он остановился на ночлег, не отвечала его представлениям о комфорте.

Однако граф остался доволен едой и после сытного завтрака велел подать лошадь. Он поехал верхом, а верховой занял место на козлах. Граф обычно брал с собой не только собственную коляску, запряженную четверкой лошадей, но и двух верховых. Таким образом он мог в любое время упражняться в езде.

Утро было свежее, но ближе к полудню стало жарко. Граф взмахом руки остановил коляску и пересел в нее.

Верховые в напудренных париках, в белоснежных бриджах и облегающих ливреях придавали оттенок элегантности черной с желтым коляске и упряжке черных как смоль жеребцов.

Граф надеялся позже еще проехаться верхом, но начал моросить дождь.

Он положил ноги на противоположное сиденье и откинулся на спинку. Думы о леди Марлин вновь овладели им, и сердце его, как любила говорить старая няня, опять заныло.

Погруженный в свои мысли, он не заметил, как коляска остановилась. К действительности графа вернул лакей: он спрыгнул с козел и открыл дверцу.

— В чем дело? — спросил граф. — Почему мы стоим?

— Впереди по дороге столкновение, милорд.

— Что-нибудь серьезное?

— Сдается мне, французская повозка, кажется, они ее зовут… дилижанс, столкнулась с почтовой каретой.

Лакей вновь посмотрел на дорогу и добавил:

— Порядочная свалка, милорд, и лошади, и люди — все смешалось.

— Иди посмотри, нельзя ли как-нибудь помочь, — приказал граф, — и сразу же поедем дальше.

— Да, милорд, — нерешительно ответил лакей и закрыл дверцу коляски.

Граф не имел ни малейшего желания вмешиваться в случайное дорожное происшествие.

Такие столкновения стали в последнее время обычным явлением. Узкие дороги были переполнены быстрыми почтовыми каретами, колясками и дилижансами. Почтовые кареты поворачивали на большой скорости и врезались в крестьянские повозки, в Англии запряженные обычно медлительной старой лошадкой, а во Франции — двумя ленивыми белыми волами. Неудивительно, что в результате и люди, и животные получали серьезные увечья.

Граф по праву гордился тем, что за много лет езды — и езды довольно быстрой — он ни разу не попадал в дорожные происшествия. Он объяснял это не просто везением. Весь секрет был в трезвом расчете, его-то порой и не хватало иному кучеру.

Графу очень не хотелось застревать на дороге надолго. Кони должны еще успеть отдохнуть за ночь перед завтрашней дорогой. Сам он с большим удовольствием остался бы в Лондоне, но не мог же он отказаться от поручения премьер-министра. Чем скорее миссия, возложенная на него Дизраэли, будет выполнена, тем лучше.

Он понимал, что с таким заданием ему не справиться за день и даже за неделю. И только при большом везении на это уйдет не так много времени. В любом случае все, что поведает ему кто-то один, надо будет сверить с рассказом и мнением кого-то другого. Граф представил многочасовые разговоры во дворце Тюильри с приближенными к императору особами и длинную вереницу людей, к которым ему придется обратиться за помощью. Он тяжело вздохнул.

Но была у этой поездки и приятная сторона. Париж славился своими женщинами, их особым загадочным очарованием, красотой и милым сумасбродством. Надо ли говорить, что не их прочила бабушка в графини Хоксхед. Но эти «леди» знали толк в любви — хотя любовь в данном случае не совсем подходящее слово, — и это со многим примиряло графа. Несомненно, развлечение было не из дешевых, но оно того стоило.

Граф как раз размышлял, которую из известных куртизанок он навестит первой. Ирвин Хоксхед перебывал уже у многих, и в подобных заведениях наслаждался не только обществом прекрасных женщин, но и старых друзей. Особенно много знакомых надеялся он встретить в доме у королевы всех куртизанок Ля Паивы. К тому же она могла знать об отношениях Франции и Пруссии больше, чем кто-либо другой, потому что в подобной компании легко развязывались языки и выбалтывались многие секреты.

— Первым делом поеду к ней, — решил граф.

В это время дверца коляски опять открылась.

— Можем отправляться, милорд, — сообщил лакей. — Там жуткая неразбериха, но мы ничем не в силах помочь. С ними сейчас какой-то человек, кажется доктор.

— Тогда не стоит больше задерживаться, — согласился граф.

Лакей уже собирался отправиться отдавать распоряжения, но застыл на месте, когда с другой стороны открылась дверца и в коляску, к великому удивлению графа, проскользнула молоденькая девушка.

Пока граф изумленно смотрел на нее, она села напротив и тихо, испуганно попросила:

— Пожалуйста… возьмите меня с собой… все равно куда, умоляю вас… мне надо во что бы то ни стало выбраться отсюда.

Девушка говорила по-английски. Граф отметил, что она очень молода и очень красива. У нее было маленькое личико, похожее на нежный цветок. В ее огромных голубых глазах застыл ужас, вызванный, вероятно, дорожным происшествием. Шляпка съехала на спину и висела на лентах, которые были завязаны на шее. Ее светлые волосы растрепались, платье испачкалось и в одном месте порвалось. Она нервно сжимала пальцы, словно умоляя графа выслушать ее.

— Как я понимаю, вы попали в столкновение, мадемуазель, — предположил граф. — Но как я могу взять вас с собой? Ведь вы, вероятно, путешествуете не одна?

— Нет… но мои спутники… они, кажется, ранены… Поэтому мне и удалось убежать. — Голосок незнакомки дрожал от страха и волнения.

Граф заметил, что лакей с любопытством слушает их разговор. Он подал слуге знак, и тот закрыл дверцу, но остался стоять тут же у коляски. Его силуэт был виден в окне, закрытом из-за дождя.

— Объясните мне толком, что же все-таки произошло? — спросил граф.

— Я прошу вас… как можно скорее… увезти меня отсюда, — отвечала девушка. — Мне все равно куда… Только увезите, пока меня не хватились… Мне надо бежать.

— Но почему? И от кого?

— Вам непременно надо… это знать?

— Боюсь, что да. Раз уж я взялся вам помочь.

— Я все расскажу вам… обещаю, — торопливо говорила девушка. — Только поедем быстрее. По-моему, один мой спутник — он называет себя пастором — сильно ранен, но мой отец вот-вот очнется. Он сразу бросится на мои поиски.

— Ваш отец? — с недоумением переспросил граф. — Вы пытаетесь сбежать от своего отца?

— Да. Он везет меня в какой-то ужасный монастырь, но мне кажется, это никакой не монастырь, а что-то гораздо хуже. Пожалуйста, помогите мне. Если я побегу через поля… то не смогу далеко уйти.

В ее голосе звучал неподдельный страх, девушка выглядела такой беззащитной и трогательной, что ее просьба задела графа за живое. Но он все еще не решался помочь этой особе бежать от отца.

— Прошу прощения, но… — начал было он, но девушка оборвала его:

— Поймите же наконец… о чем я вас прошу. Мой отец не в себе, моя мать сбежала и бросила его, и теперь он решил, что я… должна искупить ее грехи.

— Что вы хотите этим сказать? — удивился граф.

— Я очень похожа на маму внешне… и отец собирался навсегда заключить меня… в монастырь. На самом деле это дом покаяния, он принадлежит какой-то секте, — торопливо объясняла девушка, с мольбой глядя на графа. — Они наказывают себя за грехи… поркой и другими истязаниями!

— Вы говорите невероятные вещи! — воскликнул граф. — Этого не может быть.

— Я клянусь вам… Все, что я говорю, это чистейшая правда. Я боюсь, безумно боюсь их… Я богата, и, заполучив мои деньги, они никогда… меня не отпустят… Прошу вас, пожалуйста, помогите мне.

Графу казалось, что девушка вполне искренна, но в ее рассказ было трудно поверить.

Чтобы выиграть время и хорошенько все обдумать, он спросил:

— Как ваше имя?

— Батиста Дансфорд, — ответила она, — я дочь лорда Дансфорда.

— Лорда Дансфорда! — с изумлением воскликнул граф. — Вы дочь «пэра-проповедника»?

— Верно… — подтвердила она. — Вы знаете его? Вы не представляете, милорд, во что отец превратил мою жизнь. Он не просто грозит мне адом и вечным проклятием, он и дома устроил… настоящий ад. Умоляю, увезите меня! Я боюсь, что он снова …побьет меня и отошлет в это страшное место.

— Хорошо, — решился граф после недолгих размышлений. — Я довезу вас до ближайшего города, где остановлюсь на ночлег. Обещайте, что там вы позаботитесь о себе сами.

— Да… конечно… И спасибо, спасибо вам… Мне надо только быстрее уехать отсюда, потом я сама доберусь… до Парижа.

Граф подал знак лакею, что можно трогать.

Пока тот закрывал дверцы экипажа, граф спросил:

— Как быть с вашим багажом?

— Не тревожьтесь об этом, — ответила Батиста, — велите ехать скорее, пока папа… не хватился меня.

Она говорила почти шепотом, чтобы лакей не разобрал ее слов.

— Немедленно едем, — приказал граф.

— Да, милорд.

Лакей не успел еще вскочить на козлы, а кони уже тронулись. У Батисты вырвался вздох облегчения.

С неожиданной быстротой она пересела на сиденье, которое занимал граф, забилась в угол и закрыла лицо руками. Граф понял, что она прячется за ним — они как раз проезжали мимо опрокинутой кареты.

Он выглянул в окно. Багаж был разбросан по дороге. Встревоженные лошади беспокойно били копытами и испуганно ржали. Женщины что-то кричали и суетились, несколько человек распласталось на траве вдоль дороги: кто-то стонал от боли, причиненной полученными ранами, и звал врача, кто-то просто лежал без движения, непонятно, или без сознания, или уже расставшись с жизнью.

Граф увидел дилижанс, в котором, по всей видимости, ехала Батиста. Но ни в ком из людей он не успел разглядеть лорда Дансфорда.

Он знал лорда в лицо и даже слышал его выступления в палате лордов но, как только «пэр-проповедник» начинал свою патетическую речь, граф покидал палату. Речь его светлости неизменно сводилась к одному и тому же: страна изобилует пороками из-за отсутствия закона и порядка, а строгие наказания, которым надо подвергнуть всех грешников в этом мире лишь удвоятся в загробной жизни.

— Как бы нам унять этого проклятого старикашку? — спросил как-то один из пэров.

— Самый верный способ — упрятать его в сумасшедший дом, — ответил другой. — Там ему самое место.

Граф находил лорда Дансфорда невероятно скучным, а скучать он не любил.

Сейчас ему стало неимоверно жалко дочь этого человека, хотя он так до конца и не поверил в ее удивительный рассказ.

Они наконец миновали злосчастное место происшествия, граф откинулся на спинку сиденья и стал разглядывать свою гостью. Она была и вправду очень молода, едва ли не подросток, и потому граф решил, что эта причудливая история про бездушного отца и заточение в монастырь — плод ее живого девичьего воображения.

— Я послушался вас, — заговорил он, — но должен сказать, что это против всех моих правил.

Ирвин Хоксхед был как никогда серьезен.

Увозить молоденькую девушку от отца, к тому же в чужой стране, было в высшей степени предосудительно и неосторожно. Но в случае расспросов, успокаивал себя граф, он скажет, что согласился подвезти бедную девушку, попавшую в дорожное происшествие. Его коляска была свободна, и он, как истинный джентльмен, не посмел отказать даме в такой просьбе и согласился подвезти ее до ближайшего города.

— Скажите мне правду, — обратился он к девушке. — Почему вы убегаете от отца?

— Я пыталась убежать уже трижды, — честно призналась Батиста, — но всякий раз он настигал меня и возвращал домой, а последний раз избил так жестоко, что я не могла ходить целую неделю.

— Ну это уж слишком, — недоверчиво взглянул на нее граф. — И не надейтесь, что я в это поверю.