Шум вокруг дарлингтоновской подмены

Леди Дарлингтон искоса взглянула на Холмса.

— Он… да, возможно. Он не всегда делится со мной тем, где и как проводит досуг.

— И с кем он его проводит. С лордом Артуром Бичемом, например, не так ли?

— А чем настораживает вас лорд Артур?

— О нем ходят разные толки.

— Возможно, среди людей, с которыми тесно общаетесь вы, мистер Холмс. Не надо слушать горничных и садовников. Лорд Артур — весьма приятный джентльмен, но он лишь один из многочисленных знакомых Руперта. А теперь, если у вас больше нет вопросов…

— Последний, леди Дарлингтон. Кто имеет ключ от галереи?

— Ключ от нее только один, и муж его никому не дает. Он носит его с собой на цепочке от часов.

— Благодарю. Большое спасибо.

Когда, сопровождаемые угрюмым и дряхлым стариком дворецким, мы покидали дом лорда Дарлингтона, то у дверей столкнулись с новым визитером — румяным и полноватым мужчиной. Он любезно улыбнулся Холмсу как знакомому и обменялся с ним рукопожатием. Наклонившись к его уху, Холмс шепнул ему что-то, после чего мы пешком направились на Бейкер-стрит.

— Пройдемся, — решительно распорядился мой друг. — Мне требуется свежий воздух и разминка.

— Разумеется, — с готовностью подхватил я и тут же добавил: — Полагаю, полнокровный джентльмен, встреченный нами на пороге, был Хилари Стелбрасс, вызванный подтвердить подлинность Гранвиля?

— Вы совершенно правы. И я дал ему маленький совет, который может оказаться весьма благотворным для него, как, разумеется, и для нас. Впрочем, время покажет.

— Чем вам так досадили лорд Артур Бичем и клуб «Пандора»? Все ваши замечания относительно них звучали весьма недвусмысленно.

Холмс так и расцвел улыбкой:

— Недвусмысленно, говорите? Вольно ж кому-то было так опрометчиво оставлять на виду визитную карту этого джентльмена! В противовес мнению о нем леди Дарлингтон, репутация, которой пользуется лорд Артур, очень сомнительна. Он безнравственен, а жизнь его и поступки заслуживают пристального внимания полиции. Скотленд-Ярд давно приглядывает за клубом «Пандора», уже некоторое время служащим Бичему прикрытием для его неприглядных дел. Там не раз творились гнусности.

— Какую же наивность проявляет леди Дарлингтон, считая этого Бичема подходящей компанией для сына!

— Какую же наивность проявляете вы, Ватсон, допуская подобную мысль!

Я не стал обдумывать эту брошенную вскользь загадочную фразу.

— Вы считаете Бичема причастным к этой истории с картиной?

— Считаю. Однако не знаю пока ни целей его в ней участия, ни того, кто еще в нее втянут. Однако у меня сложилась некая версия, проверкой которой я собираюсь заняться сегодня вечером.

После поданного миссис Хадсон скромного обеда Холмс производил какие-то химические опыты, отчего воздух наполнился запахами не очень приятными. Я же отвечал на письма и готовил заметки в медицинский журнал. С наступлением сумерек Холмс удалился в свою комнату, откуда появился через сорок пять минут в преображенном виде. На нем был фрак, но худая и стройная его фигура стала заметно толще, и он мог бы показаться даже пухлым. Щеки его пылали румянцем, верхнюю губу обрамляла щеточка усов, а в глазу поблескивал монокль. Нанесенные легкими штрихами изменения внешности были не так уж явны, но моего друга и квартирного компаньона они превратили в совершенно другого человека.

— Я полностью готов провести вечер в клубе «Пандора», — объявил он, и было странно слышать от незнакомца слова, произнесенные знакомым голосом. — После всех укоров вам за то, что вы так безрассудно спустили ваши наградные на сомнительные торфяные разработки, я вынужден быть крайне осторожен, чтоб не проиграть слишком много.

— Я так понимаю, что вечером вы в моих услугах и помощи не нуждаетесь?

— Позднее, мой мальчик, они мне понадобятся, но сегодня вечером мне придется действовать или, лучше сказать, вести наблюдение в одиночку.

Тут вошел Билли с телеграммой. Холмс нетерпеливо вскрыл ее.

— Ага! — вскричал он, прочтя послание и передавая его мне. Телеграмма была от Хилари Стелбрасса. Она гласила: «Гранвиль подлинный. Некоторые из других картин — подделки».

* * *

Холмса я вновь увидел только наутро за завтраком, к которому он вышел уже в своем обычном виде, в лиловом халате, весело улыбающийся.

— Судя по лучезарной вашей улыбке, — заметил я, отколупывая скорлупу с яйца, — визит в клуб оказался плодотворным.

— Процесс дедукции — вещь увлекательнейшая! — Все с той же улыбкой на лице он подсел ко мне за стол и налил себе кофе. — Когда-нибудь я напишу труд о том, как важна для детектива осведомленность в области международных преступлений и преступников.

— Загадки за завтраком? Ну хватит, Холмс, говорите яснее!

— Знакомо вам имя Альфредо Феллини?

Я покачал головой.

— Так я и думал! — Друг мой самодовольно хмыкнул. — Ну а мне, по счастью, стало известно, что это правая рука некоего Антонио Каррераса, главаря одной из крупнейших мошеннических банд Нью-Йорка. Действует этот проходимец, используя шантаж и вымогательства, и действует весьма успешно. До такой степени успешно, что, разбогатев, сумел собрать у себя значительную коллекцию предметов искусства. Так сообщает мне мой друг Барнс из Пинкертоновского агентства в регулярных своих сводках.

— Коллекция предметов искусства? — Я вытер подбородок салфеткой и, отодвинув от себя недоеденное яйцо, приготовился со всем вниманием выслушать Холмса.

— Да. И вчера вечером я мог наблюдать этого Феллини в клубе «Пандора». Он был поглощен разговором с одним из домочадцев Дарлингтона.

— Вы имеете в виду сына его светлости Руперта?

— Именно. И разговор был оживленнейший, чтобы не сказать «на грани ссоры». И на протяжении всего этого временами переходившего в перепалку разговора этот хитрый лис лорд Артур Бичем маячил на заднем плане, подобно хлопотливой заботливой наседке.

— И что, на ваш взгляд, Холмс, это означает?

— Используя метафору, почерпнутую из области живописи, что в данном случае кажется мне уместным, можно сказать, что набросок композиции я в общем-то сделал, но требуется время, чтобы прописать детали и поиграть светотенью. Тем не менее уже сейчас ясно, что Руперт Дарлингтон втянут в какое-то темное дело, касательство к которому имеют как этот прохвост Бичем, так и опаснейшие преступники-американцы. И что в замысел их входит и кража полотна, написанного Гранвилем.

— Но картину возвратили в целости и сохранности.

— Пришлось. В чем и заключается сейчас для Руперта Дарлингтона вся проблема.

Холмсу нравилось ошарашивать меня загадочными заявлениями и наблюдать мою реакцию. Но я давно уже понял, что, независимо от этой реакции, известиями он делился со мной не раньше момента, который счел бы для этого подходящим. Теряясь в догадках о том, в чем могла бы состоять проблема Руперта Дарлингтона, я знал, что, попробуй я расспрашивать его об этом, никакая настойчивость мне не поможет: в той или иной форме, но в ответе мне будет отказано. По этой причине я сделал попытку увести нашу беседу в русло более перспективное, но лишь затем, чтобы встать в тупик перед другой загадкой.

— Какой же следующий ход нам предстоит?

— Мы посетим собачника, — осклабился Холмс.

* * *

Не прошло и часа, а мы уже тряслись в дребезжащем двухколесном наемном экипаже, направляясь в восточную часть города. Я услышал, как Холмс называет кэбмену адрес — Коммершл-стрит, возле Хаундсдитч-роуд — район убогий, не вызывающий приятных ассоциаций. Холмс сидел в кэбе, откинувшись на спинку сиденья, худое бледное его лицо выражало глубокую задумчивость.

— Кто или что такое этот самый собачник и зачем мы к нему едем? Разве просьба сопровождать вас туда не предполагает необходимости объяснить мне цель этого визита? — съязвил я.

— Ну конечно же, дружище. — Холмс улыбнулся и отечески похлопал меня по плечу. — О чем я только думал, держа вас в неведении! Так вот: собачником я прозвал Джошуа Джонса, чей дом кишит этими животными. Неумеренная любовь его к собачьему племени заставила его жену и детей покинуть этот дом. Нежность и внимание, какими он окружает всевозможных подобранных им дворняжек, несравнимы с чувствами, которые он питает к собственным своим чадам и домочадцам. Но при этом он обладает огромным талантом живописца. А еще… — Холмс склонился ко мне и, понизив голос до драматического шепота, произнес: — Он является величайшим из современных мастеров-копиистов. Лишь самый проницательный из экспертов мог бы отличить подлинную «Мону Лизу» от изготовленной Джонсом копии. Мне случалось раз-другой прибегнуть к его помощи, когда в расследованиях требовались копии. Вам понятно, зачем он может пригодиться нам сейчас?

— Не совсем.

— Я заподозрил Джонса в причастности к вчерашней нашей утренней истории. Вы, может быть, помните, как, рассматривая Гранвиля, я поинтересовался у Дарлингтона, есть ли в доме собака?

— Да, помню.

— Сделал я это потому, что через линзу увидел несколько прилипших к раме собачьих волосков, причем принадлежащих собакам как минимум трех разных пород. Мне стало совершенно ясно, что в то или иное время картина побывала в доме, где ее могли так или иначе коснуться, задев либо потеревшись об нее, собаки разных пород. В каком же доме могло такое произойти, как не у Джошуа Джонса?

— Который делал копию картины…

Холмс кивнул.

— Это я понимаю, но почему тогда в дом вместо копии вернули подлинник?

— Вот в этом-то все дело! Почему у меня и возникло желание проверить гипотезу на моем приятеле мистере Джошуа Джонсе.

* * *

Коммершл-стрит являла собой вид поистине неприглядный: ветхие покосившиеся дома, множество окон заколочено. Остановив кэб на углу, Холмс велел кэбмену нас ждать. Тот нехотя согласился, и мы пошли вдоль ряда унылых строений. Стайка оборванных и истощенных ребятишек гоняла мяч на мостовой. Не обращая на нас ни малейшего внимания, они с пронзительными воплями лезли нам под ноги и едва не задевали худыми своими локтями.

— Если этот Джонс так преуспевает в своей профессии, — сказал я, — почему бы ему не поселиться в более приличном районе?

— Думаю, что в Лондоне у него имеется и другой дом, где живут жена и двое детей, но, так как по требованию жены ни одна собака не смеет переступить порог того дома, Джонс довольствуется обществом собак, с которыми и проводит почти все свое время.

Наконец мы поравнялись с домом 23, такой же развалюхой, как и прочие на этой улице, где обнаружили синюю дверь с проржавевшим дверным молотком. Окно над дверью было занавешено и не пропускало внутрь ни дневного света, ни каких-либо впечатлений извне. Холмс громко постучал в дверь, на что из дома как эхо моментально отозвалась какофония собачьих голосов — лай, тявканье и скулеж, как будто с поводка спустили свору охотничьих псов.

— Надеюсь, что собаки эти будут вести себя мирно, — сказал я с некоторой опаской.

— Я тоже на это надеюсь, — заметил Холмс и вновь громко постучал в дверь, чем вызвал новый залп собачьего оживления и прозвучавший на этом фоне человеческий голос. Через мгновение ключ в замке повернули, и дверь со скрипом приотворилась на несколько дюймов, а в щели показалась бусина глаза, за которой последовал крючковатый нос.

— Что вам надо? — спросил мужчина.

— Получить от вас кое-какие сведения, Джошуа, если вы будете так любезны.

— О, да это мистер Холмс, — произнес голос уже мягче и доброжелательнее. — Только дайте мне минуту запереть моих песиков. Не хочу, чтоб кто-нибудь из них очутился на улице. Собачатина здесь у нас в большой цене. — С этими словами он опять закрыл дверь, после чего послышались звуки, свидетельствовавшие о том, что свора перенаправлена куда-то в глубины дома.

Спустя немного времени дверь опять отворилась, на этот раз достаточно широко, чтобы можно было разглядеть обитателя дома — сухопарого мужчину лет семидесяти, в чем убеждала его седая растрепанная грива, тусклый взгляд красноватых глаз и сухая морщинистая кожа. Одет он был в мешковатые панталоны, синюю рубашку без воротничка и вытянутую бесформенную шерстяную блузу зеленого цвета, заляпанную красками.

— Входите, джентльмены, прошу!

Проходя по грязному коридору в не менее грязную гостиную, мы видели только двух собак, увязавшихся следом за хозяином. В воздухе стоял тяжелый запах собачьей шерсти. Из-за двери соседней комнаты доносились лай и скулеж, время от времени прерываемые неистовым царапаньем, с которым та или иная неугомонная псина стремилась вырваться на волю.

Приглушенные звуки этого тайного ропота у хозяина вызвали лишь добродушную усмешку.

— Не любят мои песики оставаться одни, без папочки! — сказал он и осклабился, обнажив неровный ряд прокуренных зубов, после чего небрежным жестом указал на продавленный диван, предлагая сесть. — Итак, мистер Холмс, чем могу быть полезен?

— Мне нужно кое-что выяснить.

Еле заметное смущение заволокло взор мистера Джонса.

— Ну, как вам известно, в этой сфере я предпочитаю действовать сдержанно и осмотрительно. Я не могу себе позволить делиться секретами клиентов, в противном же случае очень скоро клиентов у меня попросту не будет.

— Я не намерен компрометировать вас, Джонс, — невозмутимо заявил Шерлок Холмс. — И, говоря по правде, нуждаюсь я вовсе не в свежих сведениях, а лишь в подтверждении выводов, полученных мной путем дедукции и необходимых для дальнейшего расследования.

Джонс нахмурился:

— Вы просите то, чего я не в силах вам предоставить. Всех, переступающих этот порог, будь то мужчина или женщина, я заверяю в полном моем и равном для всех моих клиентов уважении и гарантирую им абсолютную конфиденциальность.

Такое проявление непоколебимости ничуть не смутило Холмса.

— Рад слышать это, — сказал он, — так как и не собираюсь толкать вас на предательство кого-либо из доверившихся вам, будь то даже такой презренный тип, как лорд Артур Бичем.

При упоминании этого имени Джонс заметно побледнел и бусины глаз его беспокойно забегали.

— В таком случае чего же вы ждете от меня? — спросил он уже без прежнего апломба.

— Мне хотелось бы ознакомить вас с рядом моих предположений в расследовании одной кражи. Речь идет о картине Гранвиля «Поклонение волхвов», принадлежащей лорду Дарлингтону, произведении, которое, как я понимаю, вам хорошо известно. От вас мне требуется лишь легкий кивок в том случае, когда предположение правильно, и покачивание головой из стороны в сторону как знак того, что тут я не прав. Словесные подтверждения будут совершенно излишними. А мне вы окажете огромную услугу, никак не меньше тех, которые в прошлом оказывал, по-видимому, вам я.

Джонс, уже успевший усесться напротив нас в плетеном кресле с одной из собак на коленях, наклонился к животному и поцеловал его в нос.

— Как вам известно, я никогда не задаю вопросов моим клиентам. Однако воспрепятствовать вам выражать в моем присутствии свое мнение насчет этого дела я, мистер Холмс, никоим образом не могу, — сказал он, не поднимая головы, будто обращался к собаке.

— Разумеется, — поддакнул Холмс.

— И кивать либо качать головой я буду как мне заблагорассудится, и это не будет считаться прямым доказательством моего согласия или несогласия с вами.

— Я все это прекрасно понимаю и учитываю. Итак, сэр, совершенно случайно мне стало известно, что недавно вас попросили создать для некоего клиента копию картины Луи де Гранвиля «Поклонение волхвов».

Голова Джона почти касалась собаки, тем не менее я уловил еле заметный кивок.

— Я полагаю, что клиентом вашим является лорд Артур Бичем…

Холмс сделал паузу, но Джонс не шевельнулся.

— И полагаю также, что за последние шесть или более месяцев вы изготовили для него немало копий с картин.

Еще один еле заметный кивок.

— Вы работали денно и нощно, после чего и оригинал и копия поступали к клиенту, который подделку возвращал владельцу, а оригинал продавал тому или иному не слишком щепетильному коллекционеру.

— Я понятия не имею о дальнейшей судьбе картин, покидающих мою мастерскую, мистер Холмс. Меня это не интересует, а к тому же интересоваться этим я счел бы нескромным.

— Вас можно понять. Подобный интерес мог бы завести вас далеко и снабдить знаниями, которые бы вам удовольствия не доставили.

На секунду тонкие губы старика тронула легкая улыбка. Он выпрямился в кресле и, глядя на Холмса в упор, кивнул.

— Думаю также, — продолжал Холмс, — что у вас имеется немало заготовленных заранее подмалевок-набросков к знаменитым картинам, литографии с которых распространены и легкодостижимы.

— Верно. Часть работы — так сказать, общий костяк, — я делаю загодя. Это ускоряет дело и сокращает время нахождения у меня оригинала.