Печать Длани Господней

Я заметил легкое раздражение Холмса, с которым он взмахнул рукой:

— Крови, инспектор! Много ли крови было на земле?

— Очень мало, мистер Холмс. Одежда на девушке тем не менее промокла.

Холмс кивнул.

— А на траве, по пути к тому месту, где лежали отрезанные части тела, и обратно, от кустов, были следы крови?

Макинсон покачал головой.

— Нет, ничего такого мы не заметили, — сокрушенно молвил он.

Казалось, Холмс обдумывает услышанное. Поразмыслив, он спросил:

— А вокруг трупа банкира были следы крови?

— Опять же очень небольшие. Мы отнесли это тоже на счет…

— …изъятия у трупа сердца.

— Да, — согласился Макинсон.

— Вполне резонно. — Холмс медленно кивнул, а затем прикрыл веки. — А зачем кому-то могло понадобиться выкрасть сердце? Или, что уж совсем странно, выкрасть три сердца, несколько отрубленных конечностей и голову? И при этом почему из трупа молодой женщины сердце не вынули?

— Как я и сказал, в этом и суть загадки, — сказал инспектор. — Загадка тут присутствует несомненно, почему, смею добавить, я и дерзнул прибегнуть к вашей помощи. Как и к помощи личного вашего ассистента. — И он повелительно дернул головой в мою сторону.

— И оба мы только рады, что вы дерзнули к ней прибегнуть, инспектор, — сказал Холмс. — Но что, если, — быстрым движением он подался вперед, — убийца просто позабыл изъять у девушки сердце?

— Позабыл? — Очевидная нелепость подобного предположения меня изумила. Я чуть не подавился куском тоста. — Да как мог бы он это позабыть, если в этом и была его цель?

— Но в этом ли была его цель, старина? — сказал Холмс.

— Что вы имеете в виду, мистер Холмс?

— Одну-единственную вещь: предположим, что сердце у трупа было изъято для того, чтобы скрыть истинную причину убийства.

— Не могу представить себе причину столь гнусную, чтобы для сокрытия ее надо было вырывать сердце! — заметил я.

— Действительно, Ватсон, причину столь гнусную представить себе трудно. Однако причина эта, возможно, наведет нас на след убийцы. — И, предоставив нам с Макинсоном размышлять над этими его словами, мой друг продолжал: — Не находили ли ваши люди, инспектор, следов крови или, может быть, кусочков ткани или даже костных обломков на стене, принявшей на себя выстрел?

Инспектор Макинсон вытаращил глаза:

— Ну, по-моему, не находили.

— Совершенно закономерно, инспектор. И этот факт, равно как и малое количество крови вокруг трупа либо полное ее отсутствие, пусть даже из тела и было изъято сердце, означает лишь, что убийство произошло где-то в другом месте, тело же в закоулок перетащили потом. Здесь явно просматривается нагромождение ложных следов и попыток сбить с толку следствие, — продолжал Холмс.

— Сбить с толку следствие?

— Именно, Ватсон. — Холмс встал. — Но прежде чем продолжать, думаю, разумно будет осмотреть трупы.

Инспектор Макинсон беспрекословно повел нас по коридорам, а затем вниз по крутой лестнице.

Мы очутились возле массивной дубовой двери, обшитой металлическими листами и укрепленной еще и металлической щеколдой, вставленной в пазы рамы. За дверью был узкий коридорчик с оконцами, через которые можно было видеть трупы.

Вход в саму покойницкую находился в конце коридорчика, и, войдя, я уже не мог отвести взгляда от столов с лежавшими на них под бутылочно-зелеными простынями грудами, в которых глаз безошибочно различал формы человеческих тел.

В помещении стоял запах смерти, знакомый, по крайней мере, мне запах тления — гниющего мяса, отдающего одновременно порчеными фруктами и прокисшим молоком. Есть в мертвых что-то такое, что заставляет нас приглушить голос, очутившись рядом с ними. В этом смысле я не был исключением: только спустя несколько месяцев, когда я набил руку на вскрытиях, сумел я преодолеть невольное почтение, какое внушал мне вид смерти. Труп — это уже не человек. Однако осознание этого тоже приходит только с практикой — рутиной повторяющихся вскрытий.

Макинсон подошел к первому столу и присел на корточки, читая привязанную к ножке бирку.

— Вот это, мистер Холмс…

— Нельзя ли нам ознакомиться с ними в том порядке, в каком они были убиты, инспектор? — громким голосом произнес Холмс. — И переходить на шепот здесь, по-моему, не имеет смысла. Что бы мы ни сказали, жертвам это новостью не покажется.

Макинсон встал и, потеребив усы, громко кашлянул. Затем, подойдя ко второму столу и прочтя бирку, перешел к третьему.

— Вот мистер Уэзеролл, — с важностью возвестил он.

Вслед за Холмсом к столу приблизился и я. Макинсон стянул простыню.

Процесс разложения, несмотря на холод в комнате, уже шел полным ходом.

Лежавшему перед нами человеку было за сорок, но запавшие глаза и впалые щеки сильно его старили. Широкая полоса вокруг шеи изменила цвет и побурела.

— Что скажете об этом, Ватсон? — спросил Холмс, указывая на грудную клетку трупа.

Рана была обширной и нанесенной, по-видимому, множественными режущими ножевыми ударами. Разрезы шли от ключицы почти до пояса. Другие пересекали их — горизонтально или же по диагонали.

— Ткани повреждены только лишь для того, чтобы добраться до сердца, — сказал я, — но делалось это с яростью. Учитывая, что жертва к тому времени была уже мертва, следует заключить, что убийца очень торопился. А вот здесь, видите, несколько мышц просто вырезаны.

Холмс подошел поближе и, оттеснив Макинсона, склонился над телом.

— Вы нашли эти недостающие куски, инспектор?

— Нет. Но то, что мясо вырезано, мы заметили. Мы подумали, что преступник резанул его вместе с сердцем.

— По ошибке или в спешке, хотите вы сказать? — Я покачал головой. — Это было бы странно. Мышцы эти к сердцу отношения не имеют. Вскрыв грудину, а раны эти указывают на то, что до костей грудины преступник добрался, он выломал жертве нижние ребра — вот, видите? — и легко извлек сердце. Зачем бы ему понадобилось при этом вырезать еще и порядочный кусок мяса?

— Так почему же он его вырезал и прихватил с собой? — сказал Холмс, кинув взгляд на инспектора, который только неловко пожал плечами. — Перейдем теперь к следующему, к фермеру, как мне помнится.

Следующий убитый был гораздо старше, лет шестидесяти. Инспектор оказался прав: повреждения грудной клетки здесь были не так явны и значительны, как в первом случае, — разрез поперек грудины, пересекаемый двумя вертикальными разрезами, менее фута длиной каждый, позволил преступнику, оттянув мышцы, обнажить сердце.

— Как будто другой человек резал, — заметил я. — И резал не очень профессионально, хотя и довольно аккуратно. Возможно, тут он располагал бо́льшим временем. Или просто не так нервничал.

Повернув голову трупа, я осмотрел затылочную рану. Шея до самых волос была вся искорежена, основание черепа обнажено и раздроблено. Наклонившись к ране, я увидел, что она достигает спины.

— А немного повернуть тело можно? — спросил я.

Макинсон и Холмс одновременно шагнули к столу, и мы втроем положили тело на бок.

Выстрел пришелся ему в шею, захватив и верхнюю часть спины между лопатками. Мясо здесь свисало клочьями, обнажая позвонки — раздробленные, как и лопатки.

Я наклонился еще ниже над трупом.

— Интересная картина.

— Что такое, старина? Что-нибудь углядели?

— Может быть, да, а может, и нет, — сказал я. — Похоже, тут имеется след и другого рода.

Холмс и Макинсон в свою очередь склонились над столом и уперлись взглядами туда, куда я указывал. Слева от огнестрельной раны, немного сбоку и ниже, виднелось крошечное волоконце содранной, висящей на ниточке кожи. Оно производило впечатление остатка другого, большего содранного куска, и этим наблюдением я не преминул поделиться с присутствующими.

— Похоже на след от колес, теряющийся в луже, чтобы опять вынырнуть уже с другой ее стороны, — сказал я. — Только в данном случае лужей является огнестрельная рана.

— Вы намекаете на то, что имеется повреждение, полученное еще до того, как прогремел выстрел? — уточнил Макинсон.

Я еще раз исследовал рану в той ее части, где она соприкасалась с волосами, приподнимая остатки кожи и слипшихся от крови волос. Так и есть: основание черепа было проломлено — расплющено от удара каким-то тяжелым предметом.

— Похоже, его ударили сзади, — сказал я. — Ударили чем-то тупым. Видите, вот здесь кожа целая, а проломленный череп — доказательство того, что от удара жертва неминуемо должна была потерять сознание, а может быть, и вовсе скончаться в результате кровопотери. Но чтобы утверждать это определенно, — добавил я, — потребовалось бы вскрыть черепную коробку и обнаружить следы внутреннего кровоизлияния плюс повреждение передних долей мозга вследствие контрудара.

Лицо Холмса расплылось в улыбке.

— Превосходно, Ватсон, превосходно. — Подойдя к выходившему в коридор оконцу, он растопырил пальцы: — Прежде чем следовать дальше, позволим себе выдвинуть ряд предположений. — Повернувшись к нам, он начал один за другим загибать пальцы на левой руке. — Первую свою жертву убийца душит, — возгласил Холмс. — Затем он извлекает у убитого сердце, при этом исчезает и кусок тела. То, каким образом вскрыта грудная клетка, свидетельствует о страхе, который испытывал преступник, или же о том, что он торопился. Это же, по крайней мере первоначально, как будто заслоняет для нас факт исчезновения куска плоти убитого. Я склонен отрицать страх, равно как и нехватку времени у преступника. Мне кажется, что преступление это совершил человек психически нездоровый, хотя и очень хитрый. — В ход пошел второй палец. — Убийца вновь наносит удар. На этот раз способ убийства не столь ясен. Первоначальный осмотр убеждает, что причиной смерти стал выстрел в затылок, но позднее мы обнаруживаем еще и след от удара неким предметом в основание черепа, это вызывает у нас закономерный вопрос: зачем понадобилось преступнику убивать жертву дважды? Мы предполагаем также, что у трупа была повреждена или снята обширная полоса кожи под раной. Рана протяженная и захватывает область основания черепа, куда был нанесен удар тупым предметом, словно убийца собирался скрыть следы того, как все происходило на самом деле.

Совершенно очевидно, что если от удара в голову жертва потеряла сознание, и это в лучшем случае, то изъять у нее сердце не представляло труда и дополнительных зверских действий не требовалось. Следовательно, применение огнестрельного оружия можно рассматривать как еще один способ сокрытия улики.

— Еще один? — переспросил Макинсон.

— Именно, инспектор. Первым же является изъятие сердца у жертвы, хотя что именно призвано было скрыть подобное изъятие — мне до сих пор неясно. Как неясно и зачем надо было отрезать кусок мяса и сдирать часть кожи.

Мы перешли к третьему столу, сдвинули простыню, и нам открылось печальное зрелище останков. Голова молодой женщины покоилась у нее между ног, рука лежала отдельно и словно тянулась к нам, предлагая себя как бы в качестве подарка, и все эти разрозненные части тела, выложенные на обрубок туловища или прислоненные к нему, напоминали части какой-то дьявольской головоломки.

Подняв мертвую руку, я повертел ее, оглядывая со всех сторон и изучая. То же самое проделал я с ногами. Казалось, найти ключ к разгадке, понять причину подобного злодейского преступления попросту невозможно.

Положив конечности на место, я занялся головой.

Женщине было на вид лет двадцать пять. Когда я осторожно взял в руки ее голову, что-то сокровенное во мне, всколыхнувшись, смутно пожелало, чтобы мертвые глаза эти открылись и, поглядев на меня с презрением, отвели взгляд. Затылок у женщины, как и у фермера, оказался разбитым, раздробленная костная ткань в этом месте убеждала в том, что смерть жертвы была мгновенной.

Положив голову рядом с конечностями, я стал осматривать туловище.

Конечности от него отделили, по-видимому, топором, а не пилой, а на одном плече, как и на правой ключице, остались следы двух-трех промашек. Слава богу, бедная женщина была уже мертва, когда этот полоумный направлял на нее свой топор.

Повернувшись к Холмсу, я сказал:

— Ничего тут для нас нет.

— Ничего, если не считать отсутствия одной руки, — заметил Холмс. — Это факт знаменательный, в особенности потому, что сердце жертвы — на месте.

— И что же он означает? — спросил инспектор.

— Это же элементарно, дорогой мой Макинсон, — сказал Холмс, по-видимому, крайне довольный тем, что его просят объяснить вывод, сделанный с помощью столь любимого им метода дедукции. — Я подозреваю, что убийца попросту забыл о сердце, занятый отрубанием конечностей и разбрасыванием того, что ему было не нужно. Если ваши люди, инспектор, хорошо, как вы утверждаете, прочесали местность, а у меня нет оснований усомниться в том, что так оно и есть, значит, убийца совершенно точно руку эту взял и унес с собой.

— Вы хотите сказать, что он поступил так намеренно: отрубил конечности, чтобы забрать одну руку?

Холмс кивнул:

— Иначе почему бы не оставить все как есть? А отрубив, зачем оставлять все остальное?

— Действительно, зачем? — поддакнул я.

— Перейдем теперь к последнему из тел, — сказал Холмс.

Лица у Уильяма Фицью Кросби больше не было. Там, где раньше, несомненно, находились нормальные, обтянутые кожей черты, нос, два глаза, губы, теперь мы видели месиво, бурую массу, похожую на растоптанный детский куличик из песка, в котором шалун проделал еще и дырки.

Ужасное это видение, казалось, явилось к нам из преисподней или же сошло с полотен Босха, хотя вряд ли изощренная и больная фантазия кого-либо из прославленных живописцев достигала той степени безумия, которую продемонстрировал нам помешанный преступник.

— Осмотрите его затылок, — сказал Холмс.

Повернув голову у трупа, я и на этот раз обнаружил проломленный череп, что и констатировал.

— Инспектор, — обратился к Макинсону Холмс, — были ли вы знакомы с мистером Кросби лично? Иными словами, встретив его живого на улице, узнали бы вы его?

— Не уверен, мистер Холмс, — хмурясь, отвечал Макинсон. — Наверное, когда-нибудь мы сталкивались друг с другом, однако…

Холмс деловито направился к двери:

— Ну, здесь, по-моему, мы все закончили. Пойдемте, Ватсон. Нам еще предстоят допросы.

— Допросы? — удивился я, вновь прикрывая простыней то, что осталось от лица Кросби.

— Нам надо переговорить с родными жертв. — Холмс вышел, на ходу нащупывая в кармане свою пенковую трубку. — Я определенно чувствую здесь некую идущую полным ходом игру, хотя, если не ошибаюсь, смысл этой игры пока тоже представляет собой загадку.

К манере Холмса бросать вскользь загадочные фразы я успел если не притерпеться, то привыкнуть и понять всю тщетность каких бы то ни было попыток расспрашивать его, торопя события. В положенный срок всему предстояло разъясниться.

К вечеру мы вновь сидели в полицейском участке, усталые после многотрудного дня и несколько обескураженные его результатами.

Ноябрь в Хэрроугейте был холодным, или же, как именовал это, используя местное выражение, Макинсон, «свеженьким». Нас же, Шерлока Холмса и меня, привыкших к относительно мягкому климату южных областей, «свежесть» эта настолько пробирала до костей, что, даже стоя возле пылающего камина в кабинете инспектора, я еле сдерживал дрожь.

Холмс же, расположившийся в кресле и не отрывавший взгляда от огня, казался вовсе нечувствительным к холоду.

Дневные труды наши все же даром не пропали. Так как Уильям Кросби, примерно восемь лет назад переселившийся в Йоркшир из Бристоля, родных в городе не имел, нам пришлось отправиться на Парламент-стрит, где на возвышенности, спускавшейся к Рипону, находилось местное отделение Дейлсайдского банка, чтобы побеседовать с тамошними сотрудниками, выясняя, не было ли у кого-нибудь причины затаить обиду на их управляющего и пожелать свести с ним счеты. Строгого вида господин, представившийся мистером Кардью и достигший весьма зрелых лет, что вызывало у него не столько радость, сколько стоическое уныние, продемонстрировал нам совершенное бесстрастие и редкую нелюбовь к каким бы то ни было телодвижениям, что я полагаю отличительной чертой финансистов и людей их круга. Многолетние наблюдения убеждают меня в том, что радоваться эти люди попросту не умеют.

Однако после настойчивых просьб сначала Холмса, а затем и инспектора Макинсона Кардью все же вынужден был открыть сейф в глубине помещения и проверить, целы ли деньги, помещенные туда накануне, а также отчетность на всю сумму. Во время этой операции я наблюдал за Холмсом, лицо которого, несмотря на маску безразличия, казалось, выражало желание о чем-то спросить Кардью.

Сформулировал бы он этот вопрос достаточно четко, чтобы донести его смысл до мистера Кардью, я так и не узнал, ибо тут на глаза нам обоим попался фотографический портрет Уильяма Фицью Кросби, висевший возле его кабинета.

Фотографу, видимо, пришлось постараться, делая изображение приемлемым настолько, чтобы не расстраивать заказчика, то есть мистера Кросби, — он не только использовал тени, но и повернул лицо в профиль, дабы уродливый изъян его был не столь заметен. Однако, увы, все усилия фотографа оказались тщетны. В глазах мистера Кросби на фотографии ясно читалось его отношение к этому изъяну — темному пятну, которое, как впоследствии поведал нам мистер Кардью, покрывало левую щеку Кросби от виска и до подбородка. В глазах Кросби мы прочли жестокое смущение, сгущавшееся где-то в уголках в выражение откровенной ненависти.