Убийство болгарского дипломата

— Не беда, Ватсон, — сказал он, выслушав мой рассказ. — Мы познакомимся с этим джентльменом утром.

Пока меня не было, Холмс не сидел без дела — он просматривал документы, лежавшие на столе и в его ящиках. Теперь он поднес поближе к свету маленький листок бумаги.

— Дело здесь нечисто, Ватсон! — сказал он, и на лице его в этот момент было суровое и мрачное выражение. — Но сейчас пора возвращаться домой и ложиться спать, потому что утром нас ждет много дел.

И мы вернулись на Бейкер-стрит. Не знаю, как Холмс, а я провел очень беспокойную ночь. Утром я проснулся оттого, что Холмс тряс меня за плечо.

— Вставайте, Ватсон! Дело близится к развязке!

— Сколько времени? — спросил я, силясь стряхнуть с себя сон.

— Семь часов, Ватсон. Завтрак готов.

Я встал, умылся и пошел завтракать. Холмсу, успевшему поесть, не терпелось побыстрее выйти из дома, так что я торопливо проглотил тост, наспех выпил чаю, и вскоре мы уже катили в кэбе по направлению к дому, адрес которого Холмс дал кучеру.

Теперь у Холмса было совсем не то настроение, что накануне ночью, — он выглядел скорее озабоченным, нежели возбужденным.

— Удалось ли вам найти разгадку, Холмс? — спросил я.

— Вы знаете, как я работаю, Ватсон. Я расскажу о своих умозаключениях, когда буду к этому готов.

В молчании мы доехали до места назначения, оказавшегося маленьким особняком, в котором располагалось греческое консульство. Когда мы попросили доложить о нашем приходе консулу, господину Леонтиклесу, нас немедленно провели в его кабинет. Господин консул был человеком невысокого роста, с бледным лицом, черными как смоль волосами, бородой-эспаньолкой и нафабренными усами. Он держался довольно обходительно и учтиво, но казалось, что ему не по себе в нашем обществе. Когда мы вошли, он встал, пригласил нас садиться и спросил:

— Чем могу быть полезен, джентльмены?

— Господин Леонтиклес, — ответил мой друг, — мое имя — Шерлок Холмс. Мне поручено расследовать убийство господина Симеонова. Если вы согласитесь ответить на несколько вопросов, имеющих отношение к этой трагедии, это существенным образом поможет мне в расследовании.

Прежде чем ответить, консул пригладил свою бороду и усы.

— Я был бы рад оказать вам любую помощь, мистер Холмс, но думаю, что, к сожалению, ничего, способного вас заинтересовать, мне не известно.

— И все же ваши ответы вполне могут прояснить несколько моментов, — ответил Холмс. — Например, не могли бы вы сказать, где вы находились в тот момент, когда услышали выстрел?

— В своей комнате.

— Ваша комната была через две двери от комнаты Симеонова, и тем не менее, когда лорд Эверсден и Орман-паша прибежали на место преступления, они увидели, что полковник Юсуфоглу склонился над телом, а вы стоите на некотором расстоянии от него. Почему вы не поспешили на помощь раненому?

— Комната Юсуфоглу находилась между комнатой Симеонова и моей, и он успел первым, — ответил Леонтиклес, и я заметил, что на лбу у него выступили капли пота.

— Значит, полковник был в своей комнате, когда раздался выстрел? — спросил Холмс.

— Думаю, да. Когда я вышел в коридор, он уже стоял на коленях подле Симеонова.

— Господин Леонтиклес, — напрямик спросил Холмс, — господина Симеонова убил полковник Юсуфоглу?

— Нет!

— Похоже, вы совершенно уверены в этом. Почему же вы думаете, что убийца — не он?

— Полковник Юсуфоглу не способен на убийство. Я… я уверен, что он не убивал!

— А вот у графа Балинского, похоже, нет сомнений, что убийца — именно полковник.

— Граф Балинский ошибается, — твердо сказал консул.

— Благодарю вас, господин Леонтиклес, — неожиданно сказал Холмс и встал, чтобы выйти из кабинета.

Когда мы дошли до двери, он остановился, чтобы полюбоваться на небольшую статуэтку, которая стояла на столике у окна.

— Я очень интересуюсь древнегреческим искусством. Скажите, это Афродита? — с обаятельной улыбкой спросил Холмс у консула.

— Нет-нет, — ответил тот, встал из-за стола и, слегка прихрамывая, подошел к статуэтке, стоявшей на столике в другом углу кабинета, — вот Афродита!

— О да, конечно! — сказал Холмс. — Позвольте еще раз поблагодарить вас, господин Леонтиклес. Мы не будем больше отнимать ваше драгоценное время.

* * *

— Мы продвигаемся вперед, Ватсон, — сказал Холмс, когда мы сидели в кэбе, направлявшемся на Белгрейв-сквер. — Вы заметили, как он прихрамывает?

Разумеется, я это заметил.

— Причем прихрамывает точно так же, как я после того, как упал, споткнувшись о полено на Харрингтон-Мьюз, — сказал я. — Почему вы не приперли его к стенке?

— В этом не было необходимости. Он и сам обо всем догадался.

— Но теперь, когда он знает, что вы подозреваете его в проникновении в дом Симеонова, не решится ли он бежать за границу?

— Нет, Ватсон, — улыбнулся Холмс, — думаю, этого опасаться не стоит.

В турецком посольстве нас встретил привратник, напомнивший мне джинна из сказки про лампу Аладдина. Он был одет в черные шаровары и богато украшенную зеленую тунику, а на ногах красовались туфли с загнутыми носками. Не сказав ни слова, он взял у Холмса визитную карточку и ушел, чтобы отнести ее Орман-паше. Через несколько минут к нам вышел мрачный молодой человек в феске и отвел нас в кабинет паши.

На этот раз Орман-паша был одет не в парадный мундир, а в черный сюртук. Когда мы вошли, он встал из-за стола, за которым сидел, и тепло нас поприветствовал.

— Мистер Холмс, — сказал он, жестом приглашая нас сесть, — могу ли надеяться, что вы принесли хорошие новости?

— Мы приближаемся к разгадке, — ответил Холмс, — но пока еще остаются некоторые непроясненные моменты. Я надеюсь, что катастрофу можно будет предотвратить.

— Для меня большое облегчение слышать это от вас, мистер Холмс, — ответил паша.

— Тем не менее я хочу задать вам несколько вопросов, а после этого — встретиться с полковником Юсуфоглу, — сказал Холмс, откидываясь на спинку стула. — Орман-паша, если предположить, что болгарский эмиссар был убит не агентами вашего правительства, то у кого еще были мотивы, чтобы убить его?

Паша немного подумал.

— Мне кажется, что из всех гостей, присутствовавших на обеде у лорда Эверсдена, ни у кого не могло быть такого мотива. Все эти люди занимают высокие дипломатические посты, и я совершенно не представляю, что любой из них мог бы выиграть, совершив подобное деяние.

— Не кажется ли вам в таком случае вполне логичным предположение, что убийство действительно совершил агент вашего правительства? Полковник Юсуфоглу стоял на коленях рядом с умирающим Симеоновым; Симеонов, похоже, в последние мгновения своей жизни обвинил его в убийстве; граф Балинский убежден в его вине. По всей видимости, нет никаких улик, которые изобличали бы кого-то другого. Как тут не прийти к выводу, что убийца — полковник?

Паша смотрел на Холмса со смешанным выражением изумления и раздражения.

— Мистер Холмс, — проговорил он, — зачем вы говорите о таких выводах, если сами убеждены в том, что они неверны?

— Почему же вы, ваше превосходительство, полагаете, что я считаю эти выводы неверными?

— Потому, что вы только что сказали мне, что катастрофу можно будет предотвратить. Вы не сказали бы так, если бы были убеждены в виновности полковника Юсуфоглу.

На губах Холмса появилась едва заметная улыбка.

— Сначала надо понять, что мы подразумеваем под виновностью. Не стоит забывать, что в случае с любым убийством для выяснения личности убийцы огромное значение имеет его мотив.

Паша сдвинул брови:

— Боюсь, мистер Холмс, что, каков бы ни был мотив убийцы, его выяснение мало что изменит, если этим убийцей был Юсуфоглу. Желаете ли вы поговорить с ним сейчас?

Холмс кивнул, и паша позвонил в колокольчик. Вошел уже знакомый нам мрачный парень; паша что-то быстро сказал ему по-турецки, он ушел и через несколько минут вернулся в сопровождении высокого широкоплечего человека — полковника Юсуфоглу. Это был настоящий великан со смуглым лицом, густыми черными усами и пронзительным взором. Должен признаться, что мне он показался опасным типом, вполне способным при необходимости убить человека. Паша представил нас друг другу, и мы с Холмсом обменялись с полковником рукопожатиями, после чего он сел на стул, устремив на нас подозрительный взгляд.

— Полковник, — начал Холмс, — надеюсь, вы извините меня, если я буду говорить открыто и напрямик, поскольку на кону сейчас стоит слишком многое. Вам, без сомнения, известно, что вы — главный подозреваемый в убийстве Антона Симеонова. Что вы можете сказать в свою защиту?

— Я не убивал болгарина, — бесстрастно ответил полковник.

— Кто же в таком случае его убил?

— Насколько я понимаю, это ваша задача — найти ответ на этот вопрос.

— Тем не менее мне было бы интересно узнать ваше мнение.

— Я не был свидетелем выстрела, так откуда же мне знать, кто его совершил?

— Что вы имели в виду, когда сказали графу Балинскому, что он знает правду?

— Я хотел сказать, что ему должно быть известно, что у меня не было никаких причин совершать убийство. Даже он должен понимать, что это вызвало бы те самые последствия, которые все мы желали предотвратить.

— Что означали ваши слова «Спросите сами себя, кто убийца»?

Военный атташе беспокойно поерзал на стуле.

— Я предлагал ему подумать получше.

Я заметил, что Орман-паша смотрит на полковника с беспокойным выражением на лице, словно находит его ответы на вопросы Холмса слабыми и неубедительными.

Холмс вскочил со стула:

— Благодарю вас, полковник! Вы рассказали все, что мне нужно было узнать.

Полковник поднялся на ноги, глядя на Холмса со смешанным выражением злости и страха, потом повернулся к Орман-паше и сказал ему что-то по-турецки. Паша кивнул. Полковник еще раз сверкнул глазами на Холмса и быстро вышел из кабинета.

— Орман-паша, — сказал Холмс, когда за полковником закрылась дверь, — есть ли среди служащих посольства кто-нибудь, кто знает болгарский язык?

— Я сам говорю по-болгарски, мистер Холмс, — с некоторым удивлением ответил паша.

— Замечательно. В таком случае, может быть, вы сможете сказать мне, верен ли мой перевод вот этой болгарской фразы? — И он протянул паше небольшой листок бумаги.

Паша взглянул на листок, и меня поразило, как явственно он вздрогнул.

— Что это значит, мистер Холмс? — воскликнул он. — Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что это дело еще сложнее, чем нам казалось поначалу. Верен ли перевод?

— Верен, мистер Холмс, — ответил паша, удивленно и недоверчиво качая головой.

На обратном пути Холмс остановился у почтового отделения, чтобы отправить телеграмму. Затем он отправился в клуб «Диоген» навестить Майкрофта, а я продолжил путь на Бейкер-стрит в одиночестве. Когда Холмс наконец вернулся домой, он прошел прямиком к каминной полке, и, к моему ужасу, в руках у него появился шприц, при помощи которого он потакал своей единственной слабости.

— Дорогой Холмс, — воскликнул я, — расследование закончено?

— Да, Ватсон, я пришел к окончательному выводу по этому делу.

Мы поужинали в тишине и спокойствии. Встав из-за стола, Холмс сказал:

— Завтра утром мы отправимся в Сток-Морден спасать мир. Советую лечь спать пораньше, Ватсон.

И он удалился в свою спальню, а я пошел в свою в невеселом расположении духа.

На следующее утро к Холмсу вернулось бодрое настроение. Сразу после завтрака мы отправились на вокзал Виктории. Когда мы прибыли в Ройстон-мэнор, я заметил череду запряженных великолепными лошадьми богатых карет, которые двигались по широкой гравиевой дороге, ведущей к особняку. Старый дворецкий провел нас в гостиную, где, к моему изумлению, уже собрались все действующие лица недавней трагедии. Лорд Эверсден сидел в своем кресле, Орман-паша — на диване рядом с ним. На том же диване расположился барон Нопчка, а господин Леонтиклес и полковник Юсуфоглу заняли кресла напротив. Граф Балинский, словно считая ниже своего достоинства разделять такую компанию, сидел немного в стороне, у окна. Майкрофт Холмс занял стул с прямой спинкой, стоящий у столика за диваном.

Когда мы вошли, лорд Эверсден встал и подошел поприветствовать нас.

— Я получил вашу телеграмму, мистер Холмс, — сказал он. — Как видите, все в сборе. Инспектор Лестрейд приедет примерно через час.

Министр жестом пригласил нас сесть, и я опустился на стул рядом с бароном Нопчкой. Холмс отклонил приглашение и остался стоять.

— Джентльмены, — начал Холмс, — я рад сообщить вам, что я раскрыл преступление, бросившее тень на международные отношения в Европе. К сожалению, вероятность того, что нам удастся привлечь преступника к ответственности, невелика, ибо мы имеем дело с чрезвычайно хитрым негодяем. В результате предпринятого мной расследования я пришел к выводу, что в особняк проник вооруженный грабитель. Ему удалось незамеченным пробраться на второй этаж, где на него наткнулся господин Антон Симеонов. Прежде чем Симеонов успел поднять тревогу, грабитель выхватил револьвер и выстрелил, опередив свою жертву, — ведь Симеонов тоже достал оружие. Затем убийца сумел спрятаться за большим креслом в коридоре. Когда все вы ушли оттуда, он выпрыгнул из окна, уничтожил все следы и удалился. Весьма маловероятно, что его когда-либо удастся арестовать.

Все мы смотрели на Холмса в великом удивлении. Лорд Эверсден сказал:

— В это невозможно поверить, господин Холмс. Нет никаких оснований считать, что все произошло именно так, как вы говорите.

И министр в волнении обернулся к Майкрофту, который, один из всех присутствующих, слегка кивал головой с понимающей улыбкой на губах.

Граф Балинский презрительно фыркнул.

— И вы думаете, что мое правительство будет удовлетворено подобной историей, таким неприкрытым вымыслом? — Он поднялся на ноги. — Прошу меня простить, лорд Эверсден, но я должен отправить телеграмму в Санкт-Петербург.

И граф, с улыбкой мрачного удовлетворения на губах, сделал несколько шагов по направлению к выходу, но Холмс преградил ему путь.

— Дорогой граф, — резко сказал он, — я настоятельно советую вам вернуться на место. История, которую я только что рассказал, разумеется, гораздо предпочтительнее для вашего правительства — и для вас лично, — чем другая версия событий, которую я намерен изложить сейчас.

Граф смерил Холмса злобным взглядом, но постепенно ярость на его лице сменилась выражением настороженной подозрительности. Холмс вернулся на свое место, граф же еще несколько секунд оставался стоять, где стоял. В воздухе повисло напряжение. Наконец граф медленно подошел к своему стулу и сел.

— Главной сложностью в расследовании этого дела, — заговорил Холмс, — было отсутствие мотива — кроме того, разумеется, что мог бы быть у агентов турецкого правительства, ежели убийство вознамерились бы совершить они. Глупость подобного предприятия, особенно в нынешней политической атмосфере, настолько очевидна, что его вероятность представлялась крайне сомнительной. Это преступление не только не способствовало, но и весьма осложнило бы осуществление целей турецкого правительства, так что от этой версии я отказался с самого начала. Однако это не значит, что убийство не мог совершить турок по каким-либо далеким от политики причинам. Это тоже представлялось маловероятным, поскольку человек, замысливший такое преступление, должен был прекрасно понимать, какое политическое толкование будет дано ему некоторыми людьми.