Бунтующие пролетарии: рабочий протест в Советской России (1917-1930-е гг.)

Введение

Сегодня история рабочего класса подчас воспринимается как столь же далекое, безвозвратно ушедшее прошлое, как времена Вавилона или Римской империи. Заговорили о конце рабочей истории как направления современной историографии — зачем изучать то, что утратило актуальность? Однако нашлись энтузиасты, бросившие вызов общему мнению. Их стараниями рабочая история как направление исторического знания была возрождена. Не приходится хоронить и сам рабочий класс. Наоборот, существует потребность понять пути его становления, а также и то, действительно ли он сошел с исторической арены или просто существует в новой ипостаси? И уж совсем неуместна постановка вопроса об исчезновении рабочего класса в России — стране, все еще не перешедшей от индустриального к постиндустриальному обществу.

Пережив крушение коммунистического режима, интерес к истории рабочего класса России начинает постепенно оживать. Внимание историков обращается не только к традиционным, но и к новым проблемам. Среди них можно назвать и протестное движение рабочих на этапе строительства социализма в нашей стране. В советской историографии выступления рабочих против большевистского режима изображались исключительно как негативное явление. Традиция эта берет начало еще в первых публикациях советских авторов 1920-х гг. Тем же духом непримиримости, но теперь по отношению к большевикам, были проникнуты сочинения эмигрантских авторов. В определенном смысле работы 1918—1930-х гг. являлись своеобразным продолжением Гражданской войны, но иными средствами [1]. И это не случайно, поскольку авторами этих работ были непосредственные участники событий. Эмоции у них все еще превалировали над научной строгостью и непредвзятостью.

В 1930-х — начале 1950-х гг. изучение рабочего протеста из-за идеологических препон против большевистской власти фактически сводится на нет. После длительного перерыва интерес к этой проблематике в СССР в какой-то мере оживает, но только после 1956 года. Правда, в это время о существовании конфликтов между советской властью и рабочими говорилось чаще всего вскользь, как бы нехотя, и для историков тема оставалась «неудобной» и «нежелательной» [2]. Документы, отражающие эту сторону истории российского рабочего класса, если и публиковались, то эпизодически и бессистемно. По сути, топталась на месте и эмигрантская историография. После Второй мировой войны ей так и не удалось сформулировать новые подходы и новое понимание событий русской революции 1917 года и последовавшего за ней развития Страны Советов, в том числе и рабочего протеста против теневых сторон советского режима. Историки русского зарубежья продолжают проводить ту же линию, что и прежде, ни на йоту не отказываясь от своих идеологических пристрастий. Вместе с тем выходившие в эти годы работы становятся своего рода классикой литературы по истории рабочего протеста в большевистской России, особенно что касается работ, посвященных Гражданской войне [3], именно на их фактической и концептуальной базе во многом развивалась не только историография, продолжавшая линию русской зарубежной исторической школы, но и западная историография [4].

Новый этап изучения массовых выступлений рабочих 1917-го — начала 1930-х гг. зарождается уже в 90-х гг. прошлого века, что было тесно связано с произошедшими в России политическими переменами. Выходят новые исследования, посвященные теневым сторонам взаимоотношений рухнувшей власти и рабочего класса. Особенно плодотворно разворачивается изучение рабочего протеста периода Гражданской войны [5]. Появился также ряд интересных, самобытных исследований, затрагивающих развитие протестного движения рабочих в годы НЭПа и социалистической индустриализации [6]. Однако до сих пор проблема взаимоотношений рабочих и советской власти в первые десятилетия ее существования остается почти не изученной.

Нынешнее состояние историографии поднятого в монографии вопроса создает благоприятную возможность при ее написании опираться прежде всего на неизвестные ранее архивные источники. При подготовке рукописи использованы материалы из самых разнообразных архивов: РГА СПИ, ГАРФ, РГАЭ, РГВА, ЦГИАМ, ЦАОДМ, ЦЦНИ УР, ЦГА УР, ГАИО, ГАТО и др. Основную часть архивных материалов, вводимых в научный оборот впервые, составляют документы ЦА ФСБ РФ. Кроме архивов при работе над монографией широко использовались имеющиеся опубликованные источники, как выходившие в нашей стране, так и за рубежом. Важным подспорьем при изучении особенностей рабочего протестного движения конца 1917-го — начала 1930-х гг. явилась периодика тех лет.

Берясь за подготовку этой книги, автор ставил перед собой цель привлечь внимание к затронутым в ней проблемам не только профессиональных историков, но и широкие круги читающей публики. Это представляется важным, поскольку многие причины, механизмы и условия, приводившие к острым трудовым и социальным конфликтам в прошлом, никуда не исчезли. Без внимательного взгляда в прошлое невозможно решить многие наши сегодняшние проблемы.

Первое испытание: "однородное социалистическое правительство" глазами рабочих

Уже находясь в эмиграции, крупный меньшевистский деятель, в дальнейшем историк П. Гарви, доказывал, что "роль рабочих организаций… в подготовке октябрьского переворота не была ни решающей, ни преобладающей, ни направляющей, но все же несомненной и существенной". Попытки меньшевиков отрицать подавляющее влияние большевиков среди рабочих в период Октября понятны. Им сложно было смириться со своим двойным поражением: не только политическим, но и доктринальным. Вместе с тем и попытки самих большевиков рисовать свои отношения с рабочим классом исключительно в радужных тонах являются обычным пропагандистским клише. Уже в первые часы после победы большевиков в столице становится ясно, что отношение пролетарских организаций к событиям в Петрограде не так уж и однозначно. Особую тревогу большевиков на этом этапе становления их режима вызывало поддержанное многими рабочими требование "однородного социалистического правительства".Что крылось за этой позицией рабочих?

Лозунг "однородного социалистического правительства" в советской историографии традиционно отождествлялся с позицией Всероссийского исполнительного комитета профсоюза железнодорожных рабочих и служащих — Викжеля. И действительно, Викжель наиболее решительно и последовательно выступал за его реализацию. Именно на примере союза железнодорожников легче всего попытаться разобраться и в природе лозунга об "однородном социалистическом правительстве", и в том, что вкладывали в него сами рабочие.

Трения между большевиками и Викжелем обнаружились уже в ходе вооруженного восстания в Петрограде, непосредственно на II съезде Советов рабочих и солдатских депутатов. На заключительном заседании съезда, начавшем работу в час ночи 27 октября 1917 г., слово для "для внеочередного заявления" потребовал делегат от Викжеля. "Власть должна быть социалистической и революционной властью, — заявил он, — ответственной перед авторитетными органами всей революционной демократии. Впредь до создания такой власти союз железнодорожников, отказываясь перевозить контрреволюционные отряды, направляемые в Петроград, в то же время воспрещает своим членам исполнять какие бы то ни было приказания, не утвержденные Викжелем. Викжель берет в свои руки все управление российскими железными дорогами". Как вспоминал присутствовавший на этом заседании съезда американский левый журналист Дж. Рид, "конец этой речи почти потонул в яростной буре общего негодования". Вместе с тем, если внимательно проанализировать сделанное представителем железнодорожников заявление, то станет ясным, что главным в нем являлся вовсе не отказ Викжеля признать права съезда и созданного им однопартийного большевистского правительства. Не является таковым даже само требование коалиционной революционной власти: это для железнодорожников скорее средство, а не цель. Целью же для них служил, и это совершенно очевидно, захват власти над железными дорогами в свои руки. При этом Викжель как бы объявлял себя такой же составной частью государственной власти, как и сам съезд, и вступал с ним в равноправный диалог. Как и в случае с передачей политической власти Советам, происходила легализация уже существовавшего положения, когда профсоюз железнодорожников уже при Временном правительстве осуществлял некоторые функции, присущие государству. Тем самым Викжель не только шел в русле Октябрьской революции и решений II съезда Советов, но и существенно расширял границы их применения.

Совпадение в отдельных вопросах позиции Викжеля и большевистского руководства могло стать почвой для взаимодействия. Однако события пошли по другому, конфликтному сценарию. На призывы войти в Совнарком Викжель ответил отказом. Через пару дней, 28 октября 1918 г., Викжель принимает постановление о своем нейтралитете. Союзом в жесткой форме выдвигается требование "однородного социалистического правительства, представляющего все социалистические партии, от большевиков до народных социалистов включительно". На следующий день, 29 октября, эта позиция была обнародована на заседании В ЦИК. Руководство профсоюза железнодорожников бралось стать посредником "в переговорах о реконструкции власти и подведении под нее более широкого базиса". В случае если политические партии не прислушаются к его позиции, Викжель грозил в ночь с 29 на 30 октября 1918 г. начать всеобщую политическую забастовку. В своей телеграмме за № 1163 Викжель ультимативно потребовал прекращения Гражданской войны и согласия на все предъявленные ранее требования железнодорожников.

Разъясняя позже на Всероссийском железнодорожном съезде позицию руководства Викжеля, председатель союза А. Малицкий говорил: "Мы не могли встать на сторону Совета Народных Комиссаров, ибо, как я уже имел честь вам доложить, этот СНК не являлся органом правомочным… Но мы не стали и на сторону Комитета Спасения Родины и Революции, ибо этот комитет ставил своей задачей поддержку павшего правительства [Керенского]". С целью достижения компромисса Викжель организовал переговоры между представителями конфликтующих сторон, которые начались в 19 часов 29 октября 1917 г. в помещении союза железнодорожников; в них приняли участие, не считая представителей Викжеля, 26 человек от восьми партий и девяти демократических организаций.

Тем самым позиция Викжеля не может быть безапелляционно названа, как это делалось в советской историографии, антибольшевистской. Наоборот; по свидетельству одного из участников переговоров, организованных Викжелем, в антибольшевистском лагере позиция железнодорожников была воспринята как потворство большевикам. Все были уверены, что союз встал на их сторону и под маской "нейтральности" намеревается нанести удар по лагерю Керенского. Стоит добавить, что в ходе самих переговоров, когда выявилось резкое неприятие со стороны некоторых правых социалистов идеи вхождения в новое правительство большевиков, не кто иной, как председатель Викжеля Малицкий, заявил буквально следующее: "Организуя однородное социалистическое правительство, мы отвергали представителей цензовых элементов. Большевики являются представителями большей части рабочего класса. Раз дают представительство в правительстве крестьянам, то необходимо допустить представительство и рабочих, большое количество которых находится в рядах большевиков". Кроме этого, Малицкий, как бы между прочим, отметил, что "с юридической стороны не является необходимым обязательность преемственности власти из рук Керенского".

Еще в меньшей мере, чем антибольшевистской, можно назвать позицию железнодорожников антисоветской. Уже на своей учредительной конференции 6—22 апреля железнодорожники высказались, что решения Советов — это "изъявление воли всего пролетариата и трудящихся". Несколько позже, в июле 1917 г., лозунг "Вся власть Советам" был "выброшен на Николаевской дороге и прокатился по целому ряду дорог". Как показали исследования Д. Рейли, такая позиция местных отделений профсоюза бесспорно сыграла крайне важную роль в подъеме революционных настроений на местах. При этом, разумеется, понятно, что политические настроения в профсоюзе железнодорожников были самыми разнообразными: от крайне левых до откровенно реакционных. Особенно силен антибольшевизм был в верхушке некоторых отделений союза. Так, московское руководство Викжеля в своих депешах категорически заявляло: "Работа с большевиками для нас не представляется возможной". Но именно этот радикализм московских руководителей и привел к расколам среди профактива железнодорожников ЦПР. В частности, против контрреволюционных действий своего начальства высказались мастеровые и ремонтники станции "Москва" Курской железной дороги.

Тем самым объективно позиция Викжеля в первую очередь была направлена на расширение социальной базы новой революционной власти, а не на ее свержение. Такой подход гарантировал бы рабочим организациям сохранение завоеванных в предшествующие месяцы прав, в том числе закрепление права влиять на политику организованного Советами правительства. Дальнейшее развитие событий весьма показательно. Ощутив бесплодность своей примирительной линии, железнодорожники пошли на снижение остроты своего противостояния с новой властью. Как только обозначилась правительственная коалиция большевиков и левых эсеров, Викжель принимает специальную декларацию о признании ВЦИК нового созыва и о согласии работать в Совнаркоме. Эта платформа была положена в основу официальной деятельности союза и публичных заявлений его лидеров. Тем самым, после длительных колебаний, когда все же пришлось делать выбор, железнодорожники поддержали радикальный революционный лагерь. Принадлежность к нему сулила немедленные политические и материальные приобретения.

Эволюцию, проделанную Викжелем в первые недели после установления советской власти, в той или иной форме повторили и многие другие рабочие организации, поначалу так же выставлявшие свои требования ленинскому Совнаркому, хотя большевики и старались представить дело таким образом, будто речь идет исключительно о конфликте между рабочими и буржуазией. Так, с поддержкой идеи создания коалиции 5 ноября 1917 г. выступил Союз петроградских металлистов, относившийся к числу наиболее большевизированных. В принятой им резолюции так и звучало: "Единственным способом закрепления победы пролетарско-крестьянской революции является создание правительства из представителей всех социалистических партий". За создание власти, объединяющей все советские партии, высказались московские металлисты. Даже Петроградский совет профессиональных союзов 31 октября 1917 г. выступил за организацию однородной социалистической власти. На состоявшемся в этот день заседании ПСПС прошло бурное обсуждение текущего положения дел в стране. В выступлениях Бинштока и Назарьева звучали призывы поставить правительство под рабочий контроль. В результате баллотировки 36 голосами "за" при 10 голосах "против" была поддержана резолюция А. Лозовского. В ней подчеркивалась необходимость учесть интересы партий, покинувших II съезд Советов, и звучало требование создать правительство "из представителей всех социалистических партий от большевиков до народных социалистов включительно". Эта позиция, в силу авторитета петроградского центра профсоюзов, стала, даже по определению советских историков, как бы "общепрофессиональной платформой". П. Гарви писал о ней как о последней попытке профсоюзников спасти демократическую основу власти, хотя бы и в сильно урезанном виде. Ради поставленной цели Петроградский совет союзов, подчеркивал историк, не побоялся бросить на чашу весов все свое влияние и авторитет.

За "однородное социалистическое правительство" выступил народный комиссар труда А.Г. Шляпников — единственный "рабочий от станка", оказавшийся после "пролетарской революции" в Совнаркоме. В совсем недавнем прошлом Шляпников сам являлся профсоюзным лидером, знал настроения рабочих не понаслышке. Став членом Советского правительства, он не изменил свои прежние взгляды и продолжал отстаивать позицию, общую для наиболее влиятельных рабочих организаций. Так же как и руководители союза металлистов, с которым Шляпников был связан наиболее тесно, и других профессиональных союзов, в создании однородного социалистического правительства он видел наиболее реальную перспективу для преодоления экономического кризиса и улучшения материального положения рабочих.

Идея коалиции социалистов была поддержана не только профсоюзами, но и самыми массовыми на тот момент органами рабочего самоуправления и рабочего контроля — фабзавкомами, а также непосредственно трудовыми коллективами через общезаводские собрания, которые выражали волю рабочих еще более непосредственно, поскольку представляли собой механизм осуществления прямой демократии. "Меньшевистскую резолюцию" 9 ноября приняло рабочее собрание на Московском заводе бр. Бромлей. Первоначально оно было созвано для "обсуждения вопроса о создавшемся затруднительном положении в связи с задержкой уплаты жалованья рабочим". Но накал событий был таков, что рабочие переключились на вопрос о политической ситуации. "Меньшевистской" же принятая ими резолюция была названа за то, что в ней рабочие поддержали выступившего на собрании меньшевика Гольде, который требовал "восстановления единого фронта демократии и создания общесоциалистической власти", хотя руководство меньшевиков на тот момент в большей мере стремилось осудить "большевистскую авантюру", чем восстанавливать с ними "единый демократический фронт". Телеграмма с поддержкой в адрес Викжеля поступила от Обуховского завкома.

Не была чужда идея союза между социалистами многотысячному рабочему коллективу Путиловского завода. Рабочими-путиловцами была принята резолюция, требовавшая создать коалицию социалистических партий на советской платформе, т. е. на платформе II съезда Советов. Для распространения своей позиции путиловцы сформировали несколько делегаций, которые были направлены на другие фабрики и заводы города, в Центральные комитеты социалистических партий, еще 19 человек были делегированы на переговоры, устроенные Викжелем. Член завкома крупнейшего в стране металлургического предприятия Рудненко так разъяснял позицию, занятую путиловцами: "Приближающийся голод, — говорил он, — заставил рабочих Путиловского завода требовать единого социалистического правительства".

В начале ноября призвал "немедленно организовать единую демократическую власть" (поскольку в противном случае межпартийные распри могли привести не к чему иному, как к гражданской войне) московский губернский совет фабрично-заводских комитетов. С призывом о мире обратился к конфликтующим сторонам городской совет фабзавкомов столицы. Свое несогласие с линией ЦК РСДРП (б) по вопросу о союзе с другими социалистическими партиями выразил и Центральный совет фабрично-заводских комитетов, в том числе его председатель, виднейший деятель фабзавкомовского движения Н.И. Дербышев. В обнародованной 31 октября 1917 г. специальной резолюции об организации власти ЦС ФЗК прямым текстом указывал на "необходимость создания однородной социалистической власти на основе советской программы". Резолюция требовала от сторон немедленного примирения. Партии, которые бы не пожелали принять участие в соглашении, в резолюции заранее объявлялись "изменниками и предателями революции и страны".

Если уж рабочие организации, возглавляемые самими большевиками, ставили вопрос о необходимости единой коалиции социалистических партий, то несложно представить решительный настрой тех профессиональных союзов, во главе которых находились эсеровские и меньшевистские деятели и которые в целом держали равнение направо. В этом отношении показателен пример взаимоотношений большевиков с профсоюзом печатников, которые изначально имели драматичный характер. Вскоре после прихода к власти большевики пошли на закрытие оппозиционной прессы. Они не были первыми, кто "во имя революции" решился на запрещение оппозиционных газет. Еще 5 марта 1917 г. Исполком Петросовета, возглавляемый тогда Н.С. Чхеидзе, постановил "воспретить выход в свет всем черносотенным изданиям". Позже, 12 июля, ставшее к тому времени коалиционным Временное правительство предоставило право военному министру и министру внутренних дел (т. е. социалистам А.Ф. Керенскому и И.Г. Церетели) закрывать без суда и следствия газеты, выступающие против войны. Над редакторами этих газет нависала угроза судебных репрессий. Именно на основании этого постановления в свое время была закрыта большевистская газета "Правда", другие левые издания.

После своей победы теперь уже сами большевики посчитали возможным отплатить вчерашним притеснителям той же монетой. Большевикам их действия по ограничению свободы печати представлялись всего лишь временными мерами, рассчитанными на период обострения классовой борьбы для "пресечения потока грязи и клеветы" против "революционной армии". Но рабочие-печатники ситуацию понимали иначе. Во-первых, печатники в свободе слова видели одно из важнейших достижений всей революции. Во-вторых, ограничение этого права означало сокращение возможностей цехового самоуправления печатников, сужало сферу их трудовой деятельности. С бытовой же точки зрения, закрытие газет означало для рабочих печатною дела безработицу и голод. Печатники очень четко осознавали это. Поэтому лозунг однородного социалистического правительства приобретал для них дополнительный смысл.

Печатники, и раньше славившиеся своими прочными демократическими традициями, и теперь отказались выступать в роли статистов. Признавая, что остальные рабочие в основном действительно шли за большевиками, руководители союза горделиво заявляли, что печатники "в своем громадном большинстве чужды авантюристической политике заговорщиков". Печатники, так же как и железнодорожники, встретили наступления на их права серьезным сопротивлением. 30 октября правлением Петроградского союза рабочих печатного дела принимается специальная резолюция. В ней требовалось: немедленно прекратить братоубийственную бойню; восстановить свободу печати; заключить соглашение всех социалистических партий о власти. В случае невыполнения их требований печатники Петрограда грозились употребить все имеющиеся в их распоряжении средства для давления на противоборствующие стороны.

Не менее активны оказались и их московские собратья по цеху. В передовице органа московского союза "Печатник" на следующий день после петроградских событий утверждалось, что большевистская победа не есть еще победа рабочих. Автор передовицы, бывший первый председатель ВЦСПС М.Г. Гриневич, подчеркивал, что власть перешла в руки Советов лишь формально, а фактически она оказалась в руках узкой группы партийных функционеров. Позиция Гриневича вообще заслуживает особого внимания. Будучи избранным на III Всероссийской конференции профсоюзов председателем временного ВЦСПС, он встретил Октябрь резко враждебно и демонстративно сложил с себя свои полномочия. Им было направлено заявление в секретариат Московского совета профсоюзов. В этом документе Гриневич подчеркивал: "До Октябрьских дней я оставался в секретариате, но после Октябрьских дней на следующий день после бойни, которая была в Москве, я послал письмо Совету, в котором заявил, что в заговорческой организации, как деятель профессионального движения, принимать участия не буду и не принимал". Гриневич Октябрьскую революцию называл "разбойным нападением".

Не остались в стороне и рядовые члены союза. Уже 30 октября рабочими Сытинской типографии принимается резолюция против гражданской войны и за единство рабочих. В ней также звучало расхожее в те дни и знакомое из документов Викжеля требование "единого революционного фронта". Резолюция была одобрена большинством в 1000 голосов против 30. Против единовластия большевиков и за "единство всей революционной демократии" выступили в те дни и рабочие типографии Кушнарева. Здесь соответствующая резолюция была принята вообще единогласно. Эту позицию печатники отстаивали и потом.

Газета московских меньшевиков в то время писала: "Рабочие и служащие московских газет, оставаясь верными славным заветам и традициям рабочего класса и демократии, считают свободу печати элементарнейшим правом демократического государства, одним из основных завоеваний революции". Неслучайно поэтому руководство московских печатников не смирилось с создавшимся положением и тогда, когда первый кризис Советского правительства, казалось бы, близился к завершению. Оно по-прежнему настаивало на том, что именем рабочих "совершается величайший и позорнейший в истории обман", "отнимаются у русского народа… завоеванные им кровавыми жертвами политические свободы". Победу большевиков руководители московских печатников склонны были объяснять слабостью "самого рабочего движения, оторванностью верхушек его [организаций] от гущи рабочих масс, отсутствием традиций классового рабочего движения". Печатники продолжали настаивать, что поддержка прочими профсоюзами большевиков "в корне подрывает дальнейшее развитие профессионального движения". По их мнению, вера рабочих в большевизм уходила корнями в традиционную для России веру в добрую власть.

Непросто после Октября 1917 г. складывалась ситуация и во Всероссийском исполнительном комитете союза служащих и рабочих на водных путях. Она в значительной мере повторяла ситуацию в Исполкоме союза железнодорожников. Ее анализ многое проясняет в действиях и других профессиональных союзов, попытавшихся занять нейтральную позицию. 7 ноября 1917 г. состоялось первое его заседание после победы большевистской революции. Оно было посвящено исключительно последним политическим событиям. На этом заседании было одобрено воззвание "Всем окружным комитетам, делегатским съездам и советам и районным комитетам". В нем говорилось о том трагическом положении, в котором, по мнению Исполкома союза водников, оказалась страна. Руководство союза видело две причины сложившегося положения. Во-первых, речь шла о безответственной тактике "вождей петроградского большевизма", поднявших часть рабочих и солдат на мятеж за две недели до созыва Учредительного собрания за спиной большинства полномочных органов революционной демократии и социалистических партий. Во-вторых, столь же критически говорилось и о непримиримой позиции, занятой Комитетом спасения Родины и Революции.

Свои взгляды на будущее развитие революции водники готовы были отстаивать всеми имеющимися в их распоряжении средствами, включая самые действенные. В резолюции союза было заявлено: "если борющиеся стороны, забывая долг перед Родиной и Революцией", не прекратят гражданской войны, не проявят уступчивости для создания однородной социалистической власти", то Виквод "призовет всю революционную демократию на водных путях, всех рабочих и служащих к прекращению работ, чтобы вслед за ж[елезно] д[орожной] забастовкой последовала забастовка и на водных путях". В то же время, и это следует подчеркнуть, в документе выражалась уверенность в том, что на практике "до крайней меры дело не дойдет". Более того, центральный орган союза водников предостерег местные организации от вполне вероятных в те напряженные дни самочинных выступлений. В резолюции от 7 ноября в связи с этим специально разъяснялось: "До призыва Всероссийского комитета [союза служащих и рабочих на водных путях] к организованной забастовке вместе с ж[елезно] д[орожниками] работы на местах не должны прекращаться ни на секунду, рабочие и служащие должны работать со всем напряжением энергии. Всякое неорганизованное прекращение работ до призыва Комитета необходимо считать сепаратным выступлением, увеличивающим анархию и гибельным для страны и революции".

Понятно, что самостоятельность союза водников мало кому могла оказаться по вкусу. Точно так же, как и в случае с Викжелем, союз служащих и рабочих водного транспорта из-за своей буферной позиции оказался перед реальной угрозой раскола. Линия его Исполкома вызвала неудовольствие, как справа, так и слева. Что касается большевиков, то принимаемые водниками в этот период решения были расценены ими как нацеленные на саботаж советской власти. В связи с этим было заведено отдельное уголовное производство, направленное на выяснение характера деятельности Виквода. Жесткую позицию по отношению к руководству союза водников заняла и антибольшевистская оппозиция, подтверждением чему служит состоявшееся в дни кризиса общее собрание служащих Управления внутренних водных путей. Собрание заявило о своей готовности перехватить у Виквода инициативу в проведении акций протеста против захвата власти большевиками. Было решено: "Занятия во всех отделах и частях Управления прекратить". Исключение делалось только для тех административных подразделений, "работа коих непосредственно связана с обороной и продовольствием". Для руководства бастующими создавался Стачечный комитет. Подобные демарши не могли не сказаться на позиции, занимаемой Викводом по отношению к большевикам, заставляли его ужесточать свои претензии к новому руководству страны, в результате чего поле возможного компромисса с властью все более и более сокращалось.

Наконец, с позиций создания однородной социалистической власти в октябрьские дни высказывались некоторые низовые советы. Именно в этом направлении развивалась обстановка в крупнейшем рабочем центре — Туле. 30 октября здесь проходило заседание городского Совета нового (третьего) созыва. С докладом о питерских и московских событиях на нем выступило несколько человек: от большевиков — Каминский, от эсеров и меньшевиков — Арватов и Ахматов. На голосование было вынесено две резолюции — большевистская и объединенная резолюция оппозиции. Голосование пришлось проводить поименно. Каждый член Совета при вызове его фамилии должен был встать и с места выкрикнуть, какую резолюцию он поддерживает.

Перед самим голосованием случился неожиданный инцидент. С заявлением перед собравшимися выступил большевик Веприев, заявивший, что он и еще часть большевиков, ввиду расхождения с позицией фракции по вопросу о переходе власти в руки Советов, будут голосовать против большевистской резолюции. По свидетельству очевидцев, его заявление "вызвало большой шум и аплодисменты" со стороны правой части аудитории. В результате большинством в 147 голосов, против 109 при 8 воздержавшихся резолюция большевиков оказалась провалена. Принята была другая резолюция, та, которую сообща внесли меньшевики и эсеры. В ней значилось:

"Фракции [Тульского Совета] обращаются к обоим лагерям революционной демократии с решительным требованием найти путь соглашения во имя создания однородной демократической власти, способной дать отпор контрреволюции, коалиции имущественных классов. Фракции обращаются к обоим лагерям демократии с решительным требованием восстановить единый революционный фронт, чтобы революция не захлебнулась в крови солдат, рабочих и крестьян".

Следует иметь в виду, что на том же заседании тот же самый состав депутатов при решении следующего вопроса, в региональном масштабе, пожалуй, еще более важного, о переизбрании своего Президиума, поддержал уже не правых, а большевиков, которые в результате этого в новом составе Президиума сформировали самую внушительную группу, причем новым председателем Совета стал большевик Кауль. Тем самым, произошедшее на заседании Тульского совета не может быть интерпретировано как несогласие с большевистским восстанием в Петрограде. Речь идет о другом — о распространенном в те дни стремлении рядовых участников событий к компромиссу, к стабилизации народной власти, залогом чего, по мнению многих, и должно было стать создание правительства из представителей всех партий, стоящих на позициях "демократии и социализма".

Широта и синхронность возникновения лозунга "однородного социалистического правительства" заставляет предположить, что рабочие пришли к нему во многом самостоятельно, опираясь не только на агитацию отдельных левых течений в меньшевистской партии, но и на собственный опыт. Не считаться с этим для большевиков было бы чистым самоубийством. Выбор, сделанный ими, был предсказуем. Когда договориться с представителями политической элиты на предмет будущего устройства власти им не удалось, большевики вновь, как не раз бывало в истории партии и прежде, предприняли обходной маневр и попытались договориться непосредственно с рабочими массами за спиной лидеров других социалистических партий. Реализуя свою тактическую установку, Ленин 4 ноября выступил с докладом на заседании рабочей секции Петросовета. В ней содержалось немало лестных, явно завышенных оценок как самого пролетариата, так и его вклада в революцию. Но главное — Ленин со всей определенностью поддержал претензии рабочих в области управления, рабочего контроля и передела собственности. "Легко издать декрет об отмене частной собственности, но провести его в жизнь должны и могут только сами рабочие", — этих слов от Ленина ждали, и они были им произнесены.

Линия компромисса и возможной коалиции тем самым была очерчена предельно конкретно: рабочие поддерживают претензии большевиков на государственную власть, а большевики поддерживают притязании рабочих непосредственно на уровне предприятий. При этом большевики не переставали подчеркивать, что отныне пролетариат — господствующий класс, что должно было психологически склонить рабочих поддержать новое, "свое" правительство. Как признает П. Гарви, ленинский поворот дал свои результаты, и позиция рабочих, а также их организаций по вопросу о коалиционной власти начинает смягчаться. Особенно ярко, по его словам, перемена в политической ориентации профсоюзов зафиксирована в резолюции ПСПС от 9 ноября, принятой по докладу Ленина. В ней о создании однородной социалистической власти не произносилось уже ни единого слова.

Претерпела существенные изменения и позиция фабрично-заводских комитетов, о чем свидетельствует дискуссия по вопросу о текущем моменте, состоявшаяся на проходившей 15–16 ноября 1917 г. V городской конференции фабзавкомов Петрограда. Подробные разъяснения новой позиции по вопросу о коалиции содержались, например, в докладе члена ЦС ФЗК Н.А. Скрыпника: "Рабочий класс, шаг за шагом, борясь, идет к своему идеалу, — начал он свое заявление по вопросу о коалиции. — Социализм не творится сразу, он создается постепенной перестройкой всей экономической и политической жизни. Мы вступили в первый период этой перестройки. Нам придется провести целый ряд мер, как, например, контроль над производством и распределением и др. Перед нами стоит целый ряд задач. Мы вступили в полосу массовой борьбы. Это не социализм, но это первый шаг, путь к социализму. Рабочий класс победил. И теперь нам говорят, что нужно согласиться, нужен единый фронт. Да, мы согласны. Но объединения нужны такие, которые способны работать. Но народные социалисты, социалисты] революционеры] оборонцы и с[оциал].-д[емократы] меньшевики — разве они отказались от коалиции с буржуазией? Нет, — мы согласимся с оборонцами, оборонцы с н[ародными] социалистами], а н[ародные] социалисты] с конституционными] демократами], которые являются врагами революции. Необходимо великодушие, но пусть оно не влечет к примирению с буржуазией. Единый социалистический фронт означает отказ от завоеваний революции. Когда нас со всех сторон оплетают соглашательством, мы должны стать твердо на непримиримую позицию. Никаких соглашений с буржуазией. Наша основа — вся власть в руках советов рабочих и солдатских депутатов".

Вслед за своим лидером с осуждением тактики коалиции выступали и рядовые участники конференции. Вот как объяснял невозможность примирения с соглашателями делегат Шатов: "Вопрос о текущем моменте никогда не стоял так серьезно. Много говорили о социализме. Быть на словах революционером легко, но лишь на деле, при проведении социализма в жизнь, мы видим настоящую физиономию революционера. Когда 25 Октября народ восстал, образовалось два лагеря — лагерь контрреволюции и революции. По одной стороне, слева, оказались большевики и анархо-синдикалисты, а справа левые эсеры и другие". Понятно, что никакого компромисса с отступниками, по мнению рабочих, быть не могло. Несколько иначе, но в целом с тех же позиций разъяснял выбор, сделанный фабзавкомами в период кризиса, представитель Московско-Заставского района Осипов: "Прежде всего, говоря о соглашении, мы должны сказать, на какой платформе оно произойдет. Мы боролись за три лозунга: мир, землю и [рабочий] контроль. Если окажется, что есть еще какой-нибудь путь к заключению мира, мы его примем, но мы видели, что такого пути у меньшевиков и эсеров нет. Все время были они у власти, и мы видели, что они не хотят дать землю крестьянам. Так же и с контролем. Не взять его в свои руки — значит, поставить революцию в опасность". Некоторые наиболее горячие головы, такие как участник конференции Давидсон, предлагали в итоговой резолюции по вопросу о коалиции осудить не только соглашательские партии, но и вынести порицание вышедшим в отставку народным комиссарам и не доверять им в будущем ответственных должностей. В заключительном слове Скрыпник обобщил состоявшийся обмен мнениями предельно конкретно: "Мы, — указал он, — признаем такую коалицию, которая создается снизу".

Значение и результаты первого кризиса советской власти трудно переоценить. Большевики удержались у власти. Тем не менее они почувствовали необходимость некоторой корректировки курса. Уступки должны были идти по линии отказа от крайнего политического радикализма. И пусть эти уступки на практике оказались не столь значительны, как того требовал Викжель, главные требования профсоюзов оказались выполнены: однопартийная диктатура в ноябре-декабре 1917 г. в России не возникла. Что же касается самих рабочих организаций, то они фактически получали карт-бланш на расширение своего вмешательства в экономику как в центре, через государственные органы, так и непосредственно на уровне предприятий.

Рабочие получили реальную возможность упрочить свои политические позиции, влиять на правительственный курс. Интересно, например, отметить, что первоначально на II съезде Советов декрет о рабочем контроле принят не был. Его принятие 14 ноября 1917 г. и хронологически, и содержательно имеет прямую связь с позицией рабочих, занятой ими в октябрьские дни. Более того, принятие положения о рабочем контроле от 14 ноября последовало только после того, как правительство покинули несколько "мягких большевиков", — эти люди и в октябрьские дни, и потом были в числе тех сил внутри большевистской партии, которые наиболее активно выступали против рабочего контроля и вообще самоуправства рабочих организаций в экономической сфере. Можно вспомнить и другие декреты, принятые в этот период центральной властью. В основном они были направлены на завоевание симпатий рабочих, а воздействие на экономику имели очень незначительное. Но и это еще не все, — после революции рабочие организации получают возможность самостоятельно вырабатывать проекты декретов, которые потом обретали юридическую силу. Вспомним наиболее яркий пример — декрет от 2 декабря о создании ВСНХ, который фактически был подготовлен б недрах центрального аппарата ЦС ФЗК Петрограда.

Но и для большевиков найденный компромисс, конечно же, отнюдь не выглядел капитуляцией. Из кризиса новый режим вышел, заметно усилившись. Достаточно отметить, что процесс большевизации различных рабочих организаций, приведший РСДРП (б) к власти, продолжился и после Октября, а возможно, и ускорился, получив своего рода "второе дыхание". По признанию видного рабочего-меньшевика Г.Б. Струмилло, в первые недели после Октября рабочие приветствовали большевиков крайне горячо. Представителям же прочих партий выступать в это время было небезопасно. Их освистывали, прерывали криками: корниловцы, гвоздевцы, изменники. При упорстве выступавших дело могло завершиться и того печальнее — "физическим воздействием".

Протестные настроения в рабочей среде в 1918 году

После урегулирования конфликта с Викжелем, связанного с выдвигавшимся в те дни лозунгом однородного социалистического правительства, происходит определенная стабилизация отношений между Советским государством и рабочими. Однако уже начало 1918 г. становится временем нового подъема протестных настроений в рабочей среде. Первые серьезные трения между рабочими и государством в это время возникают в период эпопеи, связанной с Учредительным собранием. В подавляющем большинстве рабочие поддержали позицию, занятую по отношению к Учредительному собранию большевиками и левыми эсерами, либо, во всяком случае, остались равнодушными к его разгону. Вместе с тем были и такие группы рабочего класса, которые не только вышли на демонстрации 5 и 9 января 1918 г. в поддержку идеи всенародного гражданского представительства, но и готовы были к более решительным действиям по его защите. В.М. Чернов вспоминает, например, приглашение рабочих Семянниковского завода перенести дальнейшие заседания Учредительного собрания в его стены. Предполагалось, что при этом последует демонстративное заявление о том, что Учредительное собрание не признает за Совнаркомом право на роспуск и отдает себя под защиту пролетарского Петрограда.

Аналогичные по природе и накалу события в тот момент происходили не только в столичных городах. Так, использовали разгон Учредительного собрания в целях подрыва большевистского господства в Прикамье правые социалисты Ижевска и Воткинска. В Ижевске, например, ими были устроены митинги, где шли беседы о случившемся в столице. На них с докладами выступали члены Учредительного собрания, рабочие завода эсер В.И. Бузанов и меньшевик Астраханцев. Хотя общей ситуации в Ижевске социалистической оппозиции в то время переломить еще не удалось, рабочие слушали доклады лидеров оппозиции с большим сочувствием и выносили резолюции протеста. В Воткинске в эсеровской газете "Искра" о петроградских событиях была помещена специальная статья. В ней подчеркивалось, что расстрелы в Петрограде направлялись самодержцами из Смольного.

Массовые акции протеста оппозиция предприняла во многих рабочих центрах. Но наиболее драматично ситуация развивалась в те дни, пожалуй, в другом городе оружейников — Туле, где властям пришлось столкнуться с серьезной угрозой сопротивления со стороны железнодорожников. В своем воззвании железнодорожники писали: "Лгут и совершают величайшее преступление те люди, которые говорят вам, будто у нас происходит классовая война и что во имя этой войны можно убивать и арестовывать людей. Расстреливают уже не буржуев, не капиталистов, а нас, рабочих и крестьян. Мы уже убиваем друг друга, товарищи и граждане. Это — не классовая война. Это — поголовное истребление".

Вместе с тем многие конфликты января 1918 г. не были отголоском, эхом разгона Учредительного собрания. Постепенно на развитие протестного движения рабочих начинали влиять и другие причины. Так, среди конфликтов этого времени можно назвать вспышку недовольства рабочих акционерного общества Нечаева — Мальцева в городе Гусь-Хрустальный Владимирской губернии. На своем общем собрании, проходившем 11 января, они выразили недоверие политике новой власти. Специально на это собрание рабочих из Москвы прибыли члены прежней администрации предприятия, приветливо встреченные рабочими. Собранием постанавливалось упразднить Советы и подчиняться только старому (еще дореволюционному) правлению. Было принято соглашение о дальнейшем ведении дел на заводе, согласно которому устанавливался принцип невмешательства со стороны рабочих организаций в работу правления. Как говорилось в Бюллетене Центросвязи от 31 января 1918 г., "возбуждение рабочей массы против Советов было так велико, что правление сочло необходимым взять рабочие организации под свою защиту. Несмотря на это, при столкновении возбужденных рабочих с красногвардейцами не обошлось без кровопролития".

Определенный подъем массовых выступлений рабочих, причем преимущественно в Петрограде, проходится на вторую половину февраля. Его непосредственной причиной историки называют успешное германское наступление, последовавшее после демарша Троцкого на Брестских переговорах. В эти дни после полученных известий о ситуации на фронте паника охватила столицу. Поползли зловещие слухи, усиленные предстоящей эвакуацией правительства. Властям практически никто не желал верить, в том числе и рабочие. После взятия немцами Пскова на заводах стали звучать требования о выдаче жалованья за месяц и более вперед. Так, "Известия" в те дни сообщали о том, что некоторые рабочие требовали выдать им зарплату за 36 недель вперед. Причем в ряде случаев Совет коммуны Петрограда шел этим требованиям навстречу. Многие стремились покинуть обреченный, как тогда представлялось, город. Часто волнения в рабочей среде провоцировались действиями самих властей, не сумевших должным образом организовать работу по эвакуации предприятий, рабочих, а также их семей в глубинные районы страны, что подпитывало слухи о предательстве. Февральское обострение рабочего активизма имело скоротечный и локальный характер, мало отразившись на общей динамике массовых выступлений рабочих в целом по стране. Вместе с тем лозунги, связанные с осуждением Брестского мира, становятся с этого времени чуть ли не центральными во всех выступлениях организованной оппозиции в рабочих аудиториях.

В дальнейшем, в марте — апреле, рост протестных выступлений рабочих приобрел более динамичный и устойчивый характер. Так, мощный взрыв недовольства в середине апреля произошел на заводе братьев Бромлей, который, как не без плохо скрываемого торжества писала газета московских меньшевиков "Вперед", издавна слыл твердыней большевизма. Рабочие-бромлеевцы протестовали против экономической политики правительства, и, как с тревогой отмечалось в официальных документах тех дней, среди них "с каждым днем" росло "сильное контрреволюционное движение". Апрель стал месяцем, когда вновь напомнила о себе Тула, где бастовали рабочие крупнейших в городе Оружейного и Патронного заводов, а также железнодорожники. Еще раньше, в середине марта 1918 г., властям пришлось столкнуться с оппозиционными настроениями железнодорожников города Коврова Владимирской губернии. На своем собрании 12 марта 1918 г. они потребовали перевыборов в Совет. Последовавший за этим арест одного из участников собрания спровоцировал в городе массовую демонстрацию железнодорожников, которую властям пришлось разгонять при помощи оружия. Широкие протестные настроения в это время затронули и другие отряды рабочих. Свое недовольство сложившимся в стране положением, высказывали, например, печатники. В ряде городов, в частности в Ярославле, вспыхивали забастовки печатников. Следует отметить, что выступления печатников часто приобретали ярко выраженный политический характер. Причиной этому было то, что нажим большевиков на оппозиционную печать существенно ослаблял их самостоятельные профессиональные организации и увеличивал безработицу среди всех профессий печатного дела. Печатники выражали свой протест против роста безработицы, а также политики национализации типографий. Как писала об этом газета "Дело народа", "связь между большевистским режимом и безработицей в такой степени ясна, что у печатников большевизм потерял всякую почву". И хотя на самом деле часто речь шла не о большевизме как таковом, а о бюрократическом перерождении режима, сама тенденция развития умонастроений рабочих-печатников весьма показательна.

Некоторая скрытая нервозность продолжала сохраняться и в "колыбели революции" — Петрограде. Рабочие были недовольны перебоями с выплатами зарплаты. По сообщению Жукова с завода Речкина, на их предприятии в марте 1918 г. начались перебои с зарплатой. Когда рабочие попытались получить заработанные деньги, ответ был краток: "Обратитесь в "Учредиловку", вы за нее голосовали, пусть она вам и платит". По сообщению Абрамова с Невского судостроительного завода, остро стоял вопрос об эвакуации. Не хватало вагонов. Это вело к волнениям среди рабочих, пытавшихся вывезти хотя бы семьи. Однако все попытки оппозиции использовать вялотекущий протест в рабочей среде в этот период плодов не приносили.Рабочие внимательно слушали оппозицию, но тем не менее с их стороны какой-либо "готовности к выступлению не обнаруживалось", сообщал, к примеру, представитель Городской электростанции. И такая картина, как замечает С.В. Яров, была в марте — апреле 1918 г. типичной.

Но настоящий накат протестных выступлений рабочих, в том числе стачек, на подконтрольных большевикам территориях начинается с мая 1918 г. Своим размахом рабочий протест этого времени намного превзошел все те отдельные выступления рабочих, которые вызывали озабоченность властей в предшествующие несколько месяцев. Знаковым событием, своеобразным предупреждениям властям в те дни становятся колпинские события. По оценке историков Г. А. Бордюгова и В.А. Козлова, сценарий того, что произошло в Колпино, со всей наглядностью продемонстрировал, как вскоре станут развиваться события по всем городам России.

Ситуация в Колпино развивалась следующим образом. Еще 7 мая в городе начали ощущаться перебои с продовольствием. По решению властей все имевшиеся в городе запасы продуктов были свезены со всех магазинов в один ларек. В день начала беспорядков, 9 мая, отпускать хлеб по каким-то причинам начали с часовым опозданием. Домохозяйки, стоявшие в очередях, заволновались. Администрация лавок объясняла, что все запасы ими переданы, а новых поступлений в эти два дня не было. Тогда женщины начали требовать председателя продовольственной управы, но того не оказалось. К 11 часам большие толпы народа стали собираться на городской площади, появившиеся отряды красногвардейцев пытались разогнать разъяренных женщин. В этот момент произошел инцидент, направивший развитие событий в трагическое русло. Группа негодующих женщин направилась к пожарному депо. Они намеревались дать сигнал всеобщей тревоги, но встретили самый суровый отпор со стороны красногвардейцев, врезавшихся в толпу и ударами прикладов ставших разгонять ее. После этого властями для наведения порядка было применено оружие, среди рабочих появились жертвы.

Колпинские события эхом отозвались по всей стране. В Москве, Нижнем Новгороде, Ярославле рабочие выражали свой протест. Рыбинские железнодорожники прислали движению уполномоченных Петрограда специальную резолюцию, в которой высказали негодование по поводу произошедшего и потребовали передачи власти в руки объединенной демократии. Но особенно бурно колпинские события были встречены все же в Северной столице. Уже 10 мая забурлил традиционно оппозиционный по отношению к власти Обуховский завод. На нем состоялся большой общезаводской митинг. Поводом к его проведению послужило прибытие делегации рабочих Ижорского завода. Посланцы колпинских рабочих сообщили обуховцам о произошедшей драме. Обуховцы решили поддержать рабочих Ижорского завода и сформировали делегацию в составе 20 человек для установления связей с другими рабочими Петрограда. В тот же день под воздействием Колпинской и Обуховской делегаций мощный митинг прошел на Путиловском заводе.

На следующий день, 11 мая, беспорядки в Петрограде приобрели еще больший размах. В этот день выступления рабочих шли на Русско-Балтийском заводе, на заводе "Сименс-Шуккерт", "Арсенале". По сообщению оппозиционной прессы, "серия митингов, начавшихся в связи с голодом и репрессиями", перекинулась и на другие заводы. На них повсеместно принимались "резолюции, направленные против большевистской политики". Так, на заводе Речкина рабочий митинг постановил: "Правительство, расстрелявшее рабочих, носит имя рабочего правительства. Мы призываем всех рабочих потребовать от большевистской власти снять с себя наше имя, которым оно прикрывается". В последующие несколько дней волна протестов поднялась еще выше. К акциям протеста подключились рабочие Карточной фабрики, Гильзового, Охтинского и других предприятий.

Особенно бурно проходил двухтысячный митинг на Семянниковском заводе. Такой характер ему придала делегация Обуховского завода, доклад которой о событиях в Колпино вызвал взрыв негодования против большевистских властей. Попытавшемуся выступить после обуховцев большевику Лисовскому долго не давали говорить. Лишь настойчивые уговоры меньшевиков возымели действие, и его наконец стали слушать. Но когда Лисовский заявил, что "если во имя социализма придется расстреливать, то советская власть будет расстреливать и впредь", его вновь заставили замолчать. Часть наиболее разгоряченных рабочих бросилась к оратору с явно угрожающими намерениями. Правда, другая часть собрания не позволила учинить расправу. Была немедленно сформирована группа примерно в 40 человек, которая стала на защиту Лисовского от сильно возбужденной толпы. Митинг закончился требованиями увеличить хлебный паек, немедленно созвать Учредительное собрание, установить рабочий контроль над всеми правительственными учреждениями, переизбрать Петросовет, распустить наемную армию и заменить ее всеобщим вооружением рабочих.

14 мая в 8 часов 30 минут с Николаевского вокзала в Колпино отправился поезд с делегацией рабочих петроградских заводов, направлявшейся на похороны жертв расстрела. По сообщению газет, в нее входили представители Путиловской верфи, Старого завода, Патронного, "Арсенала", "Сименс-Шуккерта", Вагоностроительного завода, Акционерного общества "Зигель", "Артур Коппеля", Русско-Балтийского, Обуховского, фабрики Богданова, от главных вагоностроительных мастерских Николаевской железной дороги, Гильзового, Общества 86 года, Чрезвычайного собрания уполномоченных фабрик и заводов, ряда крупных государственных типографий и экспедиций, Невской писчебумажной фабрики, главных мастерских Северо-Западной железной дороги, Монетного двора и представители партии с.-р., местные представители колпинского завода и партийных организаций. Власти пытались предотвратить превращение похорон в политическую акцию, ее представители всячески старались избежать участия в траурной процессии. Исполком Колпинского совета предупредил организаторов о возможных последствиях в случае нарушения порядка шествия. Тем не менее в похоронах приняло участие более тысячи участников. По мере следования к процессии присоединялись все новые и новые участники. На протяжении всего шествия от церкви, в которой отпевали убитого, до кладбища манифестанты пели революционные песни, играл колпинский рабочий оркестр. Организация колпинских эсеров и представители некоторых петроградских заводов шли со своими знаменами. На кладбище число участников похорон еще более возросло. Над собравшимися звучали речи, которые "носили резко оппозиционный характер". На могилу погибшего лёг венок с много говорящей надписью — "Жертвам голодных — погибшим от сытой власти".

Примерно в те же дни, что и в Колпино, беспорядки на почве голода произошли в другом пригороде Петрограда — Сестрорецке. Там, правда, обошлось без кровавых жертв, но пострадавшие были: неуправляемая толпа избила нескольких членов местного Совета и служащих продовольственного отдела. За учиненные бесчинства под арестом оказалось несколько человек. Их обвиняли в непосредственном участии в избиении советских работников. Рабочая масса оказалась этим взбудоражена еще больше, поскольку, по ее убеждению, против арестованных конкретных улик не было. Толпа настаивала на освобождении "невиновных". Производивший аресты начальник отделения по охране внутреннего порядка Сестрорецкого совета это требование выполнять отказался, а вскоре были произведены новые аресты. Но теперь арестовывали уже не участников, а "подстрекателей-контрреволюционеров".

Ночью все арестованные, а с ними и 1300 хранящихся на заводе винтовок, были переправлены в Петроград. Из остававшихся на заводе 1000 еще не законченных винтовок были вынуты затворы и забраны в штаб местной части Красной армии. Но предпринятые властями меры не сняли напряжения. Рабочие Сестрорецка объявили забастовку. На собраниях и митингах они вновь и вновь требовали выпустить на свободу своих арестованных товарищей. Обещание председателя Революционного трибунала освободить тех, кто непосредственного участия в погромах не принимал, рабочих не удовлетворило, и они продолжали настаивать на немедленном освобождении всех задержанных, а также на создании следственной комиссии по расследованию произошедших событий. Вместе с этим рабочие выразили недоверие Сестрорецкому совету и постановили отозвать не оправдавших их доверие депутатов.

В середине и последних числах мая повторились выступления на Путиловском заводе. О событиях этого времени много и подробно писала газета М. Горького, протестовавшая против ограничения демократических свобод большевиками. По сообщениям газеты, одним из основных лозунгов этого времени становятся требования пересмотреть продовольственную политику Советского государства, предотвратить голод. Так, на состоявшемся 28 мая 1918 г. общезаводском собрании рабочие-путиловцы по этому вопросу приняли специальную резолюцию. В ней говорилось: "Требуется свободный ввоз продуктов без ограничения, устранение мероприятий Советской власти, направленных к этому ограничению, свободный въезд и выезд из Петрограда, уравнение пайка с красногвардейцами и т. д.". Близкую по духу резолюцию приняли и рабочие Гутуевской судостроительной верфи.

В тот же день приостановили на полдня работу рабочие фабрики Паля. На общезаводском митинге ими была выбрана делегация в 50 человек. В ее задачу входило осведомление рабочих остальных предприятий Петрограда о выдвигаемых рабочими фабрики требованиях. Среди них были такие, как: 1) изменение продовольственной политики; 2) отмена смертной казни; 3) снятие ограничений с политических свобод; 4) созыв Учредительного собрания. Одновременно рабочие фабрики Паля агитировали за стачку, поскольку иного выхода, по их мнению, не было. По сообщениям новожизненцев, призыв к забастовке быстро перекинулся и на другие предприятия города. Его поддержали рабочие Семянниковского завода, фабрик Торнтон и Варгунина, на которых в тот момент выбирались делегаты для отправки их в Москву. Агитация за стачку велась и в других районах города.

Драматично события 28 мая 1918 г. разворачивались на фабрике Торнтон. На общезаводском собрании некоторые рабочие этого завода потребовали уничтожить советское знамя фабрики. Чтобы утихомирить вышедшую из берегов толпу, присутствовавший на собрании член Петроградского совета левый эсер Медовиков выхватил револьвер. Но наседавшая толпа сумела разоружить его и удалить с фабрики. В ответ на это на фабрику были вызваны 60 красногвардейцев. Рабочие бросились было за помощью к матросам стоящей поблизости на Неве минной флотилии, но собрание было рассеяно. Весь день 29 мая красногвардейцы проводили аресты. Среди задержанных оказался и рабочий, выбивший пистолет из рук Медовикова.

По сообщению газеты "Новая жизнь", в последние дни мая акции протеста, вплоть до замедления работ и полной их приостановки, наблюдались на Александровском механическом заводе, в Главных вагонных мастерских Николаевской железной дороги, на фабрике Масквела. Постановили примкнуть к стачке рабочие фабрики Варгунина. На Невском судостроительном заводе голоса о стачке поначалу разделились. Но "стоило появиться стачечницам-женщинам фабрики Масквел, Торнтона и других с упреками, что вот, дескать, женщины бастуют, а мужчины не хотят их поддержать, как колебание исчезло, и весь завод встал".

С начала июня 1918 г. стачечная борьба в Петрограде постепенно идет на убыль, но выступления рабочих против большевистского режима тем не менее продолжаются. Так, в середине июня неспокойно было на Обуховском заводе. Прошла забастовка протеста железнодорожников станции Тихвин Николаевской железной дороги. Комиссару путей сообщения Северного района Заблоцкому пришлось в срочном порядке обратиться к ним с воззванием. В нем указывалось, что забастовка такого крупного железнодорожного узла, как Тихвин, тяжело отразится на деле продовольственного снабжения всей России, ибо через этот пункт следуют поезда на Мурманск, Москву и на Восточный фронт.

Последний всплеск массового недовольства питерских рабочих в 1918 г. приходится на конец июня — начало июля 1918 г., когда организованная оппозиция попыталась инициировать общегородскую стачку. По агентурным данным ВЧК, оппозиция рассчитывала на поддержку не менее чем 100 тыс. человек и вела активную подготовительную работу. Власти также не бездействовали, проведя превентивные аресты среди организаторов забастовки и наставительные беседы с рабочими. Были предприняты и другие меры, призванные обезопасить город от возможных последствий срыва производственных циклов и железнодорожного сообщения. Все, кто с тревогой, а кто с надеждой, ждали дня начала стачки. Но когда 2 июля наконец наступило, стало очевидно, что расчеты оппозиции не оправдались.

Хотя в листовке о результатах забастовки ее лидеры заявляли, что в стачке приняло участие 20 тыс. человек, это было сильным преувеличением. Реально в забастовке участвовало в 2–3 раза меньше рабочих. В том же воззвании организаторам выступления пришлось признаться: "Советская власть торжествует победу над рабочим классом. Забастовка против нее не удалась". Объективно обстановка в городе складывалась совершенно иначе, чем на то рассчитывала оппозиция. Трамвайное сообщение прервано не было. На некоторых трамваях красовались плакаты с надписями "Да здравствует Советская власть" и "Мы, рабочие, работаем, а белогвардейцы бастуют". Аналогичный плакат с красноречивым дополнением был вывешен и на воротах Дома предварительного заключения: "Мы, рабочие и служащие, работаем. Вы, белогвардейцы, бастуете. Здесь для белогвардейцев места есть. ДПЗ".

Работало подавляющее большинство фабрик и заводов города. Бастовало всего несколько предприятий, среди них такие, как Обуховский завод, фабрики Паль и Масквел. Бастовали рабочие экспедиции заготовления государственных бумаг. Колебались рабочие фабрики Торнтон. После обеденного перерыва некоторые из них все же решились на работу не выходить. Неустойчивые настроения наблюдались на Путиловском заводе, но в большинстве мастерских завода работы производились. Под впечатлением прохладного отношения к стачке со стороны путиловцев заколебались и приступили к работе рабочие завода Тильманс, накануне вроде бы принявшие решение примкнуть к стачке. Условно был решен вопрос о присоединении к стачке на фабрике Варгунина. Как вынуждены были признать сами лидеры оппозиции, забастовка была осуществлена "лишь на единичных заводах… и притом не на крупных". Провал общегородской стачки стал неприятным ударом по оппозиции и заставил некоторых ее деятелей перейти на позиции более активной борьбы с большевиками. Однако в целом обстановка в рабочих кварталах города постепенно нормализуется.

Беспорядки и волна стачек прокатились также и по другим регионам страны. На почве голода, безработицы, недовольства урезанием своих прав забастовки прошли в большинстве городов ЦПР: Клину, Коломне, Калуге, Орехово-Зуеве, Твери. Рабочий класс промышленного Центра России был по своей природе архаичен, формы его протеста были ближе к традиционным формам прежней, аграрной эпохи. Отсюда их меньшая организованность, большая разрушительность. В условиях начинавшейся гражданской войны это было особенно опасно. Опасно еще и потому, что наибольшую активность проявляли металлисты, непосредственно связанные с оборонным комплексом страны. В свое время, после выхода России из Первой мировой войны и начала конверсии, металлисты пострадали особенно ощутимо. К тому же государство поторопилось переложить ответственность за осуществление демобилизации производства на органы рабочего самоуправления рабочих-металлистов. Теперь это сказывалось в полной мере в росте среди них протестных выступлений.

Одним из важнейших очагов протестных выступлений в промышленном центре России становится Москва. Здесь выступления рабочих не приобретают такого всеобщего характера, как в Петрограде, но они особенно тревожили большевистское руководство, поскольку столица страны теперь находилась в Москве.

Наибольшим упорством отличалось сопротивление со стороны железнодорожников. Среди них крупные беспорядки, к примеру, имели место в июне 1918 г.; в ходе этих выступлений железнодорожников выдвигались не только экономические, но и чисто политические требования. Несколько позже, 17 июля 1918 г., рабочие Казанской железной дороги провели многочисленное рабочее собрание, на котором вновь выдвигались ультимативные требования властям, причем в случае отказа властей удовлетворить их, рабочие грозили объявлением забастовки. Помимо железнодорожников к акциям протеста присоединились рабочие других профессий. Особую активность в который раз проявили печатники. Так, резко оппозиционную резолюцию приняло проходившее в воскресенье 16 июня общее собрание Союза печатников Москвы. Через несколько дней, 21 июня, ту же позицию заняло собрание уполномоченных рабочих печатного дела..

Возникали трудовые конфликты и протесты и на других предприятиях столицы. Так, в середине мая 1918 г. прошел митинг на фабрике "Богатырь". Собравшимися была принята резкая резолюция. В ней рабочие отказывали народным комиссарам в праве считаться избранниками и защитниками интересов рабочего класса, протестовали против продовольственной политики Совнаркома. Кроме того, в связи с колпинскими событиями участники митинга осудили развязанную против рабочих гражданскую войну. Немало московских предприятий бастовало в июне. Волнения были отмечены даже на таких гигантах, как завод Густава Листа.

Другим крупным очагом протестных выступлений весной — летом становится Тула. В июне 1918 г. состоялись забастовки на тульских фабриках Богашева, Копырзина, Лялина. Напряженной обстановка была на крупнейших заводах города: Патронном и Меднопрокатных. Особенно нелегко большевикам приходилось на Оружейном заводе. В случае невыполнения своих требований рабочие угрожали начать 17 июня с 12 часов дня всеобщую забастовку. Для координации действий был создан стачечный комитет. Зримой была угроза, что выступления рабочих пройдут под политическими лозунгами. И хотя постепенно ситуацию в городе удалось нормализовать, время от времени острые конфликты вспыхивали в Туле и в последующее время.

Следующей точкой на карте протестных выступлений весны — лета 1918 г. может быть названа Тверь. Здесь накат протестных выступлений шел по нарастающей. На ряде предприятий города, таких как Дерговская и Морозовская фабрики, начались митинги. Наиболее решительно в эти дни действовал трудовой коллектив тверской фабрики Рождественской мануфактуры П.Б. Берга. На ней с 5 июня была объявлена забастовка, проходившая в основном под политическими лозунгами. На фабрике шли бурные митинги, на которых толпа выкрикивала антиправительственные лозунги. Не внес успокоение в рабочую массу и визит на фабрику комиссара труда Баклаева. В Твери, к счастью, в результате произошедших там событий никаких жертв не было. Но обстановка в городе еще долго оставалась тревожной в силу отказа властей выполнить требования рабочих и запрещения фабрично-заводским организациям производить самостоятельные хлебные закупки.

Неспокойно было в Брянске. Рабочие местных предприятий имели боевое настроение и были готовы не только к политической стачке, но и к бойкоту выборов в Совет. Напряженностью отличалась обстановка в Рыбинске. Здесь недовольство проявляли местные металлисты и железнодорожники. Не редкостью в городе становятся стачки, охватывающие сразу несколько предприятий.

От слов к делу в своих протестах перешли рабочие Клина. "Грандиозный", по определению газеты "Новое дело народа", митинг состоялся здесь 20 июня 1918 г. на Высоковской мануфактуре. На нем присутствовало и несколько большевистских чиновников Клинского совета. Но ни одному из них рабочие не дали использовать полностью все пять минут, предусмотренные регламентом для участников прений. Особенно сильное отторжение вызвало у рабочих выступление комиссара Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией Галкина — "контрреволюционной комиссии", как ее окрестили клинские рабочие. Он пригрозил арестом Новикову, члену делегации петроградских рабочих, прибывших в Клин агитировать за присоединение к движению уполномоченных фабрик и заводов. Рабочая масса от этих слов буквально взорвалась. Двухтысячная толпа ринулась к трибуне, угрожая расправой. Только вмешательство самого Новикова предотвратило неминуемый самосуд. Рабочие заявили о предзабастовочной готовности.

Особой напряженностью отличалась обстановка в Нижегородской губернии. Еще в марте 1918 г. сормовские рабочие потребовали перевыборов местного совета, а в начале мая 1918 г. здесь состоялась однодневная забастовка. Ее причиной стала попытка организовать суд над газетой "Вперед", против чего рабочие категорически возражали. Следующий подъем стачечной борьбы нижегородских рабочих приходится на нюнь 1918 года. Про-тестные выступления этого времени уже далеко вышли за рамки трудовых конфликтов и приняли острый политический характер. Крупные беспорядки произошли, в частности, 9 июня, когда была предпринята попытка провести конференцию уполномоченных Нижегородской и Владимирской губерний. Но и после событий 9 июня ситуация в Нижнем Новгороде и заводских пригородах продолжала оставаться накаленной. На 18 июня в городе была назначена политическая забастовка и демонстрация рабочих. Состоялся общегородской митинг, собравший 8 тыс. человек. В этот же день прошло многолюдное собрание работников Нижегородского порта, на котором присутствовало 20 тыс. человек. Грузчики присоединились к забастовке и постановили разгружать только продовольственные грузы. Повсюду в городе волнения имели яркое антибольшевистское звучание. По некоторым данным, забастовка прокатилась в следующих пунктах: Нижнем Новгороде, Канавине, Сормово, Муроме Растяпино, Кулебаки (19 и 20 июня), Бор.

Стачечная активность социалистами во все времена воспринималась как проявление сознательности пролетариата. Поэтому нарастание стачечной волны весной — летом 1918 г. деятели правосоциалистического лагеря готовы были объяснять осознанием рабочими пагубности большевистской диктатуры. Однако ситуация складывалась более противоречиво. Во-первых, рост рабочего протеста еще не означал падения в рабочей среде позиций большевиков (не забудем о том, что одновременно с антибольшевистскими выступлениями быстро росло количество фабзавкомов и комиссий рабочего контроля). Но и разочарование рабочих в политике большевиков еще не свидетельствовало об их переходе на позиции правых социалистов. Еще меньше протестные настроения среди рабочих в этот период следует трактовать как однозначно свидетельствующие о росте их сознательности. Часто происходило и наоборот. Бедственное положение вовлекало в протестные выступление не только передовых рабочих, но наиболее отсталые, маргинальные слои рабочего класса. Свое выражение это находило в росте бунтарства и погромных настроений среди рабочих. Московские "Известия" в те дни писали, что рабочий класс под гнетом кризиса "экономически распыляется, распадается как класс, теряет свое значение как производитель, и вместе с тем ослабляется его значение как вожака. Вот почему в настоящее время стали возможны такие события…"

Массовый характер в этот период приобретали хищения. Наиболее неблагополучно в этом отношении складывалась ситуация на предприятиях пищевой промышленности. О воровстве на предприятиях текстильной промышленности писала центральная большевистская пресса. Хищения были широко распространены в табачной промышленности. Не редкостью кражи были даже там, где, по убеждению большевиков и прочих социалистов, трудились наиболее сознательные пролетарии — на металлургических и оружейных заводах. Получает распространение практика захвата рабочими предприятий, распродажи ими заводского имущества и готовой продукции с целью перераспределения вырученных средств между собой. Все это, конечно, не может быть причислено к активному сопротивлению власти, но вполне оправданным будет назвать подобные действия скрытой формой протеста рабочих против своего материального положения и перекосов экономической политики.

Нередко случаются и элементарные погромы, в том числе винные. Присоединение рабочего класса к погромным выступлениям случалось и в более ранние месяцы. Так, еще в середине ноября 1917 г. в Камышине Саратовской губернии были разгромлены винные склады, начались бесчинства. По определению В.В. Канищева, весь город представлял собой "пьяное царство". Председатель Камышинского совета попытался нормализовать обстановку в городе и отдал распоряжение вооружить рабочих. Но, получив оружие, они сами отправлялись за водкой и присоединялись к охмелевшей и разгоряченной вседозволенностью толпе. Пьяными оказались и некоторые члены Совета. Случались подобные инциденты и позже, придавая специфические черты отдельным проявлениям рабочего протеста.

Своеобразную окраску носили события 5–6 августа 1918 г. в Ижевске. Здесь причиной всплеска бунтарских настроений стало недовольство зажиточной части городского купечества и крестьянства окрестных деревень. Они протестовали против ограничений свободной торговли. Чтобы обеспечить монополию торговли хлебом, местные власти послали отряд конной милиции на городской рынок разогнать торговок хлебом. Но толпа встретила милиционеров враждебно. Торговки набрасывались на милиционеров, стаскивали их с лошадей и избивали безменами для взвешивания хлеба. В беспорядках активное участие приняли и рабочие Ижевского завода, многие из которых также нельзя отнести к беднейшей части населения.

Вместе с тем, если говорить об основных причинах участия рабочих в погромных выступлениях весны — лета 1918 г., то важнейшей среди них будет все же голод.Так, совершенно оголодавшие железнодорожники станции Бологое решились на то, чтобы отцепить 4 вагона с хлебом, шедших в Петроград. Только вмешательство властей предотвратило самоуправство. Аналогичные настроения "отнять и поделить" продовольствие возникали и в самом Петрограде. Как сообщал представитель Северо-Западной железной дороги Квач, в начале июня 1918 г. железнодорожники решили завернуть поезд с сухарями, направлявшийся русским военнопленным в Германию. По решению общего собрания 1 июня петроградских главных мастерских Северо-Западной железной дороги поезд оставили в Петрограде. Собранием была принята соответствующая резолюция и создан специальный комитет для распределения посылок на месте.

Но нередко стихийные протесты рабочих на почве голода перерастают в настоящие буты. Именно с голодного бунта, если угодно — с бабьего бунта, — начались события в Колпине. Похожим образом события развивались, к примеру, в Рыбинске в начале апреля. Беспорядки повторятся здесь и позже — 29 апреля 1918 г. В этот день все хлебные хвосты, стоявшие у продовольственных лавок города, без всяких видимых причин вдруг снялись с места и двинулись к городскому Совету. Толпа избивала всех проходивших в здание членов исполкома и разоружила 40 красноармейцев караульной команды. На почве голода и недовольства политикой властей 23 мая вспыхнули погромы, переросшие в бунт, в Костроме. В те же дни волнения отмечались в Нижнем Новгороде. Анализируя их, газета "Знамя труда" подчеркивала однотипность развития событий во всех этих случаях: женщины, толпа, избиение советских работников, войска, выстрелы в воздух, военное положение…

О тяжелом положении дел в Рыбинске и расположенном рядом Ярославле писал в де дни печатный орган Наркомпрода. По сообщению газеты "Новая жизнь", известия о произошедших в этих двух городах волнениях в первых числах мая дошли до рабочих Твери и серьезно осложнили обстановку в этом городе. По ее сведениям, беспорядки, начавшиеся в Твери на почве продовольственного кризиса, быстро переросли в политические. Другая, уже официальная, газета писала о "голодных беспорядках", учиненных безработными рабочими в Смоленске. На этот раз в подстрекатели были записаны не меньшевики и эсеры, а местные анархисты. Погромом окончились беспорядки, возникшие на почве голода в начале мая в Павловом Посаде Московской губернии.

Наиболее взрывоопасной обстановка была в тех городах, которые располагались в непроизводящих губерниях. Здесь подвоз хлеба осуществлялся издалека, и власти не всегда поспевали доставить его вовремя. Если брать города европейского центра России, то особо бедственно дела с продовольствием обстояли в текстильном крае. Здесь весной — летом 1918 г. проходит целая серия столкновений и всплесков бунтарства, перераставших, как правило, в политические акции протеста. Так было в Иваново-Вознесенске, Кинешме, Шуе. О психологической стороне тех событий рассказывал видный участник рабочего движения Г. Горелкин. Часто главным аргументом погромщиков в Иваново-Вознесенске служили слухи о том, что "большевики гноят огромные запасы муки в городских складах, сами хозяйничают", а рабочих и их детей "морят голодом". В такие моменты, вспоминает Горелкин, "успокоить разбушевавшуюся стихию" стоило "сверхчеловеческих усилий". Урезонивать голодную толпу получалось не всегда, и беспорядки оканчивались столь же драматично, как и в Колпине.

Отдельные волнения в рабочей среде продолжались и на протяжении следующих месяцев 1918 г. Даже рабочие Мотовилихи, крупнейшего в России пушечного завода, расположенного в одноименном поселке недалеко от Перми, чьи красногвардейские отряды стали "грозой буржуазии" "не хуже балтийских матросов", в октябре и декабре 1918 г. предъявили свои счеты советской власти и готовы были отстаивать свои интересы силой. Но хотя подобные эксцессы по-прежнему представляли угрозу советской власти, в целом к осени протестный активизм рабочих, направленный против большевиков, начинает ощутимо спадать.

Размах выступлений протеста рабочего класса в 1918 г., их широта и разнообразие делают актуальным вопрос о численности их участников. Оппозиционные большевикам авторы приводят такие цифры, из которых может сложиться впечатление, что до 2/ ₃рабочих страны выступало против большевиков. Это утверждение явно противоречит здравому смыслу и не дает ответа на вопрос, почему же тогда советская власть смогла удержаться и победить в начавшейся Гражданской войне? Противоречит она и другим фактам, таким, как массовое участие рабочих в органах власти и управления Советской республики, в строительстве РККА, в становлении органов рабочего самоуправления и контроля, в национализации и других начинаниях Советского государства. Но и прежние утверждения советской историографии, принижавшие реальный размах рабочего протеста в этот период, сегодня уже никого не могут убедить.

Очевидно, что вопрос о численности участников различных форм массового рабочего протеста требует серьезного дополнительного изучения на материалах отдельных регионов страны, городов и даже отдельных предприятий. Вместе с тем уже сейчас могут быть названы основные параметры протестного активизма рабочих того времени в основных промышленных районах страны. Методика подсчетов здесь может быть примерно такой же, как и для изучения рабочего контроля в период от февраля к октябрю. То есть в качестве отправных данных могут задействоваться материалы официальной статистики, самооценки размаха движения со стороны его участников, самостоятельные подсчеты отдельных случаев рабочего протеста в эти месяцы и т. п. При этом, разумеется, следует помнить о неполноте официальной статистики за этот период, а также о существенной тенденциозности оппозиционных авторов, заинтересованных в преувеличении антибольшевистских настроений в рабочей среде.

Первое, что удается определить при выявлении размаха протестного движения этого времени, это его география. Выступления рабочих в этот период отмечены в Москве, Петрограде, Астрахани, Бежицке, Бологом, Брянске, Владимире, Вологде, Воткинске, Гусь-Хрустальном, Екатеринбурге, Иваново-Вознесенске, Ижевске, Казани, Калуге, Канавине, Клине, Коломне, Колпине, Костроме, Кременчуге, Кулебаках, Курске, Муроме, Нижнем Новгороде, Николаеве, Новгороде, Орле, Павловом Посаде, Пензе, Пицунде, Подольске, Ростове-на-Дону, Рыбинске, Самаре, Саратове, Севастополе, Серпухове, Сестрорецке, Смоленске, Сормове, Сухуми, Тамбове, Твери, Тихвине, Томске, Туле, Уфе, Царицыне, Челябинске, Шуе, Ярославле. Этот список не полон. Но уже из него видно, как широка была география рабочего протеста.

Могут быть также названы предприятия, которые в этот период становятся основными очагами рабочего протеста, примерно определена их численность по регионам страны. Среди крупнейших предприятий, рабочие которых участвовали в акциях протеста и неповиновения, были такие, как Путиловский завод, Обуховский завод, Русско-Балтийский завод, завод бр. Бромлей, Сормовский завод, Ижевский оружейный завод, Сестрорецкий завод, Тульский оружейный завод и др. В одном только Петрограде можно говорить о 80–90 предприятиях, рабочие которых принимали участие в протестных выступлениях. Примерно такое же количество предприятий с взрывоопасной ситуацией могут быть названы по Центральной России, из них около 20 располагались в Москве, а остальные — в прочих городах и рабочих поселках. Всего по России рабочие примерно 210–220 предприятий в той или иной форме выказывали свое недовольство своим положением и политикой революционной власти. Скорее всего, этот список также не полон.

Может быть оценена, пока правда примерно, численность вовлеченных в протест рабочих. Наиболее точные данные по этому вопросу имеются для Петрограда. Соответствующие сведения собирались и анализировались Отделом конфликтов Петроградского областного Комиссариата труда. Периодически они публиковались для всеобщего пользования в специализированном издании — "Материалы по статистике труда Северной области", выходившем под редакцией С.Г. Струмилина, Данные Струмилина носят официальный характер, вместе с тем сам он, как известно, был меньшевиком, причем отношение к советской власти у него было далеко не самым лояльным. Поэтому его подсчеты могут рассматриваться как объективные и достаточно достоверные. Собранные Струмилиным данные позволяют определить количество петроградских рабочих, участвовавших в массовых выступлениях протеста примерно в 40–50 тыс. человек, что составляет примерно 10–15 % от общего числа петроградских рабочих. Понятно, что с течением времени количество рабочих в городе уменьшалось, не оставалась на одном уровне и протестная активность их наиболее обездоленной части. Но в целом эти показатели могут быть приняты в качестве средней величины для оценки протестного активизма рабочих в это время.

Если учесть, что на весну — лето 1918 г. приходится пик протестной активности рабочего класса, то в целом можно говорить, что в самых разнообразных выступлениях против советской власти в разные месяцы 1918 г. участвовало от 5 до 20 % рабочих по разным регионам страны или, если брать в абсолютных цифрах, 100–250 тыс. человек. Эти данные, конечно, ощутимо ниже, чем приводимые в меньшевистских и эсеровских источниках, но тоже достаточно показательны, тем более что нередко речь идет об активных элементах рабочего класса. Но вместе с тем протестного элемента в рабочей среде в 1918 г. было явно недостаточно, чтобы взорвать режим изнутри.

Коротко обобщая сказанное, обратим внимание на одно важное обстоятельство. Протестное движение мая — июня 1918 г. отличалось не только своим размахом, но и широким разнообразием форм. Это и бунтарские выступления, и погромы, и элементарные хищения, и письма в многочисленные официальные и полуофициальные инстанции, и захваты предприятий и складов, и хулиганское избиение представителей официальных структур, и стачки, носившие как экономический, так и политический характер. Некоторые массовые беспорядки и акции сопротивления носили локальный и кратковременный характер, другие, наоборот, вели к объединению рабочих нескольких предприятий и целых городов, растягиваясь на несколько дней, а то и недель. Разнообразие форм рабочего протеста в этот период свидетельствует о наличии в нем значительного элемента стихийности. Другое дело, что стихийным протестом рабочих пытались в своих целях воспользоваться самые разные организованные политические силы. Но их вмешательство отнюдь не отрицает способности рабочего класса к самостоятельным политическим действиям — осознанным или стихийным.

Рабочий протест и традиционные пролетарские организации

Развитие протестного движения рабочего класса в послеоктябрьский период, естественно, вело к его организационному оформлению. В центре рабочего движения и теперь оставались прежние, традиционные пролетарские объединения. Они были в центре и растущих протестных настроений в рабочей среде. С февраля 1917 г. в адрес традиционных рабочих организаций вдет постоянный поток писем от рабочих. После Октября он только усиливается. К советам, профсоюзам и другим рабочим организациям обращаются целые делегации и отдельные просители. К ним же обращены гневные требования рабочих. Традиционные пролетарские организации оказываются в противоречивой ситуации. Все их развитие в 1917 г. было связано с протестной энергией рабочего класса. И после прихода к власти большевиков часть рабочего активизма именно через них направлялась против прежних владельцев предприятий. Но теперь прежние рабочие объединения эволюционировали в сторону низовых структур государства. Это заставляло их служить не только целям "гражданской войны", но и "гражданского мира". В то же время теперь рабочие выступали не только против капиталистов, но и против Советского государства и его представителей. Как в этом случае должны были себя вести традиционные пролетарские организации? Полностью отдать инициативу уличной стихии? Или разрушать то самое государство, становлению которого ими было отдано столько ресурсов?

Дилемма, ставшая столь остро после Октября, осложнялась тем очевидным обстоятельством, что уже сам факт превращения традиционных организаций рабочего класса в низовое звено нового государства означал возможность и неизбежность поражения их всеми болезнями, присущими государству как особому общественному институту, будь то кумовство, коррупция или еще более глубокие язвы. В своих записках профсоюзный лидер с многолетним стажем, меньшевик Г.Б. Струмилло приводит один эпизод, который даже его заставил усомниться в жизнеспособности традиционных рабочих организаций в изменившейся ситуации. Объездив весь Урал, куда он выбрался из голодного Петрограда, Струмилло пришел к заключению, что в этом некогда цветущем центре российского профдвижения "профессиональные союзы были превращены просто в клубы бездельников, куда набилась всякая сволочь, которая не хотела работать, но во все вмешивалась, везде мешала и изо всех сил старалась показать, что она начальство и что — хочет казнит, хочет милует". И вот однажды он был вызван к начальнику депо, в котором устроился временно работать. "Входя в кабинет, — рассказывает он, — я увидел, что там стоят трое рабочих и о чем-то просят помощника. Как только я вошел, вошел и начальник депо, и тут разыгралась следующая сценка. Все трое обратились к нему с просьбой защитить их от профессионального союза, говоря, что им от него нет житья, что ничего не помогает, что председатель Гусев берет у них взятки и все же их донимает и штрафами, и арестами, обходит их квартиры, вмешивается в их личную жизнь, пристает к их женам, дочерям… Рассказывая это, один старик-рабочий тут же заплакал.

— Что вы скажете на это? — обратился начальник депо ко мне. Нужно сознаться, что я был ужасно смущен и потрясен всем слышанным. Но что я мог сказать, зная, что борьба с этим ни к чему не приведет, разве только к арестам протестантов? Он их отпустил, обещав переговорить с союзом, а меня он вызвал для того, чтоб показать мне иллюстрацию к тем разговорам, которые мы с ним вели, когда я в спорах с ним отстаивал необходимость профессионального движения и рабочих организаций. Меня это разозлило, и я ему заявил, что это еще больше меня убеждает в необходимости организаций и сплочения рабочих и что только тогда этого не будет. Но он все же видел, как это меня потрясло. Да и действительно положение было ужасное, когда рабочим приходилось искать защиты от своих же организаций у администрации".

Подобные эксцессы не были, конечно, повально распространенным явлением. Но и чем-то совсем уж исключительным их не назовешь. Еще до Октября рабочие подчас страдали от давления со стороны своих классовых организаций и стремились найти защиту у владельцев предприятий. После прихода большевиков к власти, когда рабочие организации почувствовали себя подлинными хозяевами на производстве, "недоразумения" такого рода участились. В начале 1918 г. они отмечены в городах Севера России, промышленного центра, Урала, Сибири. Чем дальше шел процесс бюрократизации Советского государства, тем шире становился разрыв между ним и его социальной базой — рабочим классом. Критикуя на одном из заводских собраний новое "пролетарское" руководство своего предприятия, работница ткацкой фабрики Раменского района Таптыгина, делегатка Всероссийского женского съезда, так передавала отношение рабочих к подобным явлениям: "Только те коммунисты, — говорила она, — которые живут с рабочими в спальных корпусах, а которые в особняки убежали, это не коммунисты. Это уже не коммунисты, которые пишут у себя: без доклада не входить". После Октября бюрократизм все больше начинает восприниматься рабочими не просто как какой-то "нарост на теле революции", а как злейший враг.

Превратившись в органы государства, существовавшие до Октября рабочие организации вынуждены были выполнять функции по нейтрализации если не протестного движения рабочих вообще, то наиболее резких его проявлений. Так, в начале июня Исполком Петросовета на совместном заседании с ЦИК и СНК Союза коммун Северной области постановил "принять самые энергичные меры по ликвидации всей погромной агитации". Тем самым погромы были приравнены ни много ни мало к контрреволюции. Аналогичной была позиция Железнодорожного районного совета г. Москвы. Район стал центром протестных настроений, и Совет постановил всеми силами государства препятствовать самодеятельным объединениям рабочих, выступающих против политики правящей коалиции большевиков и левых эсеров. Резко негативную позицию по отношению к любым формам протестного активизма проявляли Ярославский, Тульский, Ижевский, Боткинский, Калужский, Нижегородский и другие местные советы. Можно сказать, что весной — летом 1918 г. это была позиция большинства советов.

Многие профсоюзы, особенно большевизированные, также пытались притушить протестные настроения среди рабочих. Их позиция восходит еще к напряженным часам Октябрьского восстания, когда Петроградский совет профсоюзов совместно с ЦС ФЗК обратился к рабочим с настоятельным призывом прекратить все экономические забастовки, на том основании, что "лучшее средство" поддержать Советское правительство — это "исполнять свое дело". На заседании Петроградского совета профсоюзов 31 октября 1918 г. эта позиция была конкретизирована и заострена. В принятой резолюции отмечалось, что "ПСПС подтверждает свое постановление о прекращении всех забастовок" и, кроме того, все забастовки в период острой классовой борьбы расценивает не иначе как "акт саботажа". Еще категоричнее в де дни высказывались профсоюзы Москвы: в условиях власти трудящихся, говорилось в их ноябрьской резолюции, "стачка является саботажем, против которого следует бороться самым решительным образом".

Кроме того, как бы неожиданно это ни выглядело, но против несанкционированных стачек выступали и те профсоюзы, которые отнеслись к установлению большевистского правления настороженно. Тот же Викжель больше угрожал стачкой на железных дорогах, нежели реально готовился к ее проведению. Такова же была позиция ориентировавшихся на него "нейтральных" профсоюзов, в частности Виквода. Центральное руководство профсоюза водников после создания однопартийного правительства большевиков предприняло некоторые шаги в направлении поддержки Викжеля, но, о чем речь шла выше, фактически запретило местным органам союза устраивать самочинные выступления и требовало не прекращать работу. Существенно позже, уже летом 1918 г., аналогичные призывы раздавались от руководства союза рабочих и служащих продовольственных органов.

По мере разрастания масштабов кризиса и протестных выступлений жесткость заявлений профсоюзного руководства усиливалась. Решительней и репрессивней становились также и меры, предпринимаемые им по отношению к "отступникам". Так, в начале лета 1918 г. резко против забастовок (как против формы протеста, ведущей "к гибели рабочего класса") выступил Нижегородский губернский совет профсоюзов. В принятой им 25 июня резолюции давалась следующая оценка произошедшим в городе неделю назад беспорядкам: "Политическая забастовка, имевшая место в Нижнем [Новгороде] 18-го с[его] июня, должна рассматриваться как определенное контрреволюционное выступление".

При этом секретариат Совета союзов Нижегородской губернии в разворачивавшемся в те дни конфликте занял еще более однозначную позицию. Проект резолюции, вынесенный им на заседании 25 июня, был выдержан в значительно более непримиримом духе. В первом пункте проекта утверждалось: "В момент чрезвычайного обострения классовой борьбы, в момент, когда пролетариат, ведя беспрерывную борьбу с контрреволюцией, едва успевает отражать ее удары, в момент, когда пролетариат; встав у власти, строит новую жизнь и ведет огромную работу по улучшению экономического состояния страны, в такой момент всякая мысль о возможности и допустимости забастовок должна быть отброшена, т. к. путь забастовок в данное время есть путь гибели рабочего класса".