Тайна Биг Боу

Миссис Драбдамп, тихо вздыхая, вернулась на свое место.

Коронер: Джентльмены, вскоре нам представится возможность осмотреть место происшествия.

История обнаружения тела была рассказана еще раз, но уже более научным языком. Ее пересказал мистер Джордж Гродман, чье неожиданное возвращение к прежней деятельности вызвало большой интерес со стороны публики, воспринявшей это возвращение «только для разбирательства по этому делу» как последний выход бывшей примадонны. Его книга «Преступники, которых я поймал» благодаря этому делу была переиздана снова, уже в двадцать четвертый раз. Гродман заявил, что тело было еще теплым, когда он его обнаружил, следовательно, он считает, что смерть произошла незадолго до того. Дверь, которую ему пришлось взломать, была заперта на замок и на задвижку. Он подтвердил слова миссис Драбдамп о закрытых окнах, а также добавил, что дымоход был слишком узок. Рана выглядела так, будто была нанесена бритвой, однако ничего похожего на бритву в комнате не было найдено. Он знал покойного около месяца. Тот всегда ему казался очень искренним, простодушным молодым человеком, часто заводившим речь о том, что все люди — братья (когда матерый старый сыщик говорил об энтузиазме умершего, его голос ощутимо дрожал). Он считал, что покойный был последним человеком в мире, кому пришла бы в голову мысль о самоубийстве.

Следующим показания давал мистер Дензил Кантеркот, который был поэтом (смех в зале). Он направлялся к дому мистера Гродмана, чтобы сообщить ему о том, что не может написать для него обещанное, так как страдает от писчей судороги[3]. В это время мистер Гродман окликнул его из окна дома номер одиннадцать и попросил его сбегать за полицией. Нет, он не побежал, он же философ (смех в зале). Он вернулся вместе с полицейскими к двери дома, но не поднимался с ними — у него недостаточно крепкий желудок для подобного рода грубых зрелищ (смех в зале). Серого тумана ему вполне хватило, чтобы от этого утра осталось неприятное впечатление (смех в зале).

Инспектор Хоулетт дал следующие показания: во вторник, четвертого декабря, около девяти сорока пяти утра он, узнав о происшествии, отправился вместе с сержантом Раннимедом и доктором Робинсоном в дом номер одиннадцать, Гловер-стрит, что в Боу. Там он обнаружил труп молодого человека, лежавшего на спине с перерезанным горлом. Дверь в комнату была выломана, замок и задвижка также сломаны. Однако в комнате было чисто — никаких пятен крови на полу. Кошелек с золотыми монетами лежал на туалетном столике рядом с большой книгой. Сидячая ванна с холодной водой стояла возле кровати, над ней висела книжная полка. У стены рядом с дверью стоял большой платяной шкаф. Дымоход был очень узок. В комнате было два окна, одно из них заперто. До тротуара было около восемнадцати футов[4]. Не было никакой возможности подняться туда, также как и выбраться наружу, да еще суметь запереть за собой дверь или окна. Он обыскал все уголки комнаты, где только можно было спрятаться. Однако ему не удалось найти никакого орудия, которым могло бы быть совершено убийство; несмотря на тщательный обыск не было обнаружено даже обычного перочинного ножика в карманах одежды убитого, висящей на спинке стула. Дом, задний двор и прилегавший к дому тротуар также обыскали — и все также безуспешно.

Сержант Раннимед дал абсолютно идентичные показания за исключением того, что он прибыл на место происшествия вместе с доктором Робинсоном и инспектором Хоулеттом.

Доктор Робинсон, участковый хирург, показал следующее: покойный лежал на спине, с перерезанным горлом. Тело еще не успело остыть, область живота была довольно теплой. Rigor mortis[5] было отмечено в области нижней челюсти, шее и верхних конечностях. Сокращение мышц вызвано нанесенными повреждениями. Доктор сделал вывод, что смерть наступила не больше чем за два-три часа до осмотра, возможно, и меньше. Постельное белье сохранило нижнюю часть тела теплой на какое-то время. Рана была глубокой, в пять с половиной дюймов[6] и тянулась справа налево до точки под левым ухом. Верхняя часть трахеи разрезана, так же как и яремная вена. Мышечное покрытие сонной артерии было рассечено. На большом пальце левой руки был небольшой порез, выглядевший как продолжение раны. Руки были сцеплены под головой. На правой руке не было никаких следов крови. Покойный не мог нанести себе эту рану сам. Был использован какой-то острый инструмент, например, бритва. Рана могла быть нанесена левшой. Нет никаких сомнений в том, что смерть была мгновенной. Робинсон не обнаружил никаких признаков борьбы ни на теле, ни в комнате вообще. На туалетном столике доктор заметил кошелек, лежавший рядом с большой книгой мадам Блаватской по теософии. Сержант Раннимед обратил его внимание на тот факт, что дверь, по всей видимости, была заперта на замок и задвижку изнутри.

Присяжный: Я не могу утверждать, что рана непременно была нанесена правшой. Я не могу сделать никаких предположений насчет того, как убийца проник в комнату и как ее покинул. Представляется крайне маловероятным, что покойный мог сам нанести себе подобную рану. Кроме того, в комнате обнаружились следы тумана с улицы.

Полицейский констебль Уильямс показал, что он дежурил ранним утром четвертого числа сего месяца. Гловер-стрит находится в пределах того участка, который он обходил. Он не видел и не слышал ничего подозрительного. Туман был не очень плотным, но все же достаточно неприятным. Констебль проходил по Гловер-стрит около половины пятого. Он не видел ни мистера Мортлейка, ни кого-либо еще, кто выходил бы из дома.

Заседание суда было отложено. Коронер и жюри присяжных отправились в дом номер одиннадцать по Гловер-стрит, чтобы осмотреть спальню покойного и остальной дом. В вечерних газетах появилась заметка: «Тайна Боу становится все более запутанной».

Глава III

До возобновления расследования все несчастные бродяги, взятые под арест, были освобождены от подозрений, как невиновные. Среди их преступлений не нашлось ни одного дела, которое стоило передать хотя бы в мировой суд. Улики, собранные полицией, были подобны поросли незрелой ежевики на изгороди в такой сезон: следователи собрали их в изобилии, но среди них не оказалось ничего стоящего. В результате полиция так и не смогла найти ключа к разгадке тайны.

Смерть Артура Константа стала темой для разговоров повсюду — у домашнего очага, в железнодорожных вагонах, в пивных. Мертвый идеалист имел знакомства в самых разных сферах. В Ист Энде и Вест Энде, в Демократической Лиге и церквях, в ночлежках и университетах — словом, повсюду люди скорбели о его печальном конце. Какое несчастье! И какая непроницаемая тайна!

Свидетельства, полученные в заключительной части дознания были менее сенсационными — больше не было свидетелей, которые могли бы навести коронера на след преступника. Допрошенные ранее были по большей части родственниками и друзьями погибшего; они рассказывали о том, каким он был при жизни. Его родители были мертвы, возможно, к счастью для них, родственники же виделись с ним редко и потому знали о нем так же мало, как и другие. Нет пророка в своем Отечестве, и даже если он переезжает, ему желательно оставить семью дома. Его друзья представляли собой разношерстную компанию, ведь друзья одного человека не обязательно дружат между собой. Однако их несхожесть делала рассказ о покойном тем более поразительным — ведь их показания о нем соответствовали друг другу. Они рассказывали о человеке, который никогда не приобретал себе врагов, поступая сколько-нибудь корыстно, и никогда не терял друзей, даже если ему приходилось нести ради них потери. Они рассказывали о человеке, чье сердце переполняли мир и доброта, которые он стремился нести всем людям земли; о человеке, у которого рождественское настроение длилось не один, а все триста шестьдесят пять дней в году; о человеке, блестящий интеллект которого работал на благо человечества, а не только для него самого. На ниве человечества он был виноградарем, который никогда не жаловался на незрелые плоды своего труда. Они рассказывали о человеке одинаково бодром и мужественном, забывавшем о собственном «я», что является лучшим противоядием от отчаяния. И всё же была и в его душе та малая толика боли, что нарушала эту гармонию и придавала ему человечности. Ричард Элтон, его друг детства, а ныне викарий из Сомертона, что в Мидлэндшире, передал коронеру письмо, написанное покойным за десять дней до смерти, и некоторые отрывки из него коронер зачитал вслух:

Знаете ли вы что-нибудь о Шопенгауэре? Я хочу сказать, что-нибудь помимо распространенных в обществе заблуждений? Я ознакомился с ним недавно. Вполне приемлемо, хоть он и не лишен изрядной доли пессимизма. Его эссе «Страдания человечества» читается легко. Поначалу его уподобление христианства пессимизму (эта тема затронута в эссе «Суицид») ослепило меня, как смелый парадокс. Но в этом есть своя правда. Поистине, вся тварь совокупно стенает и мучится доныне, а человек — это деградировавший монстр, и грех довлеет надо всеми нами. Ах, мой друг, я расстался со многими иллюзиями, когда переехал в этот неспокойный людской муравейник, полный грехов и страданий. Что за свою жизнь может сделать один человек — да хоть миллион людей — против коррупции, вульгарности и убогости нашей цивилизации? Я чувствую себя чем-то вроде слабого отблеска медяка во мраке замка Иблиса[7]. Эгоизм столь велик, жизнь же так коротка. И хуже всего то, что все всех устраивает. Бедные желают комфорта не больше, чем богатые — культуры. Женщина, для которой пенни за обучение в школе ее ребенка — достаточно значительный расход, все же удовлетворяется тем, что богатые всегда будут с нами[8].

Истинно консервативными тори являются нищие из работных домов. Радикально настроенные рабочие завидуют своим лидерам, а те, в свою очередь, друг другу. Шопенгауэр должен был организовать лейбористскую партию в младые годы. И все-таки нельзя избавиться от впечатления, что он совершил самоубийство как философ, оставшись при этом в живых как человек. Его рассуждения родственны буддизму; впрочем, эзотерический буддизм кажется слишком удаленной сферой от философии «Воли и представления». Мадам Блаватская, должно быть, замечательная женщина. Не могу сказать, что стал ее последователем — ведь она почти постоянно витает в облаках, а я еще не развил свое астральное тело. Может, мне стоит послать вам ее книгу? Она захватывает… Я становлюсь неплохим оратором, со временем этим искусством можно овладеть. Ужасно одно: приходится ловить себя на том, что все сводишь к крикам «ура», вместо того чтобы говорить об объективной реальности. Люси все еще ходит по галереям в Италии. Раньше я, бывало, испытывал болевой укол при мысли о счастливой судьбе моей любимой, когда навстречу мне попадалась какая-нибудь плоскогрудая фабричная девушка. Но теперь я думаю, что ее счастье так же важно, как и счастье любой фабричной девушки».

Как пояснил свидетель, Люси, о которой говорится в письме,— Люси Брент, невеста покойного. Бедной девушке телеграфировали о его смерти, и она направляется в Англию. Свидетель показал, что вспышка отчаяния в этом письме — пожалуй, едва ли не единичный случай. Большинство из писем покойного были яркими, бодрыми и обнадеживающими. Даже это письмо заканчивается юмористическим описанием многочисленных планов его автора на новый год. Покойный был истинно верующим.

Коронер: В его личной жизни не было каких-либо проблем, которые могли бы вызвать эту вспышку отчаяния?

Свидетель: Насколько я знаю, нет. У него было весьма благоприятное финансовое положение.

Коронер: Не было ли у него ссор с мисс Брент?

Свидетель: Могу со всей уверенностью сказать, что между ними никогда не было ни малейшего признака разногласий.

Коронер: Покойный не был левшой?

Свидетель: Конечно, нет. Он даже не владел одинаково свободно обеими руками.

Присяжный: Не был ли Шопенгавр одним из тех безбожников, книги которых публикует Общество свободомыслящих издателей?

Свидетель: Я не знаю, кто издает его книги.

Присяжный (мелкий бакалейщик, высокий костлявый шотландец по имени Сэнди Сандерсон, бывший дьяконом и членом комитета Консервативной Ассоциации Боу): Не увиливайте, сэр. Это не тот атеист, что читал лекции в Сайенс-Холле?

Свидетель: Нет, это иностранный автор (было слышно, как мистер Сандерсон вознес за это хвалу небесам), который считает, что жизнь не стоит того, чтобы жить.

Присяжный: Вас не шокировало то, что ваш друг, друг священника, читает столь нечистую литературу?

Свидетель: Покойный читал разные книги. Шопенгауэр — автор философской системы, а вовсе не того, о чем вы кажется, подумали. Может, вы хотите ознакомиться с книгой? (смех в зале).

Присяжный: Я бы и вилами к ней не притронулся. Такие книги нужно сжигать. А книга мадам Блаватской — это что такое? Тоже философия?

Свидетель: Нет, это теософия (смех в зале).

Мистер Аллен Смит, секретарь «Союза трамвайщиков», заявил, что беседовал с покойным за день до его смерти. Тогда тот (покойный) с надеждой говорил о перспективности движения и выписал для союза чек на десять гиней. Покойный обещал выступить на митинге в семь пятнадцать утра на следующий день.

Мистер Эдвард Вимп из сыскного отдела Скотленд-Ярда показал, что письма и бумаги покойного будут переданы его родственникам, так как не проливают никакого света на то, как он умер. Его отдел не смог выдвинуть никаких теорий на этот счет.

Коронер начал подводить итог свидетельских показаний.

— Мы имеем дело, джентльмены,— сказал он,— с самым непонятным и таинственным случаем, детали которого, однако, до удивления просты. Утром во вторник, четвертого числа сего месяца миссис Драбдамп, достойная, трудолюбивая вдова, сдающая комнаты в доме номер одиннадцать на Гловер-стрит, что в Боу, не смогла достучаться до умершего, который занимал обе комнаты верхнего этажа в ее доме. Встревожившись, она позвала мистера Джорджа Гродмана, живущего на противоположной стороне улицы. Нам всем известна репутация этого джентльмена, мы премного обязаны его ясным и выраженным научным языком свидетельствам. Миссис Драбдамп поручила ему взломать дверь. Они обнаружили покойного лежащим в кровати на спине с глубокой раной в горле. Жизнь совсем недавно покинула его. В комнате не было никаких следов орудия, которым была нанесена рана; не было и никаких следов человека, который ее нанес. По всей видимости, никто не мог ни попасть в комнату, ни выбраться оттуда. Показания врача говорят о том, что покойный не мог нанести себе рану самостоятельно. И все-таки, джентльмены, в порядке вещей считать, что существует два и только два взаимоисключающих объяснения его смерти: либо рана была нанесена им самим, либо она была нанесена кем-то еще. Я рассмотрю каждую из этих возможностей по отдельности. Первая: совершил ли покойный самоубийство? Согласно показаниям врача покойный лежал, сложив руки под головой. Далее, рана была нанесена справа налево и оканчивается порезом на большом пальце левой руки. Если покойный нанес ее себе сам, то он должен был сделать это правой рукой, в то время как левая оставалась бы у него под головой — весьма причудливое и неестественное положение. Кроме того, если покойный был правшой, для него было бы естественным направление движения орудия слева направо. Маловероятно, что покойный держал правую руку столь странно, неестественно, конечно, если он не преследовал цели сбить нас с толку. Далее, по этой гипотезе, покойному нужно было бы вернуть правую руку под голову. Но доктор Робинсон считает, что смерть была мгновенной. И если это так, то у покойного не было времени, чтобы так аккуратно принять позу, в которой его обнаружили. Возможно, порез был сделан левой рукой, но ведь покойный был правшой. Отсутствие какого-либо орудия, несомненно, согласуется со свидетельством врача. Полиция провела тщательный осмотр всех мест, где только было возможно спрятать бритву или любое другое орудие преступления, в том числе постельного белья, матраца, подушки и участка улицы, куда орудие могли бы выбросить из окна. Но все теории, допускающие, что орудие могло быть умышленно спрятано, должны учитывать один факт или вероятность — смерть наступила мгновенно; к тому же нужно принять во внимание то, что на полу не было следов крови. В конце концов, орудием, использованным для нанесения раны, была бритва или нечто подобное, а покойный не брился и, насколько известно, у него никогда не имелось ничего вроде бритвы. Соответственно, если ограничиваться показаниями медиков и полицейских, то, по моему мнению, версию о суициде можно отбросить без колебаний. Но мы можем на мгновение отойти от физического аспекта нашего дела и обратиться к непредвзятому исследованию психологической стороны вопроса. Были ли у покойного какие-либо причины, по которым бы он захотел лишить себя жизни? Он был молод, здоров и известен, он любил и был любим, у него впереди была прекрасная жизнь. У него не было пороков. Простая жизнь, возвышенные мысли и благие деяния были путеводными звездами в его жизни. Если бы у него были амбиции, то он вполне мог бы сделать карьеру общественного деятеля. Он был довольно неплохим оратором, блестящим и трудолюбивым человеком. Он всегда думал о будущем, постоянно разрабатывал различные планы того, как он сможет помочь своим ближним. Его средства и его время всегда были в распоряжении тех, кто нуждался в его помощи. Если подобный человек может решиться на то, чтобы оборвать свою жизнь, наука о человеческой натуре увидит свой закат за своей видимой бесполезностью. Тем не менее, в светлой картине его жизни, как мы убедились, были и темные места. У него были моменты уныния — но у кого из нас их нет? Однако они были нечасты и, кажется, быстро проходили. Во всяком случае, за день до смерти он был довольно весел. Хотя и страдал, к примеру, от зубной боли. Но она, видимо, не была сильной, и он на это не жаловался. Конечно, быть может, в ту ночь боль стала острее. Мы не должны забывать и о том, что он мог перегружать себя работой, и его нервы могли прийти в расстройство. Он очень много работал, вставая не позже половины восьмого, и делал гораздо больше, чем обычный лидер рабочих. Он обучал, писал, а также выступал с речами и организовывал мероприятия. Но с другой стороны все свидетели согласны с тем, что он с нетерпением ожидал митинга трамвайщиков, назначенного на утро четвертого числа. Все его сердце было отдано этому движению. Вероятно ли, что именно эту ночь он выбрал бы для того, чтобы сойти со сцены, на которой он так увлеченно играл? Вероятно ли, что, приняв такое решение, он не оставил бы письма, не написал бы завещания? Мистер Вимп не смог обнаружить в его бумагах никаких признаков, указывающих на возможное самоубийство. Далее, вероятно ли, что он стал бы прятать орудие убийства? Единственное, что говорит в пользу версии самоубийства,— то, что он запер дверь не только на замок, как обычно, но и на задвижку, но ведь мало ли что может сделать человек в стрессовом состоянии… Итак, психологический аспект дела говорит скорее против версии о суициде; если же рассмотреть физический аспект, то самоубийство покойного было едва ли возможно. Сложив оба аспекта вместе, можно дать вполне уверенный ответ на наш первый вопрос «Покончил ли покойный жизнь самоубийством?» — нет, он не делал этого.

Коронер сделал паузу, и все глубоко вздохнули. Предельно понятное изложение дела было принято с полным согласием и восхищением. Если бы коронер остановился на этом моменте, то присяжные без колебаний вынесли бы вердикт «убийство». Но коронер сделал глоток воды и продолжил:

— Перейдем ко второй альтернативе — мог ли покойный стать жертвой убийства? Для того чтобы ответить на этот вопрос утвердительно, нужно сформировать какое-то представление о modus operandi[9]. Это согласуется со словами доктора Робинсона о том, что рана нанесена не правой рукой. Но в отсутствии какой-либо теории, допускающей, что рана могла быть нанесена рукой другого человека, мы должны вернуться к теории о самонанесении раны, какой бы нелепой она не казалась медицинским светилам. Итак, каковы имеющиеся факты? Когда миссис Драбдамп и мистер Гродман нашли тело, оно было еще теплым, и мистер Гродман, свидетель со значительным опытом в этой области, утверждает, что смерть произошла незадолго до этого. Его слова согласуются с показаниями доктора Робинсона, который при осмотре тела примерно час спустя определил время смерти — за два-три часа до этого, то есть около семи часов. Миссис Драбдамп пыталась разбудить покойного без четверти семь, что отодвигает искомое время к еще более ранней отметке. Насколько я понял доктора Робинсона, невозможно абсолютно точно определить время смерти — она вполне могла произойти и за несколько часов до первой попытки миссис Драбдамп разбудить покойного. Разумеется, это могло произойти и между первой и второй попытками — возможно, во время первой попытки разбудить его покойный просто крепко спал. Также нет ничего невозможного и в предположении, что все произошло еще до первой попытки миссис Драбдамп, что, по всей видимости, подтверждают данные медицинского осмотра. Тем не менее, я полагаю, у нас будет меньше всего шансов ошибиться, если мы предположим, что время смерти приходится на половину седьмого. Джентльмены, давайте представим себе дом номер одиннадцать на Гловер-стрит в половине седьмого. Мы видели этот дом, мы знаем его планировку. На первом этаже комнату в передней части дома арендует мистер Мортлейк. Два ее окна, выходящие на улицу, надежно заперты на задвижки. Комнату в задней части дома занимает домовладелица. На этом же этаже расположена кухня. Миссис Драбдамп не покидала свою спальню до половины седьмого, таким образом, мы можем быть уверены, что ни окна, ни двери не открывались, а нынешнее время года гарантирует, что окна не оставлялись открытыми на ночь. Парадная дверь, через которую мистер Мортлейк вышел в половине пятого, запирается на американский замок и на обычный большой замок. На втором этаже находятся две комнаты — комнату, выходящую окнами на улицу, покойный использовал в качестве спальни, заднюю комнату — как гостиную. Дверь в заднюю комнату была оставлена открытой, с ключом в замке, но окно было заперто. Дверь в первую комнату была заперта не только на замок, но и на задвижку. Мы видели расколотый паз, скобу задвижки, выломанную из двери, и ее оставшуюся часть, закрепленную болтом. Окна запираются на задвижки, которые надежно фиксируются в пазах. Дымоход слишком узок, через него не может пролезть даже ребенок. Фактически, комната надежно закрыта, будто бы на случай осады. У нее нет ни какой связи с остальными частями дома — она совершенно изолирована от остального дома и напоминает форт в море или хижину в лесу. Даже если какой-то посторонний человек попал в дом и, более того, в саму гостиную покойного, он не смог бы попасть в спальню, ведь этот дом был построен для бедных людей и специально спроектирован так, чтобы комнаты не сообщались друг с другом. Таким образом, при необходимости в этих комнатах могли бы жить независимо друг от друга разные семьи. Теперь, однако, давайте допустим возможность, что некий человек каким-то чудом проник в переднюю комнату на втором этаже, в восемнадцати футах над поверхностью земли[10]. В половине седьмого или около того он перерезает горло ее спящему обитателю. Как же он вышел из дома, не замеченный уже проснувшейся хозяйкой? Хорошо, допустим, ему удалось совершить и это. Но как же он ушел, оставив все окна и двери запертыми на задвижки изнутри? Подобное чудо уже и вовсе лежит за пределами моего понимания. Нет, комната была закрыта всю ночь — в ней едва ли есть следы тумана. Никто не мог ни войти, ни выйти. Наконец, убийства не происходят без мотива. Ограбление или месть являются единственными потенциально возможными мотивами. У покойного не было ни единого врага во всем мире; его деньги и ценные вещи остались нетронутыми. В комнате царил порядок, не было никаких следов борьбы. Поэтому ответ на наш второй вопрос «Был ли покойный убит другим человеком?» таков: нет, он не был убит.

Джентльмены, я знаю, это кажется невозможным и противоречивым. Но рассмотренные факты противоречат сами себе. Очевидно, что покойный не совершал самоубийства; столь же очевидно, что он не был убит. Об этом ничего не говорит, и потому, джентльмены, можно только вынести вердикт о нашей неспособности дать адекватно обоснованное суждение относительно того, в каких условиях или каким образом покойный встретил свою смерть. Это самая необъяснимая тайна за весь мой опыт работы (оживление в зале).

Старшина присяжных (после короткого разговора с мистером Сэнди Сэндерсоном): Мы не согласны, сэр. Один из присяжных настаивает на вердикте «смерть от перста Господня».

Глава IV

Однако горячее желание Сэнди Сэндерсона придать вердикту столь диковинную формулировку столкнулось с противодействием, и, в конце концов, ему пришлось смириться с неизбежностью вынесения «открытого вердикта»[11]. Затем шлюзы чернильной реки были открыты, и словесное наводнение обрушилось на гроб с разлагавшимся трупом молодого идеалиста. Словоохотливые журналисты получили полную свободу действий, и даже самые популярные акулы пера упивались возможностью подробного описания всех обстоятельств «Большой тайны Боу», хотя и не могли добавить к решению суда ничего, кроме эпитетов. Газеты извергали статьи одну за другой — наступило своеобразное бабье лето в мертвом сезоне; издатели не могли остановить этот поток, да и не пытались этого сделать. Тайна стала главной темой для разговоров повсюду — как в богатых апартаментах с коврами на полу, так и в комнатках с голым полом, на кухнях и в гостиных. Происходила дискуссия между наукой и глупостью, с придыханием и без оного. Беседы начинались за завтраком и не утихали до окончания ужина.

Дом №11 на Гловер-стрит, что в Боу, на протяжении нескольких дней был местом паломничества. Прежде сонная маленькая улочка теперь гудела с утра до ночи. Со всех концов города сюда стекались люди, чтобы посмотреть на окно спальни покойного с глуповатым выражением ужаса на лице. Тротуар частенько был заполнен по несколько часов кряду. Вскоре бродячие торговцы закусками осознали, что это хорошее место для торговли, а уличные певцы поспешили сюда распевать веселые куплеты о происшествии, хоть они и не могли сказать ничего нового. Жаль, что власти не стали взимать пошлину за проход по улице; впрочем, канцлер казначейства[12] редко пользуется наиболее очевидными способами для погашения национального долга.

В конце концов — как известно, близость порождает пренебрежение — начали появляться шутки о произошедшем. На эту тему высказывались даже юмористические журналы.

Появилась даже поговорка: «скорее вылетишь в трубу, чем разгадаешь тайну Боу». Некий джентльмен, имя которого мы не будем разглашать, поинтересовался, не объясняется ли тайна Боу выстрелом из лука[13]. Больше смысла было в замечании «Дагонета» о том, что если бы он был одним из тех несчастных присяжных, то он бы дошел до «самоубийства». Юмористы с намеком указывали на подобную ситуацию в «Убийстве на улице Морг» и советовали издателям Эдгара По обратиться в суд с иском о плагиате. «Констант Ридер» решил рассмотреть решение из рассказа По более серьезно в качестве оригинальной идеи произошедшего. Было выдвинуто предположение, что маленькая обезьянка шарманщика могла прихватить бритву своего хозяина, пробраться в комнату через дымоход, попытаться побрить спавшего на кровати человека, а потом вернуться обратно. Эта мысль была воспринята как сенсационное разрешение загадки. Но тут же пришел вагон писем, в которых указывалось, что обезьяна, достаточно маленькая для того, чтобы пробраться по узкому дымоходу, не может быть достаточно сильной для того, чтобы нанести столь глубокую рану. Впрочем, этот факт оспаривался третьим корреспондентом, и разгорелся такой спор о физической силе обезьян, как будто само собой подразумевалось, что именно обезьяна была виновницей трагедии. Но эта версия лопнула, как пузырь, от одного соприкосновения с пером читателя, подписавшегося как «Здравый Смысл». Тот коротко отметил, что ни на полу, ни на белье покойного не было обнаружено никаких следов сажи или крови. Передовица в «Ланцете»[14], посвященная тайне, ожидалась с всеобщим интересом. Там говорилось:

Мы не можем присоединиться к похвалам, обрушившимся на заключительное слово коронера. Все это лишний раз доказывает, что коронер должен иметь медицинское образование. По всей видимости, он явно недооценил важность показаний медиков. Ему определенно следовало побудить присяжных вынести решение о том, что произошло убийство. Что с того, что он не понимает того, как рана могла быть нанесена кем-то еще? Ведь выяснить, каким образом была нанесена рана — дело полиции. Достаточно того факта, что несчастный молодой человек не мог сам нанести себе подобную рану, а затем найти волю и силы для того, чтобы спрятать орудие и уничтожить все следы, указывающие на то, что он с этой целью подымался с постели.

Невозможно перечислить все теории, выдвинутые сыщиками-любителями, в то время как Скотленд-Ярд хранил молчание. В конце концов, интерес к этому делу остался лишь у нескольких газет, получавших наиболее интересные отзывы читателей. Прочие газеты, не получавшие писем с интересными вариантами разгадки тайны, остановили переписку с читателями и начали глумиться над сенсационностью разгадок, предлагаемых читателями этих немногих изданий. Среди них было немало любопытных решений, но все они потерпели фиаско, подобно ракетам, пытающимся изображать неподвижные звезды. Согласно одному из предположений убийца, незаметный за пеленой тумана, пробрался в дом через окно второго этажа при помощи лестницы. При помощи алмаза он вырезал стекло из окна и через это отверстие проник внутрь. Выходя, он установил стекло обратно (возможно, заменив его на другое, которое принес с собой) и, таким образом, покинул комнату, не притронувшись к замкам и задвижкам. В ответ на эту версию возразили, что оконные стекла слишком малы для того, чтобы пролезть внутрь, вынув стекло. Но третий корреспондент заявил, что это не важно: ведь достаточно было просто вынуть одно стекло и, просунув внутрь руку, открыть задвижку, чтобы открыть окно полностью; на выходе же проделать все то же в обратном порядке. В конце концов, эта хрупкая доктрина рассыпалась после письма стекольщика, который утверждал, что стекло, зафиксированное лишь с одной стороны, выпадет от одного прикосновения, да и, в любом случае, влажную шпаклевку нельзя не заметить. Также были выдвинуты подобные теории относительно двери — якобы дверные панели могли быть вырезаны и вставлены обратно; также предлагались всевозможные версии о лазейках и тайных ходах, как если бы по адресу Гловер-стрит, одиннадцать, находился не дом, а какой-нибудь средневековый замок.

Другие хитроумные теории сводились к тому, что убийца находился в комнате все то время, пока полиция была там — он прятался в шкафу. Или за дверью — а когда Гродман взломал ее, то его не заметили из-за волнения, вызванного ужасом открывшейся картины. Потом же убийца смог незаметно убежать в то время, как Гродман и миссис Драбдамп отвернулись к окну, проверяя задвижки.

Светила науки также приложили руку к объяснению того, как убийца смог выйти и запереть за собой дверь. Для этого могли быть использованы мощные магниты, с помощью которых можно было повернуть ключ в замочной скважине и запереть задвижку. Убийцы, вооруженные магнитами, переполошили общественность подобно сообщению о новом микробе. В этой гениальной теории был один-единственный дефект — ее никак не получалось проверить на практике. Один физиолог вспомнил о том, как фокусники глотают мечи — пользуясь анатомическими особенностями своего горла,— и предположил, что покойный мог проглотить орудие, после того как перерезал себе горло. Но подобное предположение публика уже не могла переварить. Когда же выдвинули версию о том, что самоубийство было совершено с помощью перочинного ножа или подобного ему инструмента, спрятанного в самой ране, то не смогла заставить поверить в это всерьез даже цитата из стихотворения Шелли[15]:

«Рана столь огромна, что нож потерян в ней»

Так же было отброшено и предположение, что рана была нанесена подсвечником (или каким-то другим безобидным на первый взгляд предметом), который скрывал в себе лезвие, подобно трости со шпагой. Теории такого рода послужили мишенью для юмористов, тут же заявивших, что покойный должно быть спрятал лезвие в своем зубном протезе! Некий добрый друг Маскелина и Кука[16] предположил, что убийство могли совершить только они, так как никто другой не смог бы выбраться из запертой комнаты. Но, вероятно, самой блестящей «осечкой» из всех было письмо, опубликованное в «Пелл Мелл Пресс» под заголовком

РАЗГАДКА ТАЙНЫ БИГ БОУ

Сэр, вы помните: когда уайтчапелские убийства взволновали мир, я предположил, что убийцей является коронер. На мое предположение не обратили должного внимания. Коронер все еще на свободе, так же, как и уайтчапелский убийца. Может быть, это наводящее на размышления совпадение расположит власти на этот раз уделить больше внимания моей версии. Проблема, как мне кажется, заключается в следующем — умерший не мог перерезать себе горло. С другой стороны, умершему не могли перерезать горло. Но поскольку один из этих двух вариантов определенно имел место быть, вся эта история — совершенная ерунда.

И поскольку это совершенная ерунда, я имею право не верить в это. И поскольку эта совершенная ерунда исходит от миссис Драбдамп и мистера Гродмана, я имею право не верить им. Короче говоря, сэр, какие у нас есть гарантии того, что вся история не является небылицей, выдуманной этими двумя людьми, которые первыми обнаружили тело? Какие есть доказательства того, что эти двое собственноручно не совершили убийство, после чего заперли и взломали дверь и закрыли окна на задвижки, прежде чем вызвать полицию? Прилагаю свою визитку и остаюсь, сэр, вашим покорным слугой,

Человек, Смотрящий через собственные очки.

(Теория нашего корреспондента не настолько оригинальна, как ему кажется. Разве он не смотрел через очки людей, настойчиво и неоднократно предлагавших на роль уайтчапелского убийцы полицейского, нашедшего тело? Кто-то ведь должен находить тела, раз уж их вообще приходится находить.

Редактор ПеллМеллПресс).

* * *

Впрочем, редактор мог только радоваться тому, что он опубликовал это письмо — ведь на него откликнулся следующим образом сам именитый сыщик Гродман:

РАЗГАДКА ТАЙНЫ БИГ БОУ

Сэр, я не могу согласиться с вами в том, что теория вашего читателя недостаточно оригинальна. Напротив, я полагаю, что она восхитительно оригинальна. Более того, она подала мне идею. В чем заключается эта идея, я пока не стану говорить, но если «Человек, Смотрящий через собственные очки» сообщит мне свои имя и адрес, то я буду рад сообщить ему несколько раньше, нежели остальному миру, какие плоды дал этот росток. Я почувствовал в нем родственную душу и, пользуясь возможностью, хочу открыто заявить, что я весьма разочарован невнятным решением суда. Со всей очевидностью можно сказать: это было убийство. Открытый вердикт выявляет тенденцию к ослаблению рвения Скотленд-Ярда в своей работе. Я надеюсь, что меня не обвинят в нескромности или критиканстве, если я скажу, что у его сыскного отдела в последнее время было слишком много громких провалов. Сейчас Скотленд-Ярд уже не тот, каким был прежде. Преступники становятся дерзкими; они больше не знают своего места, если можно так выразиться. Они бросают нам вызов вместо того, чтобы прятаться в своих норах. Повторюсь, я делаю это замечание исключительно в интересах закона и порядка. Я ни на минуту не могу поверить в то, что Артур Констант покончил с собой. Если Скотленд-Ярд удовлетворен таким объяснением и, перевернувшись на другой бок, собирается продолжить спать, тогда, сэр, одно из самых грязных и ужасных преступлений века навсегда останется безнаказанным. Мое знакомство с несчастной жертвой состоялось совсем недавно. Тем не менее, я знал его достаточно хорошо, чтобы быть уверенным (надеюсь, я достаточно повидал на своем веку, чтобы судить), что он был человеком, совершенно не способным на насилие, будь то направленное на самого себя или на кого-либо еще. Да он и мухи не обидит, как говорится. У этого изнеженного человека не хватило бы духу наложить на себя руки. Он был достаточно уважаемым человеком, и я горжусь тем, что он считал меня своим другом. Я едва ли нахожусь в том возрасте, когда мог бы желать вернуться в строй,— однако, сэр, я не буду знать покоя, пока виновник этого грязного преступления не будет найден. Я уже связался с семьей погибшего, и они, как я могу заявить, полностью доверяют мне. С моей помощью они надеются очистить имя своего несчастного родственника от косвенного обвинения в суициде. Я буду рад, если все те, кто разделяет мое недоверие к официальному расследованию и имеет при этом какой-либо ключ к разгадке этой страшной тайны либо какое-нибудь правдоподобное предположение, в общем, если любой человек, «смотрящий через собственные очки», свяжется со мной. Если бы у меня спросили, какого рода ключи могут быть наиболее полезны, я бы ответил, что в первую очередь ценными являются сведения, позволяющие собрать воедино полную картину жизни и разнообразной деятельности этого человека в Ист Энде. Он так или иначе пересекался с большим количеством людей; правда ли, что у него не было никаких врагов? Ведь даже действуя из лучших побуждений, человек может ранить или обидеть; его вмешательство может стать причиной негодования; быть может, тут замешана и ревность. Молодой человек вроде покойного мистера Константа может быть весьма добродетельным, но не столь проницательным. На чьи мозоли он мог случайно наступить? Чем больше мы узнаем о последних месяцах его жизни, тем скорее мы узнаем о том, как он умер. Заранее благодарю вас за публикацию этого письма на страницах вашей газеты и остаюсь вашим покорным слугой,

Джордж Гродман, Гловер-стрит, 46, Боу.

P.S. Пока я писал эти строки, благодаря любезности мисс Брент в моих руках оказалось весьма ценное письмо — вероятно, это последнее письмо, написанное несчастным джентльменом. Оно датировано понедельником, третьим декабря, то есть как раз накануне убийства. Письмо было адресовано ей во Флоренцию, и после небольшой задержки снова было переслано в Лондон, куда поспешно выехала мисс Брент, узнав о печальном известии. Письмо, в общем, написано довольно бодро, и в нем покойный подробно описывает свои планы. Конечно, некоторые части письма не предназначены для внимания широкой общественности, но не может быть никакого вреда в публикации следующего важного фрагмента:

«Кажется, ты переняла идею о том, что Ист Энд является чем-то вроде Голгофы, хотя книги, из которых ты эту идею почерпнула, непременно помечают как беллетристику. Лэмб как-то сказал, что, думая о тёмных веках[17], мы представляем их себе темными в буквальном смысле слова — без солнечного света; потому я считаю, что люди вроде тебя, моя дорогая, думают об Ист Энде, как о смеси из слякоти, страданий и смертоубийств. Как тебе нравится такая аллитерация?[18] Но в пяти минутах ходьбы от моего жилища находятся прекрасные домики — с садиками перед домом и позади него, в них живут очень милые люди, а сами дома хорошо обставлены. Рты многих из моих университетских друзей открылись бы от удивления, если бы они узнали, какие доходы получают некоторые лавочники на Хай-Роуд.

Местные богачи, может, не столь светские люди, как в Кенсингтоне или Бэйсуотере, но они так же глупы и приземлены. Не отрицаю, Люси, у меня тоже бывают черные дни, когда я тоскую и хочу убежать прочь, в солнечные края, где можно жить в свое удовольствие. Но, в общем и целом я слишком занят, и у меня нет времени даже на то, чтобы помечтать о том, как когда-нибудь я смогу мечтать. Когда наступают по-настоящему черные дни, я начинаю сомневаться — а делаю ли я что-либо хорошее? Но, в конечном счете, моя совесть (или мое самомнение) отвечает утвердительно. Если человек не может сделать многого для всего человечества, то, во всяком случае, он может найти утешение в том, что делает что-то для отдельного человека. В конце концов, разве мало того, чтобы творить добро хотя бы для одной или двух человеческих душ? Здесь встречаются довольно интересные персонажи, особенно женщины,— натуры, способные не только на самопожертвование, но и на прочие деликатные чувства. Научиться понимать таких людей, помочь одному или двум из них — не будет ли этого достаточно для возвращения? Я не смог попасть в Сент-Джеймс Холл и послушать симфонию Хеншеля в исполнении вашего друга. Читаю последнюю книгу мадам Блаватской и весьма заинтересовался оккультной философией. К сожалению, нахожу время для чтения лишь перед сном, а эта книга нисколько не похожа на большинство новых книг и не является снотворным. Я нахожу, что «Теософия» поддерживает человека в бодрствующем состоянии не хуже, чем зубная боль…»

* * *

РАЗГАДКА ТАЙНЫ БИГ БОУ

Сэр, хотел бы я знать, был ли кто-нибудь кроме меня удивлен невероятно дурным стилем письма мистера Гродмана в вашем прошлом выпуске? То, что он, бывший служащий сыскного отдела, теперь публично оскорбляет и унижает полицию, можно со снисхождением объяснить лишь тем предположением, что с возрастом ему стало недоставать рассудительности. Что касается того письма, которое он цитирует, то, интересно, было ли у близких покойного право передавать ему какие-либо личные документы? Без сомнения, похвально, что он стремится отомстить за человека, которого он несколько с долей снобизма называет своим другом. Однако, учитывая содержание его письма, не уместней ли было бы опубликовать его под заголовком «Тайна Биг Боу откладывается»? Прилагаю свою визитку и остаюсь вашим покорным слугой,

Скотленд-Ярд.

* * *

Джордж Гродман раздраженно прочитал это письмо и, скомкав газету, презрительно пробормотал: «Эдвард Вимп».

Глава V

— Да, но как же красота? — спросил Дензил Кантеркот.

— Плевать на красоту! — отрезал Питер Кроул так, будто он состоял в комитете академии.— Дайте мне Истину!

Конечно, Дензил не стал делать ничего такого, да и не мог — истины у него при себе не оказалось.

Дензил Кантеркот курил сигарету в лавке своего арендодателя, источая вокруг себя оригинальность и приятный аромат, контрастировавший с запахом кожи, пропитавшим помещение. Кроул чинил обувь и беседовал со своим жильцом, не поднимая глаз. Он был маленьким большеголовым человеком, с болезненным цветом лица, грустными глазами и в засаленном фартуке. Дензил, как всегда, был в тяжелом пальто с меховым воротником, без которого его никто не видел на людях в зимнее время года. Частным порядком он снял его и присел, оставшись в одной рубашке. Кроул был мыслителем или, по крайней мере, почитал себя таковым; в любом случае, у него был оригинальный склад ума. Его волосы стремительно редели на макушке, как будто бы сам его мозг стремился стать как можно ближе к окружающему миру. Он гордился тем, что не имел никаких причуд. Немногие люди обходятся без каких-либо слабостей или хобби; Кроул был одним из них и порой чувствовал себя одиноким в своем превосходстве. Он был вегетарианцем, антиклерикалом, трезвенником, республиканцем и противником курения. Мясо он считал причудой, религию — причудой, алкоголь — причудой, монархию — причудой, табак — причудой. «Простой человек, вроде меня, может жить без причуд»,— любил говорить Кроул. Слова «простой человек» были его любимым выражением. Когда воскресным утром он выступал на Майл-Эндском пустыре[19], прямо напротив своей лавки, обличая во всех грехах королей, священников и бараньи котлеты, то слова «простой человек» в его речи становились чем-то вроде лейтмотива в симфонии. «Я всего лишь простой человек, и я хочу знать» — этой фразой он всегда обрубал паутину логических изысков, с презрением ставя в разговоре точку. Когда в воскресенье после обеда Кроул отправлялся немного освежиться в Парке Виктории, то именно этой фразой он неизменно пользовался для искоренения сверхъестественного мракобесия. Кроул знал Библию лучше многих священников и всегда носил в кармане небольшой экземпляр с загнутыми уголками страниц — так он помечал противоречия в тексте. Вторая глава Иеремии говорит об одном, а вторая глава послания Коринфянам говорит совсем другое. Возможно, оба противоречивых высказывания могут соответствовать истине, но «я всего лишь простой человек, и я хочу знать». Кроул проводил уйму времени, подбирая цитату против цитаты. Вряд ли любители петушиных боев получали большее удовольствие, нежели Кроул, когда ему удавалось найти противоречие в двух стихах. Метафизический гений Кроула приводил прихожан в неистовое бешенство с примесью восхищения и заставлял его врагов лишаться дара речи от ужаса. Например, он обнаружил, что Бог не может передвигаться, ведь он, как известно, вездесущ. Также он первым придумал приводить священников в замешательство, рассказывая историю о двух одновременно умерших святых, один из которых был в Австралии или в Новой Зеландии, а другой — в Лондоне. Оба вознеслись на небеса, но ведь это значит, что они двигались в прямо противоположных направлениях. А следовательно, они во веки веков не встретятся. Кто же из них тогда попадет в рай? Или такого места не может быть? «Я всего лишь простой человек, и я хочу знать». Оставьте нам открытые пространства; они свидетельствуют о неизлечимом интересе людей ко всему непознанному и необъяснимому. Даже Гарри может уделить пять минут гипотетической теологии, если Гарриет не торопится[20].

Питер Кроул не возражал постояльца вроде Дензила Кантеркота, хоть тот, будучи при этом способным человеком, и заблуждался насчет абсолютно всего на свете. Только в одном отношении Питер Кроул был согласен с Дензилом Кантеркотом и даже тайно им восхищался. Когда он просил у того «дать ему Истину» (что в среднем бывало по два раза на день), на самом деле, он вовсе не ожидал от него ничего такого. Он знал, что Дензил был поэтом.

— Красота,— продолжил он,— это то, что нужно лишь людям вроде вас. Истина же нужна всем. Большинство в этом случае имеет привилегию первенства. И до поры до времени вы, поэты, должны стоять в стороне. Истина и польза — вот что нам нужно. Польза для общества — вот единственное верное мерило. Все должно оцениваться в соответствии с тем, приносит ли оно пользу для общества.

— Польза общества! — презрительно повторил Дензил.— Что есть польза для общества? Индивидуальность превыше всего! Народные массы должны быть принесены в жертву великим людям, иначе великие люди будут принесены в жертву массам. Без великих людей не было бы искусства, а без искусства жизнь была бы бессмысленна и пуста.

— О, ну так мы заполним эту пустоту хлебом насущным,— возразил Питер Кроул.

— Да, но добывание хлеба насущного убивает красоту,— ответил Дензил Кантеркот.— Многие из нас начинают с погони за бабочкой по зеленеющим лугам, но потом мы сворачиваем с пути…

— Чтобы заморить червячка,— засмеялся Питер, продолжая чинить обувь.

— Питер, если вы все разговоры будете сводить к шуткам, я не стану тратить на вас свое время.

Глаза Дензила яростно сверкнули. Он тряхнул нестриженой гривой волос. У него было очень серьезное отношение к жизни, и он никогда не писал юмористических стихов — во всяком случае, преднамеренно.

Есть три причины, по которым гении носят длинные волосы. Во-первых, они забывают о том, что волосы растут; во-вторых, им так нравится; в-третьих, так дешевле. Собственно, они не стригутся по той же причине, по которой долгое время носят одни и те же шляпы.

Благодаря этой особенности гениев можно заработать неплохую репутацию всего лишь потому, что у вас нет лишней пары пенсов. Впрочем, экономическая подоплека не распространялась на Дензила — благодаря эффектной внешности он всегда мог получить кредит. Когда уличные арабы подходили к нему с призывами подстричься, они делали это вовсе не для того, чтобы услужить местным парикмахерам. И почему только весь мир придает такое значение прическам и будто бы сговорился содействовать интересам парикмахеров? Дензил мог бы сказать, что целью этого было не обогатить парикмахеров, а продемонстрировать инстинктивное презрение толпы к самобытности. В свои лучшие времена Дензил был редактором, но он не столько вырезал неудачные фрагменты, сколько добавлял собственные фразы. Со времен Самсона воздействие длинных волос на внешность несколько изменилось — иначе Дензил выглядел бы как Геркулес, а не как долговязый худой человек, нервный, слишком чувствительный даже для работы трубочиста. Узкий овал лица оканчивался остроконечной неухоженной бородкой, чистота его одежда была сомнительной, туфли — грязными от носков до пяток, а треуголка — вся покрыта пылью. Таковы последствия любви к красоте.

Питер Кроул был впечатлен тем, что Дензил осудил его легкомыслие, и поспешил отбросить шутки.

— Я совершенно серьезен,— возразил он.— Бабочки ведь абсолютно ни на что не годятся, тогда как гусеницы, по крайней мере, спасают птиц от голодной смерти.

— Как и ваш взгляд на вещи, Питер,— ответил ему Дензил.— Доброе утро, мадам,— вторая реплика относилась к миссис Кроул и сопровождалась вежливым снятием шляпы. Миссис Кроул хмыкнула и вопросительно посмотрела на своего мужа. Несколько секунд Кроул пытался делать вид, что не замечает этого взгляда. Он беспокойно заерзал на стуле. Его жена мрачно кашлянула. Подняв глаза, он увидел, что его супруга возвышается над ним, и беспомощно покачал головой. Было примечательно, как только миссис Кроул умудрялась возвышаться над мистером Кроулом даже после того, как он вскочил на ноги, при том, что она была на полдюйма ниже его. Это наверняка был некий занимательный оптический обман.

— Мистер Кроул,— заявила его супруга,— тогда я скажу ему.

— Нет, нет, нет, моя дорогая, не сейчас,— беспомощно запинался Питер.— Предоставь это мне.

— Я уже достаточно долго предоставляла это тебе. Ты никогда не дойдешь до этого. Вот если бы речь шла о том, чтобы доказать толпе простофиль противоречие Бытия и Нытия или чего-то другого из Библии, что уж быльем поросло и не имеет отношения ни к одной живой душе — вот тогда-то твой язык поработал бы на славу! Но если дело касается куска хлеба, который вырывают из рук твоих собственных детей,— тут ты можешь сказать не больше, чем фонарный столб! Вот человек, который живет у нас несколько недель, ест и пьет — скоро объест всю плоть с твоих костей — не заплатив ни гро…

— Тихо, тихо, мать, все в порядке,— пробормотал несчастный Кроул, красный как рак.

Дензил задумчиво посмотрел на нее. 

— Не на меня ли вы намекаете, миссис Кроул? — спросил он.