Какая музыка была!

О войне ни единого словаНе сказал, потому что она —Тот же мир, и едина основа,И природа явлений одна.Пусть сочтут эти строки изменойИ к моей приплюсуют вине:Стихотворцы обоймы военнойНе писали стихов о войне.Всех в обойму военную втисни,Остриги под гребенку одну!Мы писали о жизни…                                 о жизни,Не делимой на мир и войну.И особых восторгов не стоим:Были мины в ничьей полосеИ разведки, которые боем,Из которых вернулись не все.В мирной жизни такое же было:Тот же холод ничейной земли,По своим артиллерия била,Из разведки саперы ползли.

Проводы

Без слез проводили меня…Не плакала, не голосила,Лишь крепче губу закусилаВидавшая виды родня.Написано так на роду…Они, как седые легенды,Стоят в сорок первом году,Родители-интеллигенты.Меня проводили без слез,Не плакали, не голосили,Истошно кричал паровоз,Окутанный клубами пыли.Неведом наш путь и далек,Живыми вернуться не чаем,Сухой получаем паек,За жизнь и за смерть отвечаем.Тебя повезли далеко,Обритая наспех пехота…Сгущенное пить молокоМальчишке совсем неохота.И он изо всех своих сил,Нехитрую вспомнив науку,На банку ножом надавил,Из тамбура высунул руку.И вьется, густа и сладка,Вдоль пульманов пыльных составаТягучая нить молока,Последняя в жизни забава.Он вспомнит об этом не раз,Блокадную пайку глотая.Но это потом, а сейчасБеспечна душа молодая.Но это потом, а пока,Покинув консервное лоно,Тягучая нить молокаКолеблется вдоль эшелона.Пусть нечем чаи подсластить,Отныне не в сладости сладость,И вьется молочная нить,Последняя детская слабость.Свистит за верстою верста,В теплушке доиграно действо,Консервная банка пуста.Ну вот и окончилось детство.

Музыка

Какая музыка была!Какая музыка играла,Когда и души и телаВойна проклятая попрала.Какая музыка                     во всем,Всем и для всех —                            не по ранжиру.Осилим… Выстоим… Спасем…Ах, не до жиру – быть бы живу…Солдатам голову кружа,Трехрядка               под накатом бревенБыла нужней для блиндажа,Чем для Германии Бетховен.И через всю страну                             струнаНатянутая трепетала,Когда проклятая войнаИ души и тела топтала.Стенали яростно,                          навзрыд,Одной-единой страсти радиНа полустанке – инвалидИ Шостакович – в Ленинграде.

«Парк культуры и отдыха имени…»

Парк культуры и отдыха имениСовершенно не помню кого…В молодом неуверенном инееДеревянные стенды кино.Жестким ветром афиши обглоданы,Возле кассы томительно ждут,Все билеты действительно проданы,До начала пятнадцать минут.Над кино моросянка осенняя,В репродукторе хриплый романс.Весь кошмар моего положенияВ том, что это последний сеанс.

«Полумужчины, полудети…»

Памяти Семена Гудзенко

Полумужчины, полудети,На фронт ушедшие из школ…Да мы и не жили на свете, —Наш возраст в силу не вошел.Лишь первую о жизни фразуУспели занести в тетрадь, —С войны вернулись мы и сразуЗаторопились умирать.

«Тишайший снегопад…»

Тишайший снегопад —Дверьми обидно хлопать.Посередине дняВ столице, как в селе.Тишайший снегопад,Закутавшийся в хлопья,В обувке пуховойПроходит по земле.Он шахтами дворовРазъят в пространстве белом,В сугробы совлеченНа площадных кругах,От неба отлученИ обречен пробелам, —И все-таки он котВ пуховых сапогах.Штандарты на древках,Как паруса при штиле.Тишайший снегопадПосередине дня.И я, противник од,Пишу в высоком штиле,И тает первый снегНа сердце у меня.

Заречье

Трубной медью                       в городском садуВ сорок приснопамятном годуОглушен солдатик.Самоволка.Драпанул из госпиталя.ВолгаПрибережным парком привлекла.Там, из тьмы, надвинувшейся тихо,Танцплощадку вырвала шутиха —Поступь вальс-бостона тяжела.Был солдат под Тулой в руку ранен —А теперь он чей?Теперь он Анин —Анна завладела им сполна,Без вести пропавшего жена.Бледная она.Черноволоса.И солдата раза в полтораСтарше(Может, старшая сестра,Может, мать —И в этом суть вопроса,Потому что Анна нестара).Пыльные в Заречье палисады,Выщерблены лавки у ворот,И соседки опускают взгляды,Чтоб не видеть, как солдат идет.Скудным светом высветлив светелку,Понимает Анна, что опятьЭтот мальчик явится без толку,Чтобы озираться и молчать.Он идет походкой оробелой,Осторожно, ненаверняка,На весу, на перевязи белой,Раненая детская рука.В материнской грусти сокровенной,У грехопаденья на краю,Над его судьбой, судьбой военной,Клонит Анна голову свою.Кем они приходятся друг другу,Чуждых две и родственных души?..Ночь по обозначенному кругуХодиками тикает в тиши.И над Волгой медленной осенней,Погруженной в медленный туман,Длится этот – без прикосновений —Умопомрачительный роман.

В блокаде

Входила маршевая ротаВ огромный,Вмерзший в темный лед,Возникший из-за поворотаВокзала мертвого пролет.И дальше двигалась полямиОт надолб танковых до рва.А за вокзалом, штабелями,В снегу лежали – не дрова…Но даже смерть – в семнадцать – малость,В семнадцать лет – любое злоСовсем легко воспринималось,Да отложилось тяжело.

С войны

Нам котелками                       нынче служат миски,Мы обживаем этот мир земной,И почему-то проживаем в Минске,И осень хочет сделаться зимой.Друг друга с опереттою знакомим,И грустно смотрит капитан Луконин.Поклонником я был.Мне страшно было.Актрисы раскурили всю махорку.Шел дождь.Он пробирался на галерку.И первого любовника знобило.Мы жили в Минске муторно и звонко.И пили спирт, водой не разбавляя,И нами верховодила девчонка,Беспечная, красивая и злая.Наш бедный стол                          всегда бывал опрятен —И, вероятно, только потому,Что чистый спирт не оставляет пятен, —Так воздадим же должное ему!Еще война бандеровской гранатойВлетала в незакрытое окно,Но где-то рядом, на постели смятой,Спала девчонка                       нежно и грешно.Она не долго верность нам хранила —Поцеловала, встала и ушла.Но перед этим                      что-то объяснилаИ в чем-то разобраться помогла.Как раненых выносит с поля бояВеселая сестра из-под огня,Так из войны, пожертвовав собою,Она в ту осень вынесла меня.И потому,               однажды вспомнив это,Мы станем пить у шумного столаЗа балерину из кордебалета,Которая по жизни нас вела.

«Что ж ты плачешь, старая развалина…»

Что ж ты плачешь, старая развалина, —Где она, священная твояВера в революцию и в Сталина,В классовую сущность бытия…Вдохновлялись сталинскими планами.Устремлялись в сталинскую высь,Были мы с тобой однополчанами,Сталинскому знамени клялись.Шли, сопровождаемые взрывами,По всеобщей и ничьей вине.О, какими были б мы счастливыми,Если б нас убили на войне.

Люди сентября

Мы люди сентября.                             Мы опоздалиНа взморье Рижское к сезону, в срок.На нас с деревьев листья опадали,Наш санаторий под дождями мок.Мы одиноко по аллеям бродим,Ведем беседы с ветром и дождем,Между собой знакомства не заводим,Сурово одиночество блюдем.На нас пижамы не того покроя,Не тот фасон ботинок и рубах.Официантка нам несет второеС презрительной усмешкой на губах.Набравшись вдоволь светскости и силы,Допив до дна крепленое вино,Артельщики, завмаги, воротилыВернулись на Столешников давно.Французистые шляпки и беретыПод вечер не спешат на рандеву,Соавторы известной опереттыПроехали на юг через Москву.О, наши мешковатые костюмы,Отравленные скепсисом умы!Для оперетты чересчур угрюмы,Для драмы слишком нетипичны мы.Мигает маячок подслеповато —Невольный соглядатай наших дум.Уже скамейки пляжные куда-тоУбрали с чисто выскобленных дюн.И если к небу рай прибит гвоздями,Наш санаторий, не жалея сил,Осенними и ржавыми дождямиСын плотника к земле приколотил.Нам санаторий мнится сущим раем,Который к побережью пригвожден.Мы люди сентября.                             Мы отдыхаем.На Рижском взморье кончился сезон.

«Что у тебя имелось, не имелось?..»

Что у тебя имелось, не имелось?Что отдал ты? Что продал? Расскажи!Все, что имел – и молодость, и мелос,Все на потребу пятистопной лжи.А чем тебя за это наградила?А что она взамен тебе дала?По ресторанам день и ночь водила,Прислуживала нагло у стола.На пиршествах веселых, в черной сотне,С товарищем позволила бывать,И в пахнущей мочою подворотнеВ четыре пальца шпротами блевать.Она меня вспоила и вскормилаОбъедками с хозяйского стола,А на моем столе, мои чернилаВодою теплой жидко развела.И до сих пор еще не забывает,Переплетает в толстый переплет.Она меня сегодня убивает,Но слова правды молвить не дает.

Автобус

Вновь подъем Чавчавадзе сквозь крики:Бади-буди, мацони, тута́…Снова воздух блаженный и дикий, —Нам уже не подняться туда.Но в густом перезвоне бутылокПрет автобус, набитый битком,В нос шибает и дышит в затылокЧахохбили, чачой, чесноком.Снова стирка – и пена по локоть.Навесных галерей полукруг,Где ничем невозможно растрогатьНеподвижно сидящих старух.А в железных воротах ни щели —Лишь откроется дверка на миг,Да автобус ползет еле-елеЗакоулками и напрямик.Он достигнет вершины подъемаИ покатится глухо назад.Снова милые женщины домаИз распахнутых окон глядят.Из распахнутых окон, как вызов,Над подъемом склонились ониТак, что груди свисают с карнизов,А прекрасные лица в тени.

На полях перевода

Кура, оглохшая от звона, —Вокруг нее темным-темно.Над городом ГалактионаЛуны бутылочное дно.И вновь из голубого дымаВстает поэзия, —ОнаВовеки непереводима —Родному языку верна.

Грузинский танец с мечами

Сохрани меня, танец,На веки вековОт оков,От заученных слов!Проведи меня, танец,По светлой стране,По весенней струне!Чтоб звучала струна,Чтоб крепчала весна.Подыми меня, танец,Над горным хребтом.А потомОпусти,Не обрежьУ студеной рекиО зеленые травы-клинки.Расколи о колено грохочущий бубен!В эту ночь мы о небе, о звездах забудем, —Мы запомним лишь землю,Которую всеВ эту ночьУвидалиВ особойКрасе.Эту землю,Которой проходит легкоНа носкахПод неистовый гикИлико…Он идет, и в пыли запевают мечиВозле самой                   заломленной                                      каракульчи.За оградой на привязи кони храпят,Чистой пеной кропят удила.И железные цепи, как кости, скрипятНа зубах у овчарок.И мгла.То ли топотПриглу́шенных пыльюПодков,То ли бубенПространство дробит…Окружи меня, танец, на веки веков!Подари мне свой праздничный быт!

«Над Курою город старый…»

Над Курою город старый,Первый лист упал с чинары —Это листопад опять.Первый лист упал со звоном,Был когда-то он зеленымИ не думал опадать.Порываюсь рвать со старым,Отдаю тебя задаром,С глаз долой, из сердца вон.В день прощанья, в час разлукиСлышу горестные звуки —Перезвяк и перезвон.Перезвон и перезвякЛистьев золотых и медныхНа все более заметныхПроступающих ветвях.

«Старик-тапер в «Дарьяле»…»

Старик-тапер в «Дарьяле»,В пивной второстепенной,Играет на роялеКакой-то вальс шопенный.Принес буфетчик сдачуИ удалился чинно.А я сижу и плачуСветло и беспричинно.

Бессонница

Хоронили меня, хоронилиВ Чиатурах, в горняцком краю.Черной осыпью угольной пылиПадал я на дорогу твою.Вечный траур – и листья и травыВ Чиатурах черны иссиня́.В вагонетке, как уголь из лавы,Гроб везли. Хоронили меня.В доме – плач. А на черной поляне —Пир горой, поминанье, вино.Те – язычники. Эти – христиане.Те и эти – не все ли равно!Помнишь, молния с неба упала,Черный тополь спалила дотлаИ под черной землей перевалаСвой огонь глубоко погребла?Я сказал: это место на взгорьеОтыщу и, припомнив грозу,Эту молнию вырою вскореИ в подарок тебе привезу.По-иному случилось, иначе —Здесь нашел я последний приют.Дом шатают стенанья и плачи,На поляне горланят и пьют.Или это бессонница злаяЧерным светом в оконный проемИз потемок вломилась, пылая,И стоит в изголовье моем?От бессонницы скоро загину —Под окошком всю ночь напролетБестолково заводят машину,Тарахтенье уснуть не дает.Тишину истязают ночнуюТак, что кру́гом идет голова.Хватит ручку крутить заводную,Надо высушить свечи сперва!Хватит ручку вертеть неумело,Тарахтеть и пыхтеть в тишину!Вам к утру надоест это дело —И тогда я как мертвый усну.И приснится, как в черной могиле,В Чиатурах, под песню и стон,Хоронили меня, хоронилиРядом с молнией, черной, как сон.

«Каждый раз этот город я вижу как будто впервые…»

Каждый раз                  этот город                                 я вижу как будто впервые,Где по улице главной                                так неторопливо                                                         идут,Жестикулируя шибче                                 и выразительней,               чем глухонемые,Люди с древними лицами,                                       вечно,                                                беспечно               живущие тут.

Баллада о цирке

Метель взмахнула рукавом —И в шарабане цирковомРодился сын у акробатки.А в шарабане для негоНе оказалось ничего:Ни колыбели, ни кроватки.Скрипела пестрая дуга,И на спине у битюгаПроблескивал кристаллик соли…. . . . . . . . . . . . . . . .Спешила труппа на гастроли…Чем мальчик был, и кем он стал,И как, чем стал он, быть устал,Я вам рассказывать не стану.К чему судьбу его судить,Зачем без толку бередитьЗарубцевавшуюся рану?Оно как будто ни к чему,Но вспоминаются емуРазрозненные эпизоды.Забыть не может ни за чтоДырявое, как решето,Заштопанное шапитоИ номер, вышедший из моды.Сперва работать начал онКлассический аттракцион:Зигзагами по вертикалиНа мотоцикле по стенеГонял с другими наравне,Чтобы его не освистали.Но в нем иная страсть жила,—Бессмысленна и тяжела,Душой мальчишеской владела:Он губы складывал в слова,Хотя и не считал сперва,Что это стоящее дело.Потом война… И по войнеОн шел с другими наравне,И все, что чуял, видел, слышал,Коряво заносил в тетрадь.И собирался умирать,И умер он – и в люди вышел.Он стал поэтом той войны,Той приснопамятной волны,Которая июньским летомВломилась в души, грохоча,И сделала своим поэтомПотомственного циркача.Но, возвратясь с войны домойИ отдышавшись еле-еле,Он так решил:«Войну допойИ крест поставь на этом деле».Писанье вскорости забросил,Обезголосел, охладел —И от литературных делВернулся в мир земных ремесел.Он завершил жестокий кругВосторгов, откровений, мук —И разочаровался в сутиБожественного ремесла,С которым жизнь его свелаНа предвоенном перепутье.Тогда-то, исковеркав слог,В изяществе не видя проку,Он создал грубый монологО возвращении к истоку:Итак, мы прощаемся.                    Я приобрел вертикальную стенуИ за сходную цену                            подержанный реквизит,Ботфорты и бриджи                               через неделю надену,И ветер движенья                           меня до костей просквозит.Я победил.                Колесо моего мотоциклаНе забуксует на треке                                 и со стены не свернет.Боль в моем сердце                             понемногу утихла.Я перестал заикаться.Гримасами не искажается рот.Вопрос пробуждения совести                                            заслуживает романа.Но я ни романа, ни повести                                          об этом не напишу.Руль мотоцикла,                         кривые рога «Индиана» —В правой руке,                                    успевшей привыкнуть к карандашу.А левой прощаюсь, машу…Я больше не буду                          присутствовать на обедах,Которые вы                  задавали в мою честь.Я больше не стану                           вашего хлеба есть,Об этом я и хотел сказать.                                       Напоследок…Однако этот монологЕму не только не помог,Но даже повредил вначале.Его собратья по перуСочли все это за игруИ не на шутку осерчали.А те из них, кто был умней,Подозревал, что дело в ней,В какой-нибудь циркачке жалкой,Подруге юношеских лет,Что носит кожаный браслетИ челку схожую с мочалкой.Так или иначе. Но факт,Что не позер, не лжец, не фат,Он принял твердое решеньеИ, чтоб его осуществить,Нашел в себе задор и прытьИ силу самоотрешенья.Почувствовав, что хватит силВернуться к вертикальной стенке,Он все нюансы, все оттенкиОтверг, отринул, отрешил.Теперь назад ни в коем разеНе пустит вертикальный круг.И вот гастроли на Кавказе.Зима. Тбилиси. Ночь. Навтлуг[3].Гастроли зимние на юге.Военный госпиталь в Навтлуге.Трамвайных рельс круги и дуги.Напротив госпиталя – домик,В нем проживаем – я и комик.Коверный двадцать лет подрядЖует опилки на манеже —И улыбается все реже,Репризам собственным не рад.Я перед ним всегда в долгу,Никак придумать не могуСмехоточивые репризы.Вздыхаю, кашляю, курюИ укоризненно смотрюНа нос его багрово-сизый.Коверный требует репризИ пьет до положенья риз…В огромной бочке, по стене,На мотоциклах, друг за другом,Моей напарнице и мнеВертеться надо круг за кругом.Он стар, наш номер цирковой,Его давно придумал кто-то,—Но это все-таки работа,Хотя и книзу головой.О, вертикальная стена,Круг новый дантовского ада,Мое спасенье и отрада,—Ты все вернула мне сполна.Наш номер ложный?                               Ну и что ж!Центростремительная силаМоих колес не победила,—От стенки их не оторвешь.По совместительству, к несчастью,Я замещаю завлитчастью.

Апология цирка

Всё меняется не очень, —Следует за летом осень,И за осенью зима,И вослед за светом – тьма.Был когда-то цирк бродячим,Сделался передвижным.И смеемся мы и плачем,Всюду следуя за ним.Ничего не изменилось,Просто этим стало то,Снится мне, как прежде снилось,Штопаное шапито.Он ишачил на Майдане,Стал трудиться у метро.То же вечное мотаньеНезапамятно-старо.Не дают ему работать(Прежде был городовой)И с него сбирают подать,Гонят улицей кривой.Но никем не победима,Ныне, присно и вовекМотогонщика ВадимаТруппа – восемь человек.Перед публикой открытаНищенского реквизитаРоскошь пестрая его,Бедной жизни торжество.Бедной жизни добровольцы,В мире вашем я гостил.Там летят под купол кольцы,Как мистерия светил.Всё меняется не очень,Следует за летом осень,Как начало и конец, —И летят все те же восемьПламенеющих колец.Чтоб девятое прибавить,Надо пальцы окровавить,Перемочь такую боль.Новую набить мозоль.Низко публика пониклаНад грохочущей стеной,Над орбитой мотоциклаЗачаженно-выхлопной.Я не слишком в этих тайнах,Но без памяти люблюЗрителей твоих случайных,Мотогонщиков отчаянных,Низко никнущих к рулю.Я люблю кураж Вадима,Выхлоп дыма и огня,До сих пор непобедимаЭта «горка» – на меня.Он, танцуя в ритме вальса,Под перегазовок шквал,Со стены сырой срывался,Кости, падая ломал.Облупился дом-вагончик,И болеет мотогонщик, —Вертикальная стенаЗа пустырь оттеснена.Но, красиво-некрасивый,Он появится опять,Чтобы вновь над культом силыВ клоунаде хохотать.Кто он?Клоун?Или Будда?Улыбающийся, будтоПонял тайну мысли той:Мир спасется красотой.Храм дощатый,Одноглавый,В час треклятый,Помоги!Я люблю твои булавыС тусклым проблеском фольги.Узкой проволокой жизни,Чтобы я не падал ввысь,Подо мной опять провисниИли туго натянись.Над манежем вновь и сноваСлово «ап!» – всему основа.Мир содеян по нему.Всех, кто здесь бросал булавы,Ради их безвестной славыЭтим словом помяну.Этим словом цирк помянем,Представляющийся мнеПостоянным состояньемВсех живущих на земле.Цирк передвижной, гонимый,Мирового бытияОбраз подлинный, не мнимый,Мной любимый. Жизнь моя.

«Одиночество гонит меня…»

Одиночество гонит меняОт порога к порогу —В яркий сумрак огня.Есть товарищи у меня,Слава богу!Есть товарищи у меня.Одиночество гонит меняНа вокзалы, пропахшие воблой,Улыбнется буфетчицей доброй,Засмеется,               разбитым стаканом звеня.Одиночество гонит меняВ комбинированные вагоны,Разговор затеваетБессонный,С головой накрывает,Как заспанная простыня.Одиночество гонит меня. Я стою,Елку в доме чужом наряжая,Но не радует радость чужаяОдинокую душу мою.Я пою.Одиночество гонит меня.В путь-дорогу,В сумрак ночи и в сумерки дня.Есть товарищи у меня,Слава богу!Есть товарищи у меня.

«Скоро, скоро зима, зима…»

Скоро, скоро                    зима, зимаСнегом окно залепит.Я отдаю тебя задарма,Губы твои и лепет.Лучшее, что имел,                           отдаю,И возвратят мне уже едва лиДобрую, чистую душу твоюИ тело,           которое так предавали.Мы с тобою                  друг другу —                                     недалеки,Но сам я воздвиг между нами стену, —На безымянный палец                                  левой рукиКольцо серебряное надену.

«Одиночество гонит меня…»

Стоял над крышей пар,Всю ночь капель бубнила.Меня ко сну клонило,Но я не засыпал.А утром развелиМастику полотеры,Скрипели коридоры,Как в бурю корабли…Натерли в доме пол,Гостиницей пахнуло,В дорогу потянуло —Собрался и пошел.Опять бубнит капельВ стволе у водостока,А я уже далеко,За тридевять земель.Иду, плыву, лечуВ простор степной и дикий,От запаха мастикиИзбавиться хочу.

«Что-то дует в щели…»

Что-то дует в щели,Холодно в дому.Подошли метелиК сердцу моему.Подошли метели,Сердце замели.Что-то дует в щелиХолодом земли.Призрак жизни давнейНа закате дняСквозь сердечко в ставнеСмотрит на меня.

«Все разошлись и вновь пришли…»

Все разошлись и вновь пришли,Опять уйдут, займутся делом.А я ото всего вдали,С тобою в доме опустелом.Событья прожитого дня,И очереди у киоска,И вести траурной полоска —Не существуют для меня.А я не знаю ничего,И ничего не понимаю,И только губы прижимаюК подолу платья твоего.1953

Гуашь

По лестнице, которую однаждыНарисовала ты, взойдет не каждыйНа галерею длинную. ВзойдуКак раз перед зимой, на холоду,На галерею, по твоим ступеням,Которые однажды на листеТы написала вечером осеннимКак раз перед зимой ступени теГуашью смуглой и крутым зигзагом.По лестнице почти что винтовой,По легкой, поднимусь тяжелым шагомНа галерею, в дом открытый твой.Меня с ума твоя зима сводилаИ смуглая гуашь, ступеней взмахНа галлерею, и слепая силаВ потемках зимних и вполупотьмах.

Черкешенка

Был ресторанный стол на шесть персонНакрыт небрежно. Отмечали что-то.Случайный гость за полчаса до счетаБыл в качестве седьмого приглашен.Она смотрела на него с Востока,Из глубины веков, почти жестоко,Недоуменно:«Почему мой муж,Прославленный джигит, избранник муз,Такое непомерное вниманьеОказывает этому вралю,Который в ресторане о КоранеБолтает, – мол, поэзию люблю?!»Во всеоружье, при законном муже,Полна недоуменья:«Что за вид у странного пришельца!Почему жеПрекрасный муж к нему благоволит?Затем ли бился Магомет в падучей,Чтобы теперь какой-нибудь нахалСвятые Суры на удобный случай,Для красного словца приберегал?И стоит ли судить такого строго,Когда не верит это существо,В тот факт, что нету Бога, кроме Бога,И только Магомет – пророк его».Потом она приподнялась и встала.Пустынно стало. Обезлюдел зал.А странный гость осталсяИ усталоЕще коньяк и кофе заказал.

«Органных стволов разнолесье…»

Органных стволов                           разнолесьеНа лейпцигской мессе,Над горсткой пречистого прахаПречистого Баха.И ржавчина листьев последних,Растоптанных,                      падших…О чем ты, старик проповедник,Бубнишь, как докладчик?Что душу печалишь,Зачем тараторишь уныло, —У Лютера дочка вчера лишьРесницы смежила…Стирание гранейМеж кирхой и залом собраний.Мы все лютеране.

«Подкова счастья! Что же ты, подкова!..»

Подкова счастья! Что же ты, подкова!Я разогнул тебя из удальстваИ вот теперь согнуть не в силах снова —Вернуть на счастье жалкие права.Как возвратить лицо твое степное,Угрюмых глаз неистовый разлет,И губы, пересохшие от зноя,И все, что жизнь обратно не вернет?Так я твержу девчонке непутевой,Которой все на свете трын-трава, —А сам стою с разогнутой подковойИ слушаю, как падают слова.

«Твои глаза и губы пожалею…»

Твои глаза и губы пожалею,—Разорванную карточку возьму,Сначала утюгом ее разглажу,Потом сложу и аккуратно склею,Приближу к свету и пересниму,И возвращу товарищу пропажу.Чтоб красовалась на краю стола,Неотличимо от оригинала.По сути дела, ты права была,Что две пропащих жизни доконала.

«Крытый верх у полуторки этой…»

Крытый верх у полуторки этой,Над полуторкой вьется снежок.Старой песенкой, в юности петой,Юный голос мне сердце обжег.Я увидел в кабине солдата,В тесном кузове – спины солдат,И машина умчалась куда-то,Обогнув переулком Арбат.Поглотила полуторатонкуБыстротечной метели струя.Но хотелось мне крикнуть вдогонку:– Здравствуй, Армия, – юность моя!Срок прошел не большой и не малыйС той поры, как вели мы бои.Поседели твои генералы,Возмужали солдаты твои.И стоял я, волненьем объятый,Посредине февральского дня,Словно юность промчалась куда-то

И окликнула песней меня.

Любимая песня

Лишь услышу – глаза закрываю,И волненье сдержать нету сил,И вполголоса сам подпеваю,Хоть никто подпевать не просил.Лишь услышу, лишь только заслышу,Сразу толком никак не пойму:То ли дождь, разбиваясь о крышу,Оглашает кромешную тьму,То ли северный ветер унылоЗавывает и стонет в трубеОбо всем, что тебя надломило,Обо всем, что не мило тебе?И казалось, грустить не причина,Но лишь только заслышу напев,Как горит, догорает лучина,—Сердце падает, оторопев.Эту грусть не убью, не утишу,Не расстанусь, останусь в плену.Лишь услышу, лишь только заслышу —Подпевать еле слышно начну.И уже не подвластный гордыне,Отрешенный от суетных дел,Слышу так, как не слышал доныне,И люблю, как любить не умел.

«Люди, люди мои! Между вами…»

Люди, люди мои! Между вамиПообтерся за сорок с лихвойТелом всем, и душой, и словами,—Так что стал не чужой вам, а свой.Срок положенный отвоевавши,Пел в неведенье на площадях,На нелепые выходки вашиНе прогневался в очередях.Как вы топали по коридорам,Как подслушивали под дверьми,Представители мира, в которомЛюдям быть не мешало б людьми.Помню всех – и великих и сирых, —Всеми вами доволен вполне.Запах жареной рыбы в квартирахОтвращенья не вызвал во мне.Все моря перешел.                            И по сушеНабродился.                   Дорогами сыт!И теперь, вызывая удушье,Комом в горле пространство стоит.

«В руинах Рим, и над равниной…»

В руинах Рим, и над равнинойКлубится дым, как над котлом.Две крови, слившись воедино,Текут сквозь время напролом.Два мятежа пируют в жилах,Свободой упиваясь всласть, —И никакая власть не в силахУтихомирить эту страсть.Какая в этом кровь повинна,Какой из них предъявят счет?Из двух любая половинаТебе покоя не дает.

«Не вечно Достоевским бесам…»

Не вечно Достоевским бесамПророчествовать и пылать.Хвала и слава мракобесам,Охотнорядцам исполать.Всё на свои места поставлю.Перед законом повинюсь,Черту оседлости прославлю,Процентной норме поклонюсь.В них основанье и основаСуществованья и труда,Под их защитой Зускин сноваУбит не будет никогда.1952

Прощание со снегом

Вот и покончено со снегом,С московским снегом голубым, —Колес бесчисленных набегомОн превращен в промозглый дым.О, сколько разных шин! Не счесть их!Они, вертясь наперебой,Ложатся в елочку и в крестикНа снег московский голубой.От стужи кровь застыла в жилах,Но вдрызг разъезжены пути —Погода зимняя не в силахОт истребленья снег спасти.Москва от края и до краяГолым-гола, голым-гола.Под шинами перегорая,Снег истребляется дотла.И сколько б ни валила с небаНа землю зимняя страда,В Москве не будет больше снега,Не будет снега никогда.

«Москва. Мороз. Россия…»

Москва. Мороз. Россия.Да снег, летящий вкось.Свой красный нос,                            разиня,Смотри, не отморозь!Ты стар, хотя не дожилДо сорока годов.Ты встреч не подытожил,К разлукам не готов.Был русским плоть от плотиПо Слову и словам, —Когда стихи прочтете,Понятней станет вам.По льду стопою голойК воде легко скользилИ в полынье веселойКупался девять зим.Теперь как вспомню – жаркоСтановится на миг,И холодно и жалко,Что навсегда отвык.Кровоточили цыпкиНа стонущих ногах…Ну, а писал о цирке,О спорте, о бегах.Я жил в их мире милом,В традициях веков,И был моим кумиромЖонглер Ольховиков.Он внуком был и сыномТех, кто сошел давно.На крупе лошадиномРаботал без панно.Юпитеры немели,Манеж клубился тьмой.Из цирка по метелиМы ехали домой.Я жил в морозной пыли,Закутанный в снега.Меня писать училиТулуз-Лотрек, Дега.

Два стихотворения

1

Я тебе рассказывать не буду,Почему в иные временаМыл на кухне разную посуду,Но и ты не спросишь у меня.Разную посуду мылом, содой,Грязную до блеска, до светла,B пятый раз, в десятый раз и в сотый, —А вода текла, текла, текла.У других была судьба другаяИ другие взгляды на войну,Никого за это не ругая,Лишь себя виню, виню, виню.

2

На воде из общего колодцаИ на молоке из-под козыМы варили кашу, как ведется, —Все другое – если бы кабы.Мы варили так, а не иначе,Нечего над кашей слезы лить, —Каша перестанет быть горячей,Перестанет каша кашей быть.Если вы заботитесь о соли,Здесь и так немалый пересол.Так что, mille pardon и very sorry,Плачьте сами, ну а я пошел.

«В огромном доме, в городском июле…»

В огромном доме, в городском июле,Варю картошку в маленькой кастрюле.Кипит водопроводная вода, —Июльская картошка молода, —Один как перст,Но для меня отверстМирНаканунеСтрашногоСуда.На всех пространствах севера и югаПревысил нормы лютый зной июля.Такого не бывало никогда, —Ах, Боже мой, какие холода…Варю картошку в мире коммунальном,Равно оригинальном и банальном.Мудрей не стал, – но дожил до седин.Не слишком стар, – давным давно один.Не слишком стар, давным-давно не молод,Цепами века недоперемолот.Пятидесяти от роду годов,Я жить готов и умереть готов.

Обзор

Замри на островке спасеньяВ резервной зоне,ПосредиПроспекта —И покорно жди,Когда спадет поток движенья.Вот мимо запертых ворот,Всклокоченный и бледный некто,По левой стороне проспектаКак революция идет.Вот женщинаУвлеченаНогами длинными своими.Своих прекрасных ног во имяИдет по улице она.

Серпухов

Прилетела, сердце раня,Телеграмма из села.Прощай, Дуня, моя няня, —Ты жила и не жила.Паровозов хриплый хохот,Стылых рельс двойная нить.Заворачиваюсь в холод,Уезжаю хоронить.В Серпухове                   на вокзале,В очереди на такси:– Не посадим, —                          мне сказали, —Не посадим,                  не проси.Мы начальников не возим.Наш обычай не таков.Ты пройдись-ка пёхом восемьКилометров до Данков…А какой же я начальник,И за что меня винить?Не начальник я —                            печальник,Еду няню хоронить.От безмерного страданьяГолова моя бела.У меня такая няня,Если б знали вы,Была.И жила большая силаВ няне маленькой моей.Двух детей похоронила,Потеряла двух мужей.И судить ее не судим,Что, с землей порвавши связь,К присоветованным людямИз деревни подалась.Может быть, не в этом дело,Может, в чем-нибудь другом?..Все, что знала и умела,Няня делала бегом.Вот лежит она, не дышит,Стужей лик покойный пышет,Не зажег никто свечу.При последней встрече с няней,Вместо вздохов и стенаний,Стиснул зубы – и молчу.Не скажу о ней ни слова,Потому что все слова —Золотистая полόва,Яровая полова́.Сами вытащили сани,Сами лошадь запрягли,Гроб с холодным телом няниНа кладбище повезли.Хмур могильщик. Возчик зол.Маются от скуки оба.Ковыляют возле гроба,От сугроба до сугробаПуть на кладбище тяжел.Вдруг из ветхого сараяНа данковские снега,Кувыркаясь и играя,Выкатились два щенка.Сразу с лиц слетела скука,Не осталось ни следа.– Все же выходила сука,Да в такие холода…И возникнул, вроде скрипок,Неземной какой-то звук.И подобие улыбокЛица высветлило вдруг.А на Сретенке в клетушке,В полутемной мастерской,Где на каменной подушкеСпит Владимир Луговской,Знаменитый скульптор ЭрнстНеизвестный                глину месит;Весь в поту, не спит, не ест,Руководство МОСХа бесит;Не дает скучать Москве,Не дает засохнуть глине.По какой-то там из линий,Слава богу, мы в родстве.Он прервет свои исканья,Когда я к нему приду,—И могильную плитуНяне вырубит из камня.Ближе к Пасхе дождь заладит,Снег сойдет, земля осядет —Подмосковный чернозем.По весенней глине свежей,По дороге непроезжей,Мы надгробье повезем.Ну, так бей крылом, беда,По моей веселой жизни —И на ней             ясней                     оттисниОбраз няни – навсегда.Родина моя, Россия…Няня… Дуня… Евдокия…

«Всего опасней – полузнанья…»

Всего опасней – полузнанья.Они с историей на «ты» —И грубо требуют признаньяСвоей всецелой правоты.Они ведут себя как судьи,Они гудут, как провода.А на поверку – в них, по сути,Всего лишь полуправота.И потому всегда чреватыОпасностями для людейНадменные конгломератыВоинственных полуидей.

Разлука

В узкие окна, отвесно и прямо,Падает солнце в морозной пыли.Пыльное солнце высокого храма…Господи! Душу мою исцели.Мы расстаемся. Но я не заплачу.Над перелесками свищет зима.Завтра покинет казенную дачуХмурый хозяин, Гордеев Фома.Свищет зима над покинутым домом,В бочке застыла гнилая вода.Волжский купец с декадентским надломом,Мы расстаемся. Прощай навсегда.

Балетная студия

В классах свет беспощаден и резок,Вижу выступы полуколонн.Еле слышимым звоном подвесокТрудный воздух насквозь просквожен.Свет бесстрастный, как музыка Листа,Роковой, нарастающий гул,Балерин отрешенные лицаС тусклым блеском обтянутых скул.

Из истории балета

Гельцер           танцует                      последний                                      сезон,Но, как и прежде, прыжок невесом, —Только слышней раздаются нападки,Только на сцене, тяжелой, как сон,В паузах бешено ходят лопатки.Воздух неведомой силой стеснен —Между последними в жизни прыжкамиНе продохнуть, —                           и худыми рукамиГельцер           танцует                      последний                                     сезон.

Баллада о немецкой группе

Перед войнойНа МоховойТри мальчика в немецкой группеПрилежно ловят клецки в супе,И тишина стоит стеной.Такая тишина зимы!Периной пуховой укрытыВсе крыши, купола и плиты —Все третьеримские холмы.Ах, Анна Людвиговна, немка,Ты – русская, не иноземка,Хоть по-немецки говоришьЗатем, что родилась в Берлине,Вдали от этих плоских крыш.Твой дом приземистый, тяжелый,С утра немецкие глаголыЗвучат в гостиной без конца —Запинки и скороговорки,Хрусталь в четырехсветной горке,Тепло печного изразца,Из рамыВзгляд какой-то дамы,На полотенцах – монограммыИ для салфеток – три кольца.Обедаем.На Моховую,В прямоугольнике окна,Перину стелет пуховуюМетель,Как будто тишинаНа тишину ложится тихо,И только немкина щекаОт неожиданного тикаПодергивается слегка.ЗачемВопросами врасплохТы этих мальчиков неволишь?Да им и надо-то всего лишьДва слова помнить: Hände hoch!..

«По дороге из Ганы домой…»

По дороге из Ганы домойНа пять дней задержаться в Париже,И к бессмертью тебе по прямойСтанет сразу же впятеро ближе.Записать в повидавший блокнот,Как звучит непонятное слово,Как фиалковый дождик идетИ мерцают бульвары лилово.А в России пророческий пыл,Черный ветер и белые ночи.Там среди безымянных могилПуть к бессмертью длинней и короче.А в России метели и сонИ задача на век, а не на день.Был ли мальчик? – вопрос не решен,Нос потерянный так и не найден.