Помоги проекту - поделись книгой:
У Пуллейна была более важная задача, он не мог ехать с ними. Полковник воспользовался предоставленным ему шансом и в последний раз медленно окинул взором горную гряду, будто все еще надеясь на появление Челмсфорда. И теперь охотник явился ему — вскочив в седло, он выехал из-под прикрытия скал и отдал честь. Пуллейн замер, и мгновение эти двое смотрели прямо друг на друга. Полковник передал бинокль стоявшему подле офицеру и указал на перевал.
Рану, нанесенную охотнику, назвали адской меткой. Что ж, теперь это оправдано сполна. Пуллейн снова взглянул вверх, а наш наблюдатель произнес:
— И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним! [1]
Серая кобыла при звуках его голоса прянула ушами. Пуллейн мысленно повторил эти слова, опять взяв бинокль у адъютанта.
— Мистер Мелвилл, что вы видите? Что, сэр? Не смерть ли? Смерть на коне бледном!
Спустя мгновение Пуллейн отдал последний приказ. Сражение было проиграно, надежда покинула его, вокруг лежали трупы британских солдат. Знамя 24-го полка осталось в лагере на холме Хелпмекар, но командующий вынес из палатки другое, королевское, с вышитой в золотом круге полковой эмблемой. Оно лежало свернутым в цилиндрическом футляре. То был символ участия в славных битвах под предводительством Веллингтона и в имперских завоевательных походах, в сражениях при Талавере на Пиренейском полуострове, при Чиллианвалахе, за Кейптаун.
Пуллейн протянул футляр со знаменем побледневшему лейтенанту. Охотник повторил про себя те слова, которые он сам произнес бы в подобном случае:
— Мистер Мелвилл, возьмите мою лошадь у коновязи. Попытайтесь спасти знамя. Скачите за перевал, прорывайтесь через реку Буффало в лагерь у Роркс-Дрифта. С Богом!
Что бы ни сказал полковник на самом деле, мужчины пожали друг другу руки, и Мелвилл, отдав честь, пошел отвязывать коня. Пуллейн же беспрепятственно пересек пропахший смертью и порохом лагерь и зашел в командирский шатер. Возможно, он уже слышал шаги преследователей, но долг, который следовало выполнить, помогал бороться со страхом.
Когда нагруженные добычей победители покинут поле битвы, охотник спустится с перевала и проверит, что же произошло в той палатке. Но пока ему оставалось лишь ждать. На его глазах несколько туземцев подбирались к шатрам. Они не успели войти в командирскую палатку: Пуллейн, видимо, завершил необходимые дела и сам появился на пороге с револьвером в руке. При виде оружия зулусы замерли. Полковник выстрелил, и один из них упал на колени. Остальные укрылись за соседним пологом. Но второго выстрела не последовало. У Пуллейна закончились патроны. Теперь в его распоряжении оставался только клинок. Туземцы ринулись вперед.
Воины Кечвайо покинули лагерь лишь через несколько часов.
Издалека разграбленный бивуак представлял собою странное зрелище. То здесь, то там изредка мелькал между фургонами или палатками человек в красном мундире. На флагштоке как ни в чем не бывало реяло в сгущавшихся сумерках британское знамя. Со стороны казалось: на стоянке царит полный порядок, все притихло, и только несколько солдат расхаживают туда-сюда. Если Челмсфорд и встревожился, получив донесение Пуллейна или услышав звуки выстрелов, то, взглянув на лагерь с расстояния в семь или восемь миль, он уверился бы, что причин для беспокойства нет. Возможно, именно это убедило лорда отложить возвращение до наступления темноты.
Вокруг лагеря не наблюдалось никаких зулусов. Вероятно, первые подозрения появятся у всадников при виде чернокожих солдат в красных мундирах, членов туземного корпуса, выбегающих из офицерских палаток с бутылками, зеркальцами и парадными саблями в руках. Возможно, между британцами и замешкавшимися мародерами завяжется перестрелка, а потом последние туземцы, нагруженные трофеями, растворятся в ночи. Лишь когда кавалеристы въедут в лагерь, перед ними предстанет страшная картина: простершиеся в высокой траве тела погибших.
Вначале всадники не поверят своим глазам: товарищи, с которыми они попрощались только сегодня утром, лежат, уставившись мертвыми невидящими глазами в темнеющую саванну. Никому из людей Челмсфорда не доводилось еще переживать поражения, нанесенного Британской империи. О конце света напомнит им поверженный лагерь. В его центре разведчики обнаружат ритуальный круг, выложенный из голов Пуллейновых офицеров.
Охотник вернулся в лагерь гораздо раньше. Он видел порванные мешки и разбитые ящики, беспорядочно рассыпанные по траве галеты, чай, сахар, муку, овсянку и кукурузу. На месте стоянки фургонов царил настоящий хаос: перевернутые и опрокинутые повозки, трупы убитых лошадей и быков. Но некоторые из них уцелели, они все еще стояли в упряжи, словно ожидая погибших возниц. Охотник не испытывал к животным ненависти или вражды, он освободил их: пусть попытают счастья на воле.
Люди лорда Челмсфорда, конечно, не смогут похоронить такое количество павших. Чтобы соблюсти приличия, придется наспех воздвигнуть несколько каменных пирамид. Но и только. Разбивать здесь лагерь, пусть даже временный, они, разумеется, не станут. Челмсфорд постарается побыстрее собрать как можно больше улик и доказательств и поспешит вернуться к броду Роркс-Дрифт. В первую очередь искать будут послания и документы в офицерских палатках. Должно же найтись хоть какое-то объяснение чудовищным событиям, развернувшимся у подножия Изандлваны в эти роковые часы.
Охотник тщательно обыскал стоянку фургонов и шатер Пуллейна. Исследовать остальную часть лагеря, превратившегося в братскую могилу, его бы заставил лишь очень ценный трофей. Возле повозок наблюдатель ненадолго задержался: нет нужды собирать все бесполезные отвертки, которые он подменил прошлой ночью, достаточно подкинуть несколько настоящих, это собьет дознавателей со следа.
Месть почти свершилась, осталось посетить командирскую палатку. Внутри на ковре валялись осколки стекла, пахло джином.
Вот и труп полковника. Видимо, выпустив последнюю пулю, Пуллейн отбивался от туземцев клинком, а потом его пронзили копьем в спину, через матерчатую стену шатра. Смертельный удар отбросил беднягу прямо на стол из розового дерева.
Дикари накинулись на добычу и даже не стали уродовать тело. Поломанные ящики письменного стола были свалены грудой на полу, рядом поблескивал серебряный медальон. Видимо, туземцы его проглядели. Внутри хранился портрет женщины, позировавшей на фоне зеленой листвы. Портрету было, по всей вероятности, лет десять.
Несомненно, в свои последние минуты, когда убийцы подкрадывались все ближе, полковник писал, стараясь как можно подробнее изложить детали катастрофы: на столе лежал конверт, адресованный главнокомандующему британскими войсками в Африке. Зулусы не обратили на него никакого внимания, и документы забрал охотник.
Оставлять подобное письмо было бы весьма неразумно. Но разжигать огонь тоже не следовало: отблески пламени и дым привлекут внимание. Поэтому охотник разорвал бумаги в клочки и, отъезжая от лагеря, разбросал их, предоставив теплому африканскому ветру довершить дело.
Возле командирского шатра он позволил тщеславию на мгновение взять над собой верх — вытащил из кармана чистую визитную карточку, черкнул на ней несколько слов и засунул в изодранные складки шатра. Пусть эти слова никто никогда не прочтет, неважно, самое главное — они сказаны. Автор поставил на шедевре свою подпись. Смерть на коне бледном. И пусть боги войны решат, будет ли найден этот кусочек картона и поймет ли кто-нибудь хоть слово из прочитанного.
Охотник направился к восточным холмам и спешился, подъехав к примятой траве, где еще утром лежала его серая кобыла. Под колючим кустом светлая земля вздыбилась холмиком, напоминающим муравейник. Наблюдатель разгреб песок и вытащил на свет завернутый в дерюгу предмет размером с футбольный мяч или детский барабан. Ему хорошо заплатили, и свою часть сделки он выполнил. А тех, кто посмеет усомниться, убедит мертвый взгляд одноглазого Оуэна Глиндура.
В последний раз охотник оглянулся вокруг. В лагерь еще не добрались ни стервятники, ни люди лорда Челмсфорда. На небо наползали облака. Человек суеверный поразился бы, почему вдруг при свете дня по саванне пронесся, завывая в колючих зарослях, ночной ветер. Не плач ли это по погибшим воинам двух разных армий, во множестве лежащим в высокой траве? Но когда порывы на мгновение стихали, наступала тишина. И в этой абсолютной тишине в надвигающихся сумерках слышно было, как на далеком холме поет что-то одинокий туземец, пьяный от трофейного вина.
[ДОКУМЕНТЫ ВОЕННОЙ ПОЛИЦИИ WO/79/4281]
От начальника военной полиции Капской колонии
Майору, достопочтенному лорду Уолсли, адъютанту главнокомандующего
Его королевскому высочеству герцогу Кембриджскому
Штаб конной гвардии
Уайтхолл
Юго-Западный Лондон
Сэр,
имею честь направить Вам для ознакомления депешу. Ее обнаружили за кожаным отворотом правого сапога полковника Генри Пуллейна, когда его тело двадцатого мая прошлого года нашли у подножия Изандлваны члены патруля военной полиции и похоронной команды. Убийцы полковника, очевидно, не заметили документ.
Генри Пуллейн был хорошо знаком с обычаями зулусов. Вопреки расхожему мнению, туземцы не стремятся во что бы то ни стало учинить кровавую бойню. Они совершают ритуальное омовение копий кровью врагов, а последующие убийства на поле брани, по их верованиям, оскверняют дух воина. Поэтому зулусам предписывается взять какой-нибудь предмет одежды павшего от их руки противника и носить его, пока не будет произведен обряд очищения. Полковник Пуллейн также знал по собственному опыту, что африканцы зачастую снимают с трупов мундиры, но никогда не забирают сапоги, ибо сами ходят босиком. О его осведомленности и свидетельствует выбранное для тайника место.
Когда Пуллейн писал эти строки, он, по всей видимости, уже осознавал неизбежность скорого конца, а также представлял, как именно дикари, скорее всего, поступят с его телом. Полковник считал послание весьма важным и, будучи человеком в высшей степени храбрым, сделал все возможное, чтобы доставить его адресату. Глядя на сам документ и на торопливый почерк, становится понятно, что в распоряжении пишущего оставалось всего каких-нибудь несколько секунд.
Имею честь направить Вашей светлости вышеупомянутую бумагу и просить его высочество как можно скорее ознакомиться с ее содержанием, как желал того покойный храбрец Генри Пуллейн. Остаюсь Вашим покорным слугой.
/подпись/
[Прилагаемый документ] ЛАГЕРЬ У ПОДНОЖИЯ ИЗАНДЛВАНЫ, 22 ЯНВАРЯ 1879 ГОДА, 13.35
НАС ПРЕДАЛИ… БОГА РАДИ, ПОЗАБОТЬТЕСЬ О НАШИХ ЛЮДЯХ… БОЖЕ, ХРАНИ КОРОЛЕВУ…
Помощник начальника полиции / Личное досье / сэр Мелвилл Макнайтен
221б, Бейкер-стрит, Западный Лондон
Сэру Мелвиллу Макнайтену, помощнику начальника полиции
Новый Скотленд-Ярд, Юго-Западный Лондон
30 августа 1894 года
Уважаемый сэр Мелвилл,
уже несколько поздно посылать Вам эти сведения, касающиеся полковника Роудона Морана по прозвищу Охотник, бывшего офицера Индийской армии ее величества, но, возможно, Вы все же решите приложить их к досье. Они, полагаю, имеют непосредственное отношение и к делу его младшего брата, полковника Себастьяна Морана. Последнего повесили сегодня в Ньюгейтской тюрьме. Его приговорили к смертной казни за так называемое убийство на Парк-лейн — злоумышленник застрелил достопочтенного Рональда Адэра. Я сыграл некоторую роль в разгадке этой тайны.
В отличие от брата, Роудона Морана никогда официально не судили за многочисленные преступления. Старший сын сэра Огастеса Морана родился в 1840 году. Сам сэр Огастес в бытность лорда Мельбурна премьер-министром служил английским дипломатом при дворе персидского шаха и в Оттоманской Порте.
Мне кое-что известно и о нем. Огастес Моран и мой собственный батюшка, Сигер Холмс, схлестнулись в деле покушения, совершенного Эдвардом Оксфордом на молодую королеву. Злополучные выстрелы прогремели на холме Конституции на третий год ее правления. Моему рассказу о вышеупомянутых событиях, записанному с отцовских слов, пока лучше остаться в ящике письменного стола.
После неудавшегося покушения сэр Огастес вынужден был отправиться в изгнание в Ганновер. А его старший сын, Роудон, остался в Англии и обучался сначала в Итоне, а затем в Оксфорде. Но колледж Магдалины ему пришлось покинуть из-за дуэли на пистолетах с другим студентом. Впоследствии Моран приобрел весьма дурную репутацию среди повес Лондона.
Бесчестье отца лишило его возможности поступить в престижную часть. Насколько мне известно, в 1863 году Моран пытался купить звание капитана в 11-м гусарском полку принца Альберта, возглавляемом графом Кардиганом, но получил отказ. Там в молодости служил сам сэр Огастес. Тогда Моран едет в Индию, где проступки его родителя не столь известны, становится там во главе индийского отряда телохранителей одного раджи и получает местный чин полковника, принятый у раджпутов. Даже после отставки Моран повсюду пользуется этим «званием».
Со временем он оказывается на службе у британской короны и приобретает место в довольно захудалом 1-м бангалорском полку. Тем не менее Моран отличился в Джовакской кампании, его имя упоминается в депеше в связи со сражением при Чарасиабе. Нельзя не признать, что, несмотря на прискорбное отсутствие моральных принципов, Моран демонстрировал исключительную храбрость перед лицом противника. Когда у его отряда закончились патроны, а вместе с ними иссякла и надежда, он и его наемники защищали раненых солдат в полевом госпитале, отбиваясь от врагов лопатами для рытья траншей. Им удалось убить около дюжины нападающих. Получив признание, Моран переходит в регулярную армию — в 109-й пехотный полк. Впоследствии его доблестных солдат называли альбионскими стрелками.
Говорили, что у Роудона Морана стальные нервы. Рассказ о том, как он со своим младшим братом Себастьяном полз по водостоку, преследуя раненого тигра-людоеда, сделался легендой среди охотников на крупную дичь. Правдивость этой истории независимо друг от друга подтверждают пять разных свидетелей.
Другие его умения также не вызывают сомнений. Так называемый полковник (ибо он продолжал пользоваться этим чином так свободно, будто получил его на службе у ее величества, а не у какого-то индийского князька) был лучшим охотником на крупного зверя, какой когда-либо существовал в наших восточных владениях.
Эти качества, по крайней мере, делают ему честь. Он действительно отличался изощренной изобретательностью. Однако полковнику чужды были какие-либо нравственные принципы. Морана, равно как и его отца, можно назвать дурным плодом на славном родословном древе весьма почтенного семейства. Отвратительные истории рассказывали о нем в Бенгалии. Утверждали, что Роудон Моран был карточным шулером и погубил нескольких женщин. Основываясь на доступных мне фактах, я заключаю, что именно он виновен в скандале в семействе Стюарт и последовавшем за ним необъяснимом самоубийстве миссис Стюарт из Лаудера, которое произошло пятнадцать лет назад.
Да, Моран мошенничал за карточным столом и занимался финансовыми махинациями, вместе с тем ему были свойственны упорство и свирепость. Только безумец мог вызвать его на дуэль на пистолетах. На полковых вечеринках Роудон Моран не раз демонстрировал свое умение: всаживал последовательно пять пуль из револьвера двадцать второго калибра в центр туза пик с расстояния в тридцать семь шагов. Пули поражали мишень с такой точностью, что в ней оставалось лишь одно отверстие. Поэтому пострадавшие от афер Морана склонны были смиряться со своими потерями, и никто не рисковал обвинять подобного человека в нечестности.
Его карьера в Индии завершилась из-за женщины. Вы, без сомнения, помните о трагической гибели молодой офицерской жены, миссис Эммелин Патни-Уилсон. Она пыталась отравить своих малолетних детей, а затем повесилась. Все это произошло из-за насмешек и унизительного отношения Роудона Морана. Так называемый тайный трибунал 109-го пехотного полка обвинил его в недопустимом для офицера и джентльмена поведении. Исполняя приговор, однополчане нанесли ему ужасную рану, что было гораздо унизительнее, нежели позорное изгнание из полка под нестройный аккомпанемент барабанов. После того события Морану опасно стало находиться в Индии.
Он посетил страну зулусов в Южной Африке, а затем вернулся в Англию. Все это время Моран вынашивал планы мести — всему миру и тем, в частности, кто изувечил его. В Лондоне еще не слышали о его проступках, и полковник представлялся всем галантным офицером из Индии, каковым когда-то и являлся. Его хорошую репутацию упрочил выход в свет двух книг воспоминаний, написанных от лица самого Роудона и его брата одним журналистом: «Охота на крупного зверя в Западных Гималаях», изданная в 1881 году, и «Три месяца в джунглях», появившаяся несколько лет спустя. Он жил на широкую ногу в Вест-Энде неподалеку от Бонд-стрит. Клубы, в которых он состоял, не могли на него пожаловаться. До самой своей смерти Моран оставался членом Англо-индийского и Тэнкервильского клубов, а также карточного клуба «Багатель».
Около 1884 года его разыскал покойный профессор Джеймс Мориарти. Это преступное светило за два или три года до упоминаемых событий с позором выгнали с поста преподавателя математики в одном из наших старейших университетов — за проступки столь значительные, что их не смогли заставить себя описать даже его коллеги. Профессору стало известно о скандальной репутации Морана в Индии, а также о его отваге и предприимчивости.
Два негодяя нашли друг друга. Мориарти редко подвергал себя опасности, блестяще используя Роудона Морана в качестве адъютанта. Их преступная сеть в 1880-х охватила аферистов, незаконно торгующих трансваальскими алмазами, а в 1885–1886 годах распространилась на предприятие, окрещенное «Пэлл-Мэлл газетт» «рассадником белой работорговли». В Южной Африке Моран отправил на виселицу одну недалекую молодую особу. Невинную девушку осудили за убийство ее хозяина Андреаса Ройтера, хотя погубил его на самом деле Моран. Моему брату, сэру Уильяму Майкрофту Холмсу, советнику правительства по межведомственным вопросам, по моей просьбе удалось предотвратить казнь и спасти ее жизнь.
Ваши предшественники скептически относились к моей теории о криминальном братстве, объявившем войну всему нашему обществу. Я же по-прежнему твердо уверен в существовании такой организации и могу назвать имена многих людей, ее возглавляющих. У меня имеются прямые доказательства.
Среди этих господ есть и весьма высокопоставленные лица. Как известно, крупной рыбе обычно удается уйти, а в сети попадается в основном мелкая.
Задолго до своей встречи с профессором Мориарти на Рейхенбахском водопаде я знал, что он вряд ли работает в одиночку. А с Роудоном Мораном я столкнулся в 1880-х годах. Моя жизнь тогда оказалась в опасности, и у меня оставалось всего две возможности: либо покинуть Англию, либо, воспользовавшись его же собственным оружием, заманить этого бесстрашнейшего и изобретательнейшего из охотников в ловушку.
Поймать такую дичь нелегко. Роудон Моран хоть и отличался порочными наклонностями и совершенной аморальностью, но слабостей практически не имел. Он играл в карты (к примеру, его нередко можно было застать в клубе «Багатель») и испытывал непреодолимую тягу к шулерству. Ему помогала не столько ловкость рук, сколько умение распознать характер игроков.
Даже не испытывая нужды в деньгах, Моран в силу натуры зачастую играл нечестно, его влекли сильные эмоции. Возбуждение, которое доставлял ему риск — будь то шулерство в баккара, охота на крупного зверя или же преступления, — само по себе служило достаточной наградой.
Общественность так и не узнала о некоторых сторонах его карьеры и о подробностях его «исчезновения». Теперь же я передаю в Ваше распоряжение записки доктора Джона Ватсона, повествующие об этом. В первой главе упоминаются события, произошедшие незадолго до нашего с ним знакомства. Уже тогда нас связало дело, в котором был замешан будущий общий противник. Хотя бы его преступлениям положен конец. Однако природа не приемлет пустоты, будьте уверены, место Роудона Морана, по всей видимости, уже занял кто-нибудь другой.
Если я смогу быть Вам еще чем-либо полезен, мои скромные таланты целиком и полностью к Вашим услугам.
Ваш покорный слуга,
Записки доктора Джона Х. Ватсона
Конечно же, читатель поймет, почему помещенные выше материалы никогда до сего момента не публиковались. Отчет о событиях, произошедших у подножия Изандлваны, лежал среди прочих засекреченных государственных документов в папке с пометкой «Роудон Моран», другие же бумаги хранились в Военном министерстве и подведомственной ему военной полиции. Принятый в 1889 году закон о государственной тайне весьма строг в подобных вопросах, но дозволяет каждому новому министру внутренних дел решать, как долго подобные секретные сведения могут находиться под замком: пятьдесят, сто лет или вообще до скончания времен.
Я благодарен Дэвиду Ллойду Джорджу, ведь это именно он пришел к мнению, что по истечении сорока лет обнародование отчета об изандлванских событиях уже не поставит под угрозу национальную безопасность и не навредит действующему правительству.
Разумеется, Шерлок Холмс показывал мне свое письмо Мелвиллу Макнайтену. Но самого Холмса я встретил лишь около двух лет спустя после трагедии, разразившейся в Южной Африке. К тому времени мне довелось совершить путешествие в Индию. В июне 1878 года я получил степень доктора медицины в больнице Святого Варфоломея и в следующем месяце поступил на службу и прошел стандартный краткий курс для военных хирургов в госпитале Нетли, неподалеку от гарнизона Альдершот, твердо намереваясь сделать карьеру на этом поприще.
В конце того года, все еще оставаясь скромным помощником главного врача, я получил приказ отправляться в пятый полк нортумберлендских стрелков, расквартированный тогда в Индии. К Индии были в тот момент прикованы все взгляды, ибо именно она считалась главным сокровищем британской короны. Поездки на Восток стали гораздо короче с открытием Суэцкого канала. А Южная Африка ценилась уже в основном не за возможность удобным путем попасть в Бомбей, а за недавно обнаруженные запасы алмазов и золота.
Да, когда я покинул госпиталь Нетли, самой важной страной для империи оставалась Индия, но не менее значимым был для нас и Афганистан. Великобританией в то время руководил лорд Биконсфилд, и стоящие во главе государства политики считали, что Афганистану грозит нападение северного соседа, России. Британским послам запретили въезжать в Кабул, тогда как русских дипломатов приняли там с распростертыми объятиями. Лорд Литтон, генерал-губернатор Индии, предупредил правительство, что при необходимости ему придется проявить инициативу и начать военные действия, как это предписано конституцией. В противном случае мы рисковали в один прекрасный день обнаружить у своих северо-западных границ на Востоке «русского медведя».
Еще до конца года я вместе с пятью сотнями других военнослужащих всевозможных чинов и званий маршировал по улицам Портсмута от железнодорожной станции к докам. Как же нас приветствовали! Военный оркестр играл «Британских гренадеров» и «Любимую я оставляю». По обе стороны от дороги столпилось столько народу, что можно было в буквальном смысле идти по головам. Отовсюду доносились выкрики: «Помните, старая добрая Англия полагается на вас!», «Задайте им жару!», «Выше нос, старина!», «Мы вас не забудем!».
Никаких сражений на тот момент не велось. Так что не знаю, куда, по мнению тех людей, мы должны были ехать. Когда за нами закрылись портовые ворота, вслед прозвучало тысячеголосое напутствие: «Прощайте! Да благословит вас Господь!»
Нас, будущее подкрепление действующей армии, не отправили коротким путем через Суэцкий канал, ведь с нами путешествовал и пехотный полк, который должен был поступить в распоряжение лорда Челмсфорда в Южной Африке. Судно для транспортировки войск под названием «Клайд» (бывший круизный лайнер, лучшие дни которого остались в прошлом) должно было доставить нас в Кейптаун. Пассажиры спали в трюмах в свисающих с бимсов гамаках. Некоторые предпочитали ютиться на палубе, завернувшись в одеяла. Повсюду летала угольная пыль, пахло разогретым маслом, равномерно крутились лопасти. Сердце корабля тарахтело глубоко внизу, в машинном отделении. Занять себя было почти нечем, оставалось только сидеть, зачарованно уставившись на огромные полированные поршни, ходившие туда-сюда. Так протекали дни и ночи, мы преодолевали милю за милей.
Рождество наше судно встретило близ экватора. В начале января мы бросили якорь возле белых строений у высокой горы неподалеку от Кейптауна. На берегу было не слышно никаких новостей об Афганистане, от которого нас отделял еще один океан. Поговаривали, что несколько полков, включая и моих нортумберлендских стрелков, выступили из Индии и через горные перевалы вторглись на территорию потенциального противника. Но правда ли это — оставалось лишь гадать. В Африке только и разговоров было, что о нападении на Наталь зулусов под предводительством короля Кечвайо.
В Натале вовсю готовились к войне, и в местных газетах писали только об этом. Кечвайо заявил сэру Генри Боулеру: «Мы хотим дружить с англичанами, но я не согласен, чтобы мои люди подчинялись английским законам». Пока сохранялось весьма хрупкое равновесие. Но если начнется заваруха, что помешает голландским поселенцам из процветающего Трансвааля вонзить нам нож в спину и объявить свою провинцию независимым от Великобритании государством? И если нас втянут в одну войну, хватит ли ресурсов, чтобы сражаться и на втором фронте?
Более всего я опасался, что придется остаться здесь. В таком случае мне не доведется посмотреть на чудеса Индии и добраться до своего полка. А я ведь совсем не ради Африки записался на военную службу.
Пребывая из-за этих сомнений в мрачном расположении духа, я повстречал молодого капитана, с которым познакомился еще на борту «Клайда». Его определили в пехотный отряд лорда Челмсфорда, состоящий из четырех с лишним тысяч человек. Подразделение в скором времени должно было выступить против зулусов Кечвайо.
— Приветствую, доктор! — весело поздоровался молодой щеголь. — Вы едете с нами на пикник в Зулуленд?
— Нет, насколько мне известно!
Как же мне тогда повезло. Спустя несколько дней останками этого бедняги и тысячи других солдат лакомились натальские стервятники. Попади я в отряд лорда Челмсфорда, не миновать бы мне гибели вместе с 24-м пехотным полком Генри Пуллейна. Но меня увез военный транспорт «Лондондерри», и только в Бомбее я услышал об изандлванской трагедии.
Жарким и пыльным утром явился я в штаб в Бомбее. В отделе перевозок царил совершенный хаос, и никто ничего не знал об Афганистане. Я спросил у начальника транспортной службы, как мне быстрее нагнать нортумберлендских стрелков, которые, судя по всему, вполне могли через Хайберский проход добраться и до Кандагара.
— Мистер, вам что, не сообщили? — отвечал майор-ирландец, бросив на меня такой раздраженный взгляд, будто это я был виноват в поднявшейся вокруг неразберихе. — У вас в предписании должно быть все указано. Нортумберлендскому полку больше не требуется помощник хирурга. Зато он нужен беркширскому. Их собственный помощник, Макинтош, отправлен на базу в Пешаваре с дизентерией. При первой возможности вас переведут к беркширцам. Проездные документы получите здесь. Поезда до Пешавара не ходят. Садитесь на завтрашний состав, идущий из Дели, и езжайте на нем до Лахора. Там и разберетесь. Следующий!
Так началась для меня служба. Утром я уселся в вагон Бомбейской, Бародской и Центрально-Индийской железнодорожной компании. Несколько таких вагонов было зарезервировано для транспортировки британских офицеров. Широкие окна, мягкие кресла, накрытые скатертями столы — в подобных купе обычно ездят на скачки в сопровождении слуг молодые английские франты, запасшись корзинками для пикника.
Я отгородился от всего мира газетой и читал о положении в Афганистане, которое значительно ухудшилось со времени моего отъезда из Англии. Власть в стране захватил вождь повстанцев Аюб-хан, и нашим войскам пришлось спешно выдвигаться на позиции. Множество офицеров со всех концов Индии, как и я, в тот момент тряслись в таких же вагонах, приближаясь к северо-западной границе. В те дни железная дорога заканчивалась возле Хайберского прохода. В Лахоре мне следовало присоединиться к конному отряду. Перед мысленным взором уже рисовались высокие заснеженные пики и белоснежные стены Кандагара, который некогда был столицей Афганистана.
В пути произошла любопытная сцена. Тогда я еще не знал, что она будет иметь ко мне самое непосредственное отношение, а жаль. Всю дорогу до Лахора меня занимали мелкие неудобства, с коими знаком любой, кому доводилось путешествовать по Индии в военном поезде. Сиденья из соображений гигиены обыкновенно набивают конским волосом. Но, к несчастью, в сильную жару они превращаются в настоящий пыточный инструмент. Вскоре кажется, что сидишь на колючем кусте ежевики, и с каждой последующей милей становится все хуже.
Страдал я не в одиночку. Поезд был переполнен военными, все купе оказались заняты. Со мной ехали капитан и два лейтенанта из полка, который я не буду пока называть. Молодые офицеры представились Джеком и Фрэнком, оба были в штатском. Их куртки и легкие белые брюки больше подходили для пикника на берегу Темзы, нежели для сражения со свирепыми воинами Аюб-хана. На вид я дал бы им лет двадцать или чуть больше. Следовательно, они успели прослужить около года.
Сам я к тому времени семь лет проработал в больнице Святого Варфоломея, и потому из-за разницы в возрасте и опыте эти двое казались мне несносными повесами. Вылитые школьники на прогулке. Одетый в форму капитан был старше и вел себя гораздо сдержаннее, лейтенанты называли его по фамилии — Селлон. Он то и дело бросал на меня подозрительные взгляды.
Сон помогает скоротать томительные часы в дороге, но я обрадовался возможности поговорить с попутчиками и хотя бы ненадолго забыть о злополучных сиденьях. Мы с лейтенантами завязали разговор. Я явно не вызывал у них сильной симпатии, но они поглядывали на меня с дружелюбным любопытством. Оба ехали только до Пешавара, зато были весьма хорошо осведомлены о расквартированных там войсках. На вопрос о моем полке я ответил, что, по-видимому, отправлюсь в беркширский.
Джек и Фрэнк всем своим видом выразили одобрение. Джек даже пожал мне руку и уверил, что беркширцы — прекрасные ребята и драться с ними рядом — сплошное удовольствие.
— Я попал сюда прямо из Кембриджа, — добавил он с заискивающей ухмылкой. — Пробыл там всего год и не могу сказать, что сильно преуспел. Пустая трата времени. Точно так думал и батюшка, к тому же ему, бедняге, регулярно приходилось оплачивать счета из Королевского колледжа. Причем немаленькие. И вот, как говорится, я здесь.
Капитан Селлон слушал разглагольствования попутчиков молча. Эти двое походили на тех юных остолопов, получивших дорогостоящее образование, о которых Холмс как-то выразился: «Такие умеют говорить и умеют думать, но, к сожалению, не умеют делать это одновременно». Я решил, что можно безбоязненно рассказать им немного и о себе самом.
— Меня назначили в сто девятый полк альбионских стрелков, потом перевели к нортумберлендцам, но, похоже, и там доктор не нужен.
Лейтенанты обменялись многозначительными взглядами, словно я отпустил неуместную шутку. Что же такого я сказал? Я ждал каких-нибудь разъяснений, но Джек и Селлон лишь таращились на меня, и только кудрявый темноволосый Фрэнк произнес с улыбкой:
— Тогда, осмелюсь предположить, вы рады переводу в беркширский полк. А что? Думаю, любой другой на вашем месте был бы не против.
Он говорил так, будто это было очевидным фактом. Следовало все выяснить.
— Уверен, беркширцы — это достойный полк.
— Разумеется, — подтвердил Джек, тряхнув светлыми волосами.
Капитан Селлон, отвернувшись, уставился в окно и будто бы не желал ничего обсуждать. Но оба лейтенанта просто-таки лопались от нетерпения. Им, по всей видимости, страшно хотелось поведать какую-то скандальную историю и посмотреть на мою реакцию.
— А вот сто девятый… — осторожно продолжил я.
— Что вы знаете о нем? — поинтересовался Селлон, отворачиваясь от окна. — Об альбионских стрелках?
— Почти ничего.
Фрэнк и Джек залились смехом. Потешались они над моим любопытством или над моим невежеством — бог весть.
— Если так, — произнес Селлон без тени улыбки, — то вы, наверное, единственный неосведомленный человек от Мични до Мултана. Но это, возможно, и к лучшему.
— О чем же я не осведомлен?
— О тайном трибунале в сто девятом полку, — не в силах больше сдерживаться, выпалил Джек. — Вот это было дельце!
Капитан Селлон смерил его пристальным взглядом. Но широко улыбающийся Джек ничего не заметил.
— Я только-только окончил курсы для военных медиков в Альдершоте, — сухо отозвался я. — Местные истории для меня в новинку. Ну и что же это такое — ваш тайный трибунал?
Лейтенанты пихнули друг друга локтями и вежливо заулыбались.
— Благоразумный способ проучить проштрафившегося офицера, сэр, — ответил за них Селлон, в его голосе звучало осуждение, будто мне не следовало спрашивать о подобном. — Я не сторонник крайних мер, но иногда только так и удается избежать скандала в полку. Тайный трибунал — неофициальный суд, который устраивают младшие офицеры. Давайте на этом и закроем тему.
Странно, Селлон казался задетым, тогда как Фрэнка и Джека просто-напросто распирало. И они совершенно не желали «закрывать тему».
— Неофициальный? — переспросил я.
— Мундиры и медали в полночный час, — услужливо пояснил улыбающийся Фрэнк.
Селлон взмахом руки велел ему умолкнуть. Он, похоже, имел влияние на лейтенантов, но почему-то чуть покраснел во время разговора.
— Доктор, в моей роте несколько лет назад появился один молодчик, который важничал перед остальными. Задирал нос и частенько щеголял орденской лентой, полученной за службу у индийцев. Не британская награда. Такого рода регалии не надевают на официальные полковые приемы. Вы, разумеется, понимаете почему. Дважды его предупреждали, но все без толку. На третий раз однополчане устроили тайный трибунал в офицерской столовой в три часа ночи. По приговору этого суда виновному прямо там же выбрили на голове букву «з», что значило «задавака». Двое или трое судей держали бедолагу, а еще один брил. Волосы отросли через несколько недель, но спеси у парня поубавилось, и он стал вести себя гораздо благопристойнее. Уверяю вас, урок пошел на пользу.
— Еще в Англии, — сообщил, подавшись вперед, Джек, — я слышал про одного типа, представьте себе, из гвардейской бригады. Так он разгуливал по Стрэнду в соломенной шляпе. Соломенные шляпы пристало носить торговцам рыбой, офицерам же подобает цилиндр. Его осудили в офицерской столовой, раздели и прогнали сквозь строй, отхлестав ремнями. Там были еще двое новеньких. В гвардейской бригаде их зовут «щенками». Они отказались участвовать во всеобщей потехе, и в итоге с ними произошло то же самое.
Чего-то в подобном духе я и ожидал. Но тут снова вмешался Селлон. Ему, похоже, не терпелось поскорее закончить этот разговор.
— Такие случаи происходят из-за несовершенства судебной системы. Полагаю, вам известно, что обычный полковой трибунал имеет дело лишь с унтер-офицерами и рядовыми. Самих же офицеров можно судить лишь в открытом трибунале Главного штаба. Процессы обычно вызывают большую шумиху и отрицательно сказываются на настроениях в армии. Вас, доктор, этому не учили?
— Не учили. Правосудие должно вершиться открыто.
— Разумеется, — кивнул он с усталым вздохом. — Как принято в Англии. Здесь же любое публичное разбирательство может покрыть полк позором в глазах не только собственных солдат, но и индийцев. Позвольте пояснить. Бесчестьем оборачивается даже не слишком значительное преступление. Иногда достаточно просто проявить непрофессионализм или нарушить субординацию. Конечно, случаются и вещи посерьезнее. Например, молодой офицер, назначенный полковым казначеем, растрачивает часть денег, или, что еще хуже, дело касается женщины. Представьте себе, что станется с несчастной, если история попадет в местные газеты! Да, доктор, здесь выпускают прессу и для индусов, и разные смутьяны весьма умело этим пользуются. Временами молодые люди оступаются, и им необходимо преподать урок. Это делают за закрытыми дверями члены тайного трибунала, младшие офицеры, равные провинившемуся по званию. Неофициально и незаконно, но иногда такой самосуд приносит пользу.
— Не слыхал ни о чем подобном, — отозвался я.
Чем подробнее были объяснения, тем меньше мне все это нравилось.
— Неужели в Альдершоте этому не учат? — удивился Селлон.
Именно так. В госпитале Нетли никто не счел необходимым проинформировать меня о столь необычных процедурах. Во взгляде Селлона по-прежнему сквозила подозрительность, будто я был шпионом, переодетым в британскую форму. Но кем был он сам? И откуда столько знал о военной юриспруденции?
— Давно ли вы служите, сэр? И сколько успели пробыть в Индии? — поинтересовался Селлон. — Полагаю, не очень долго!
— Однако суд, любой суд, — упрямо сказал я, — обязаны вершить власти, придерживаясь твердо установленных правил. Должен быть протокол, должна быть возможность подать апелляцию.
— О таком разбирательстве властям не сообщают, — медленно ответил капитан, отчетливо выговаривая каждое слово. — Это не официальная процедура. Но любой командир полка или роты знает о нем. Слухи расходятся быстро. Иногда старшего офицера могут даже попросить выступить в качестве свидетеля. Однако докладывать о суде и приговоре он не станет.
— И вот это вы называете «мундиры и медали в полночный час»?
В следующие десять минут Селлон в подробностях обрисовал мне тайный трибунал, полночное судилище. Допустим, провинившийся человек сделал нечто такое, что может навлечь позор на весь полк, попади дело в военный суд. Один из капитанов (быть может, сам Селлон?) назначается председателем. Ему помогают четверо лейтенантов-«судей» (во время официального разбирательства в этом качестве выступают девять старших офицеров). Другой капитан играет роль обвинителя. Подсудимый может выбрать себе защитника среди однополчан.
Когда остальные офицеры и денщики отправляются спать, в столовой накрывают зеленым сукном три стола и сдвигают их буквой «П». На них кладут бумаги и юридические справочники, ставят стаканы и графины с водой. Все это очень похоже на обычный зал заседаний. Фитили керосиновых ламп чуть прикручивают. Участники являются в столовую в мундирах и наградах. Свидетели ожидают в передней. Их вызывают в комнату, приводят к присяге, подвергают допросу и перекрестному допросу. Все присутствующие априори дают клятву молчать обо всем, это дело чести. «Да уж, — подумалось мне, — ничего себе „дело чести“!»
Неужели никто не понимает, как опасен самосуд? Я представил себя на месте обвиняемого, которого судят пустоголовые Джек и Фрэнк под руководством Селлона. Разумеется, и речи не шло о подаче жалобы в военный апелляционный суд и вообще об обращении в правомочные инстанции. И подобные попустительства полагали уместными, никто не считал это темным пятном на репутации полка!
Но даже если тайный трибунал выносит приговор, как приводят его в исполнение младшие офицеры? У них нет законных средств, они не могут выгнать подсудимого из полка, если он сам добровольно не подаст в отставку. Невозможно заключить его в тюрьму и, уж конечно, нельзя расстрелять или повесить. Насколько я понял, провинившегося временно брали под стражу, чтобы он, по выражению Фрэнка, «не сделал ноги» до начала процесса. А потом?
Что же стряслось в 109-м? Этот полк провел в Индии семь или восемь лет и, скорее всего, сейчас был бы уже на пути в Англию, не начнись неприятности в Афганистане. Квартировался он возле Лахора, солдаты выходили в город, общались с местным населением и жили в бараках — точно так же, как в каком-нибудь Йорке, Колчестере или Кентербери.
Судя по замечаниям моих попутчиков, около полугода назад в этом полку, в который я чуть было не попал, произошла некая скандальная история. Завершилась она вышеописанным спектаклем. Но кто был виновник, что он сотворил, чем закончился трибунал? Капитан Селлон наотрез отказывался что-либо объяснять. Но в то же время почему-то стремился в красках расписать мне преимущества негласного правосудия.
— Сэр, по-моему, вы не совсем уловили суть, — терпеливо пустился он в объяснения. — Тайные трибуналы не призваны заменить официальный суд. Я сам не одобряю самоуправство. Но часто бывает, что оступившийся офицер все же не совершил серьезного преступления, и тогда ему предоставляется возможность все исправить. Он держит ответ перед равными, без огласки. Это привилегия в своем роде. Так можно избежать публичного позора и сохранить репутацию.
— Значит, обвиняемый по собственной воле участвует в судилище?
— Позвольте привести пример. Несколько лет назад в полку, расквартированном рядом с нашим, одного молодого лейтенанта назначили казначеем. По большому счету это был весьма порядочный малый, но не столь хорошо обеспеченный, как большинство его однополчан. Пытаясь не ударить в грязь лицом, он начал оплачивать свои счета из доверенной ему полковой кассы. Учитывая обстоятельства и возраст, это можно назвать скорее глупостью, а не преступлением. Закрыть глаза на его проступок было нельзя, но официальный суд в военном штабе погубил бы его репутацию и карьеру.
Поделиться книгой: