Я долго сидел на крыльце, слушал, как скрипит ржавый флюгер на крыше и сыплются крошки льда с ветвей, и до того досидел, что замерз, и сунул руки в рукава стеганого бушлата. Из дому вышла женщина с кошелкой в руке, глянула на меня большими, все еще яркими глазами, и я понял, что это мать Лиды.

- Вы чего-то потеряли молодой человек?

- Червонец!

- Где потеряли-то?

- Там, - кивнул я подбородком за ворота, потому что руки не хотелось вытаскивать из рукавов; мне все как-то сделалось нипочем.

- А ищете червонец здесь оттого, что светлее? Я этот анекдот знаю.

Разговор иссяк, все смешное кончилось. Надо было уходить "домой" в тепло, а я как прирос к этому крыльцу с проломленной ступенькой.

- И долго вы намерены сидеть здесь, молодой человек?

- Не знаю, - ответил я, впадая в уныние. - Еще посижу маленько, и тогда ясно станет.

- Что ясно-то?

- Все станет ясно.

- Э-э, дорогой солдатик, да ты вовсе закоченел! - нахмурилась женщина. - А ну марш в дом! Лидия спит. Разбуди ее. Я скоро вернусь из магазина. - И она ушла.

Дверь в сенцы осталась открытой. Я тщательно вытер сапоги, вежливо постучал в дверь и тихо вошел в дом. Снял бушлат, повесил. Звякнули медали. Я придержал их рукой и огляделся. Старый диван с зеркалом, бархатная с проплешинами накидка на туалетном столике, шифоньерчик с точеными ножками, картина, писанная маслом, в потускневшей раме. На картине арбуз и две груши - скудновато для такой рамы.

Отец Лиды был, видимо, начальником, и они жили в довоенное время хорошо. Но куда делся отец, Лида не рассказывала, а спрашивать было неловко. Из города они не успели выехать и во время оккупации проели с матерью все вещи, какие только можно было проесть. Проели и половину дома - это уже после оккупации. И зуб Лида поломала при немцах. Во время обстрела забилась она под стол, и не то со страха, не то еще от чего щелкала семечки, и под разрывами не заметила, как вместе с семечками попала в рот галька. Словом, понесла урон от войны.

Ох, и дуреха же! Право, дуреха! Спит и не знает, что я пришел при всех регалиях и в обмундировании. Она привыкла видеть меня в одеяльной юбке или в байковом халате, протертом на локтях. Не узнает небось.

Я придвинулся к дивану и опасливо глянул в зеркало. Ничего парень. Лицо, правда, осколком повредило, но это ничего, это за свидетельство геройства сойдет. Какое-то выражение на лице у меня незнакомое, осветилось вроде бы чем-то лицо. Недаром как-то в перевязочной, куда я пришел после ванны на перевязку, Агния Васильевна, эта до жуткости строгая Огния, сняв пенсне и близоруко щурясь, будто на бог весть какого "прынца" поглядела на меня и закудахтала так, будто золотое яичко снесла:

- Лидочка! Лидочка! Ты посмотри, какой у нас Миша-то стал!

Тогда я страшно смутился и удрал из перевязочной. Но я всетаки знал, что стал красивей и лучше. И мне было хорошо оттого, что я стал лучше, и на душе у меня праздник. А в праздник люди всегда выглядят красивыми.

Я пригладил заметно отросший, чуть волнистый чуб и кашлянул. Никакого ответа. Тогда я осторожно отодвинул занавеску на двери, ведущей в другую комнату, и увидел Лиду.

Она спала.

Я поставил стул и сел подле кровати. Сидел, смотрел, как ровно и глубоко дышит Лида, как легко пошевеливается одеяло на ее груди и как бесшабашно раскинулись ее волосы по пухлой подушке. Я привык видеть Лиду в белой косынке и не знал, что у нее такие пенистые волосы. Что-то истаивало у меня в груди. Я не удержался и дотронулся до волос Лиды. Они были действительно мягкие, невесомые, как пена. Лида шевельнулась и открыла глаза. Секунду она ошеломленно смотрела на меня, затем поддернула одеяло до подбородка.

- Ой, Миша! - Она какое-то время таращила на меня глаза, потом, как слепая, дотронулась до меня, провела рукой по волосам, по лицу, побрякала медалями, икнула и засмеялась: - Ой, и правда Миша!

Лида схватила меня за чуб и принялась теребить его так, будто этo не мой чуб, а грива лошадиная. Она терзала мой чуб, а я терпел и улыбался. Она пригнула мою голову к себе, притиснула к груди и заливалась все громче и громче:

- Мишка! Пришел! Сам! Один! Нашел!.. - И все икала и смеялась. Вот уж воистину, как у ребенка: то икота, то хохота! Ой, Мишка, и ты сидел возле меня? Я никогда-никогда этого не забуду, Миша! - Она укусила губу, отвернулась и опять икнула. По щеке ее покатилась слеза, круглая-круглая, и беспомощнаябеспомощная такая Лида была.

- Ты что? Ты что это?

- Ты знаешь, Миша, такая жизнь кругом: раны, кровь, смерти и вот такое... Даже не верится. Все еще кажется, что я сплю, и просыпаться не хочется. - Икота, слава богу, пропала, но смех тоже пропал. А как хорошо смеялась Лида, и зуб поломанный во рту ее мелькал веселой дыркой.

- Ты какая-то сегодня...

- Какая? - спросила она и по-ребячьи, локтем утерла лицо.

- Нервная, что ли?

- Ну уж и сказанул, - улыбнулась она сквозь слезы, которые дрожали на ресницах. - Мне ведь одеться надо, Миша. Отвернись.

Оба мы тут же смутились и стали глядеть в разные стороны. Но глаза наши сами собой встретились.

В упор глядели мы один на другого. Глядели напряженно, не отрываясь, будто играли в "кто кого переглядит". Лида первая опустила глаза и жалобно попросила:

- Отвернись, Миша.

Я стиснул ее руку до хруста.

- Отвернись, родненький, - еще тише повторила она, отвернись, лапушка... - Голос ее слабел, угасал. - Мама!.. пропищала она.

Я с трудом выпустил ее руку и, переламывая в себе что-то такое смутное, захлестывающее даже рассудок, отодвинулся, а потом шагнул за занавеску и сел на диван. Медленно унималась дрожь, мне становилось все стыдней и стыдней, а Лида снова принялась икать.

- Господи, да что же это за напасть?! Ты, Миша, удрал без разрешения? - голосом, в котором была виноватость, спросила из-за занавески Лида и опять икнула.

- Да! - сердито отозвался я.

- Молодчик! - совсем уже виновато похвалила она меня и появилась в халатике, смущенная и робкая. Мимоходом, несмело погладила она меня по щеке, направляясь к умывальнику, стоявшему в этой же комнате.

А я как подскочил сзади, как цапнул ее под мышки да как зарычал лютым зверем - она аж шарахнулась, таз опрокинула:

- Ты Чего? Ты чего? Рехнулся?!

- Ничего. Умывайся знай.

Она принялась чистить зубы углем, а я взял альбом в бархатных корочках с этажерки и начал листать его. На первой странице обнаружился жизнерадостный ребенок.

Он в совершенно голом виде лежал на подушке и пялил глаза на свет белый.

- Надо же! Икота-то кончилась! - удивленно сказала Лида, утираясь полотенцем.

- Хэ! - сказал я. - Икота! Я и похлеще чего изгнать могу! Наваждение! Беса! Родимец! Даже наговоры... приворотные средства. Это неуж ты? - ткнул я пальцем в жизнерадостного ребенка.

Лида выхватила у меня альбом, треснула им меня по лбу.

- У-у, бессовестный какой! На вот! - Сунула мне подшивку журналов "Всемирный следопыт", а сама ускользнула под занавеску.

Я листал подшивку, стянутую веревочкой, смотрел картинки, а за занавеской слышался шорох одежды, и Лида развлекала меня оттуда разговорами:

- А где ты амуницию взял? Так она тебе идет!

- Рюрик дал. Его комиссовали.

- Молодчик.

- Кто молодчик-то?

- Ты, конечно! Вон от икоты меня излечил. А нашел-то как?

- Нюхом!

- Ну и нюх у тебя! Звериный прямо!

- Говорю тебе, таежный человек я.

- С тобой опасно!

- Еще как!

Лида явилась в синеньком платье с белой кокеткой, в навощенных туфлях, причесанная как-то так, что волосы вроде бы сами собой на плечи скатываются, но в то же время и прибраны, не кудлаты.

- Вот и я нарядилась! - перехватив мой взгляд, сказала она, скованная и чего-то стесняющаяся. - Не одному тебе форсить! - И, чудно закинув подол, подсела на диван, ощипалась, натягивая платье на колени. - Малое все сделалось...

Я листал журнальчики и помалкивал да поглядывал на нее украдкой.

- Что-то мама задержалась, - сказала Лида таким тоном, будто обманула меня в чем, и, не дождавшись ответа, с натянутым смехом прибавила: - В очереди застряла. Стареет. Любит поболтать. А раньше терпеть не могла очередей и болтовни.

Я листал "Всемирный следопыт". Лида отняла у меня подшивку.

- Ну, что будем делать, Миша-Михей?

- Почем я знаю?

- Почем-почем! Бука! - ткнула она меня в бок пальцем.

Я подпрыгнул, потому что щекотки боюсь.

- Мы будем гулять с тобой по Краснодару. Вот придет мама, пообедаем и отправимся. А то забудешь наш город. Уедешь и забудешь.

- Не забуду!

- Как знать?

- Не забуду! - упрямился я.

- И до чего же ты сердитый, Мишка-Михей!

- У нас вся родова такая. Медвежатники мы.

- Какие медвежатники? Медведей ловили, что ли?

- Ага. За лапу. Дед мой запросто с ними управлялся: придет в лес, вынет медведя за лапу из берлоги и говорит: "А ну, пойдем, миленький! Пойдем в полицию!" И медведь орёт, как пьяный мужик, но следует.

Ляда внимательно слушала меня и вроде бы даже верила.

- Ну и балда же ты, Лидка! А еще в институте учишься!

- Сам ты балда!

Лида хлопнула меня по руке. Я ее. И пошла игра: кто чью руку чаще прихлопнет. Лида, медицинская сестра, ничего не скажешь, ловкая девка! Однако же и я не в назьме найден - в тайге вырос, с девяти лет ружьем владею, потом детдомовскую школу прошел может, самую высшую по психологии и ловкости школу.

Лида лупит меня по руке, а я ее заманиваю, а я ее заманиваю. И как только она увлеклась, тут я и завез ей изо всей силушки!

Лида завопила - и руку в рот, а на глазах слезы навернулись от боли. Девушка все же, нежное существо, а я... Виновато погладил я ее руку, стал на пальцы дуть. А пальчишки, господи твоя воля, аж светятся насквозь и ногти розовенькие. Вот если бы не детдомовец я был, то и поцеловал бы пальчики эти, каждый по отдельности, но не могу я этого сделать, стыдно как-то.

Однако же и оттого уж только, что я подул на ушибленную руку, легче сделалось Лиде, и она принялась колотить меня кулачишком:

- Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе!

- Карау-у-у-ул! Наших бьют! - заорал я и подвернул Лидку, придавил к дивану, и мы начали дурачиться и бороться. И до чего бы мы доборолись - неизвестно, да в сенках послышались шаги Лидиной матери. Мы отпрянули друг от друга и стали торопливо приводить себя в порядок.

- Мама, а Мишка обманывает меня и балуется, - капризно пожаловалась Лида и надула губы.

- Это ж основная обязанность мужчин, доченька, - обманывать и баловаться, - ответила мать, выкладывая из кошелки черную горбушку хлеба. И по ее глазам и тону я понял, что эта женщина очень много пережила и много знает. Мать тут же окинула меня пристальным и умным взглядом.

- Так это и есть тот самый герой, который грудью защитил мое чадо?..

Она сняла шубу и стала цеплять ее на вешалку. Гвоздь у вешалки давно уже расшатался и вылазил из дырки. Шуба была тяжелая, и гвоздь не удержал ее - выпал. Шуба, слабо охнув, тоже упала. Я взял чугунный утюг с плиты, выпрямил гвоздь и забил его не в старую дырку, а в целую доску, пошатал, пристроил вешалку, водворил на место шубу.

- Вот что значит мужчина в доме! - оказала мать не то в шутку, не то всерьез и чуть заметно усмехнулась, глядя на меня, и я стушевался. А Лида уже наливала в рукомойник воды и совала мне плоский обмылок, будто я невесть какую работу выполнил.

Руки я все же помыл.

- Чем же мы будем потчевать гостя? - не то опросила, не то подумала вслух мать, и Лида жалостно отозвалась, глядя при этом с затаенной надеждой на нее:

- Придумаем что-нибудь.

- Да вы не хлопочите. Какой я гость? И сыт я. Нас хорошо кормят - на убой. Вот Лида знает.

- Мало ли как вас там кормят и мало ли чего Лида знает, заявила мать и подала Лиде жестяной бидончик. - Мигом слетай на рынок за молоком. Мы сварим мамалыгу. Вы когда-нибудь ели мамалыгу? - обратилась она ко мне.

- А что это такое?

- Ну вот, вы даже не знаете, что такое мамалыга, - усмешливо проговорила она и, когда Лида выпорхнула за дверь, думая о чем-то совсем другом, пояснила: - Мамалыга - это почти каша, только из кукурузы. Понятно?

- Понятно.

Мать прошлась по комнате, без надобности поправила занавеску и остановилась против меня. Я почувствовал - она хочет что-то сказать, и сказать неприятное для меня. Я отвел глаза в сторону и насторожился. И вдруг мать дотронулась до моих волос, погладила их почти так же, как Лида, и спросила:

- Вам сколько лет, Миша?