Петкана

Так, незаметно для меня самой, душа моя начала преисполняться благоговением перед неизмеримым могуществом Того, кто сотворил все эти чудеса. И пестрый, клокочущий мір, и нас, людей, и наше телесное зрение. И постепенно во мне стало зарождаться желание быть истинной и достойной частью Его творения и премудрого замысла.

Болезнь приблизила меня к Богу. К Нему вела и дорога во храм. И наши молитвы. Казалось, мой недуг помог и мне, и маме избрать верное направление, ясно определив ту стезю, по которой мы обе отныне шли.

Для всех окружающих мы с матерью являли собой в те дни скорбную картину: старая женщина медленно идет, тяжело опираясь на хрупкую руку высокой бледной девочки, а та — сама спотыкается, окутанная мраком незрячих очей.

Мы часто бывали у святых мощей целителей и чудотворцев. Посещали праведных иноков и целебные источники. Обошли множество святых церквей в поисках спасения и утешения.

После службы мы часто оставались вдвоем в опустевшем храме. Долго и истово молились пред царскими вратами, пока не давала себя знать ледяная боль в спине и коленях. Мама молилась со стонами и всхлипами, судорожно сжимая руки, воздетые к Той, от Кого она ждала великой милости. Я же обращалась к Ней с немыми слезами. Умоляла Ее исцелить мою слепоту. Дабы иметь возможность видеть все, что покоится на длани Господней. Тогда я еще не представляла себе, о чем прошу я Матерь Божию. Равно как и не знала, что есть не только телесное — внешнее и внутреннее, — но и иное зрение.

«Правда ли, что столь усердно и искренне молятся лишь матери больных детей? Неужели только убогие и несчастные — для кого настоящее сплошная мука, а грядущее постоянный страх — взывают столь истово к Силам небесным? — спрашивала я себя. — Или же молятся и другие? Просят у Бога иного? Быть может, того покоя и мира в душе, который порой переполняет сердце, когда сквозь мутную пелену жалкого зрения плотского сподобишься узреть дивный лик Матери Спасителя».

* * *

«Будь равно благодарна Богу за все, что Он тебе посылает. И за боль — тоже, как и за радость», — говорил мне Евфимий.

Он сидел на моей постели и гладил меня по голове, по мокрым от слез щекам.

В соседней комнате мама стояла на коленях перед распятием, заламывала в бессилии свои старческие руки. Временами до нас доносились ее мучительно-тяжкие, сдавленные стоны.

У нас с мамой была одна общая боль: Евфимий покидал нас. Он уезжал в Царьград, чтобы поступить послушником в Студийскую обитель.

«Зачем, Евфимий?» — спрашивала я.

Обеими руками я сжимала его теплую и нежную руку, влажную от прикосновений моих бедных ладошек.

«Почему ты уходишь?»

«Бог знает. Он указал мне путь, по которому мне должно идти», — отвечал мой брат. Он был уверен, что слышал Божий наказ так же ясно, как слышит сейчас мой голос.

«Почему ты уходишь, Евфимий?» — спрашивала я. А ведь мы с мамой давно предчувствовали, что так и будет. Желание покинуть этот суетный мир я читала в каждом взгляде моего старшего брата, ощущала в каждом его слове. Вся его повседневная жизнь говорила о том же. Я слышала это в его молитве. В притчах, которые он рассказывал мне, уча меня терпению и выдержке. Я знала: только моя болезнь удерживает его в нашем доме. Поэтому мое исцеление явилось для него двойной радостью. Теперь он наконец был свободен. Он мог уйти и не испытывать угрызений совести. И он поспешил — к цели, которую давно считал своею.

Я не успела даже порадоваться чуду моего исцеления. Равно как и выразить свою благодарность за сию безмерную милость.

«Бог вернул мне зрение, но Он забирает у меня моего Евфимия», — думала я. Сердце мое съеживалось при этой мысли, словно стиснутое чьей-то немилосердной костлявой рукой. А душу наполняла ледяная пустота.

«Разве ничего нельзя дать человеку просто так, не забрав у него взамен чего-то другого?» — спрашивала я себя. О том же спрашивала я и Евфимия.

«Ты должна научиться с одинаковой радостью принимать все, что пошлет тебе Бог», — отвечал он.

О, я по-прежнему безгранично верила ему. Он многое знал и говорил мне то, что думает. Мне хотелось слушать его. Особенно тогда, в час расставания. Хотелось. Но я не могла. Я была девочкой, страдающей от душевной раны. И у меня не было — и вправду не было — силы благодарить Бога за эту рану и не лгать при этом.

* * *

«Петкана! Петкана!» — кричала на бегу мать, спеша по коридору к моей комнате.

Она стремительно распахнула двери настежь и подошла ко мне.

«Петкана! Ты будешь императрицей! Бог милостив! Ты станешь Его наместницей на земле», — мама говорила быстро и порывисто; запыхавшись и глотая слова, стремилась как можно скорее сообщить мне великую новость. А ее лицо... Оно сияло, как зерцало чистой радости и воскресших надежд!

«Император Константин ищет невесту для принца Романа. Представь себе, им нужна девушка твоего возраста и твоей стати! У тебя даже размер туфельки точь-в-точь такой, какой дан царевым посыльным. Ты будешь императрицей, Петкана! Для этого ты и родилась!»

Я знала об этом обычае. Когда наступало время жениться наследнику престола, царские глашатаи отправлялись по всему царству искать девиц красивых и достойных, умеющих держаться на людях, знающих, как ступить и что молвить. Те, кто проходил первоначальный отбор, прибывали на смотрины в Священную палату, дабы предстать пред очами императорского семейства. Одна из этих избранниц становилась затем невестой наследного принца.

В такие дни надежда окрашивала в самые заманчивые цвета жизнь каждой девушки, что еще не позабыла свои детские мечты и бабушкины сказки. Мечты о юном принце и удивительном будущем переполняли девичьи сны. Каждая грезила, представляя себя царицей Второго Рима, — надо было только быть достаточно красивой и воспитанной и суметь понравиться семье императора и, разумеется, самому принцу, когда судьба сведет тебя с ними. Среди наших императриц было немало дочерей благородных и богобоязненных родителей. Но немало было и простолюдинок, выросших в бедности. Кого-то отличала пустая сума, а кого-то — сердечная пустота. Были среди них и дочери язычников. Одна будущая императрица была даже цирковой танцовщицей и какое-то время только этим и зарабатывала себе на жизнь.

Конечно же, я была не такая девушка, которая могла бы прийтись по вкусу нашему легкомысленному и избалованному престолонаследнику, превыше всего ценившему наслаждения и удовольствия различного рода. Однако чудо моего рождения и исцеления давало моей матери право на подобные надежды. Мне же самой выбирать не приходилось. Как послушная дочь, я покорилась ее воле и приготовилась к встрече с вестниками моей возможной судьбы.

О, как угнетала меня вся эта суета, что тотчас же началась вокруг меня! Мне казалось, что люди говорят только об одном. Мама не могла (а по сути, и не пыталась) скрыть свою горячую дрожь, порожденную жгучими надеждами, и порхала возле меня, словно обезумевшая бабочка. А женщины, набежавшие в наш дом по ее зову, чьей задачей было обеспечить мое эффектное появление перед царскими посланцами! Получив наказ представить меня красивей и великолепней, чем я была в действительности, они не давали мне ни минуты покоя. Они подбирали мне обувь, платья, украшения, заколки и гребни и учили, как носить все это! Заново учили меня улыбаться, говорить, садиться и вставать, ходить, вести себя за столом, здороваться и отвечать на приветствия — каждый раз в соответствии с неписаными правилами выработанного веками византийского этикета.

Самой себе я казалась расфуфыренной куклой. Все эти приготовления были для меня тяжкой и утомительной обязанностью. Это повторялось изо дня в день. Я постоянно ошибалась. Женщин, взявшихся за мое обучение, это раздражало. Они уже готовы были отказаться от бесполезного труда. Но мама не соглашалась. «Попробуйте еще раз!» — требовала она. Она была убеждена, что воля Божия всегда требует жертв. А в том, что мне от Бога заповедано стать невестой принца, а впоследствии императрицей, она не сомневалась ни на мгновение.

Я знала: только Матерь Божия поможет мне вырваться из этого сумасшедшего цирка. Только Она избавит меня от гнетущей муки и суеты. Вернет мне то время, которое я называла своим, заполняя его чтением и молитвой. «Смилуйся!» — со слезами умоляла я Пресвятую Деву. И Та, что никого не оставляет Своей милостью, услышала меня.

«Лжешь!» — отрезала мать, когда я сказала ей, что снова ничего не вижу.

Она не хотела даже слышать об этом.

«Господь свидетель! И Пречистая Его Матерь!» — воскликнула я, осенив себя крестным знамением.

«Ты это нарочно сделала!» — рыдала мама. Безутешная, уже в который раз раненная в самое сердце, она сочла произошедшее вопиющей несправедливостью.

«Ты это нарочно сделала, чтобы только не быть императрицей», — повторяла она.

В следующий миг, осознав, сколь страшные слова вырвались у нее в минуту горя, мама судорожно зажала рукой рот, словно хотела удержать в себе всю лютую горечь, их породившую, и не дать ей окончательно вырваться наружу. Кинувшись в мои объятия, она прижалась щекой к моему лицу. Слезы наши смешались. Приникнув друг к другу, мы сотрясались в рыдании, ощущая радость и облегчение от взаимного утешения.

Пелена спала с моих очей спустя несколько дней, после того как царские глашатаи пронесли через Эпиват красную туфельку. С тех пор зрение мое уже никогда не помрачалось.

Моя мама до конца своих дней так и не смогла вновь соединить порванные златые нити прежних грез. Быть может, у нее уже не осталось сил мечтать. Или некое новое предчувствие завладело ее мыслями. Предчувствие грозное и гнетущее, не вызывавшее поначалу ничего, кроме страха. Не знаю. Она мне об этом не говорила. Но иногда, когда ей казалось, что я ее не вижу, смотрела на меня долго и пристально. С тревогой и любопытством одновременно. Словно пыталась проникнуть в тайну Божия Промысла.

* * *

«Решайся, Петкана! Время уходит! Наша императрица всего лишь тремя годами старше тебя, а уже украсила свою жизнь тремя чадами», — говорила мне мама.

«Решаться» означало согласиться на брак с одним из тех юношей, что предлагали мне руку, чтобы ввести в свой дом и назвать спутницей жизни. То были сыновья уважаемых родителей. Иные из них и сами по себе были достойны девичьей любви. Но мое сердце пред ними молчало, а душа оставалась абсолютно спокойна. Я не испытывала ни волнения, ни трепета. И удивлялась, глядя, как блестят глаза и заливаются румянцем лица других девушек, стоит лишь какому-нибудь юноше появиться в их обществе. Нечто подобное неизменно происходило с ними и при начале любого разговора на тему любви.

«Гордишься, Петкана! Ты хочешь быть не как все», — говорила мне порой одна из подруг, словно стыдясь — не столько своих желаний, сколько моего равнодушия, которое многими из них воспринималось как укоризна.

Я знала, что гордиться грешно. Знала, что гордыня — зло, уродующее наши сердца. И дабы не впасть в сей грех, начала воспринимать разговоры своих ровесниц как нечто естественное и привычное для себя.

«Погоди, ты еще встретишь настоящего», — обещали мне подруги. Мою скромность они объясняли не пробудившимся пока сердцем. И доверительно улыбались с видом заговорщиц, словно у нас была некая общая тайна, касающаяся моего грядущего счастья.

Каждая из них, разумеется, знала, каким должен быть «настоящий» избранник. Как он должен выглядеть. Как говорить. Как улыбаться и как обнимать свою любимую. Я же не имела о своем суженом ни малейшего представления. Даже его тени не могла представить. Да я и не задумывалась об этом.

Мысли мои витали в иных сферах. Иные думы то обуревали меня, то возносили до небесных высот. Возносили к Нему — к Спасителю.

«Как тяжко, должно быть, Ему было средь людей, — думала я, — как неуютно! А сколь кроток Он был! Сын Божий до тридцати лет прожил в Назарете, не привлекая к Себе внимания. Скромно пришел на Иордан, неведомый всем, кроме Иоанна Крестителя. Без осуждения принимал грешных и скверных. Был милостив ко всем. Омыл ноги ученикам Своим. В том числе и тому, кто впоследствии Его предал. Таков был Он. И кто среди нас, грешников, посмеет гордиться после этого! Он знал, что те, кого Он пришел научить смирению и любви, не понимают Его. Но продолжал молиться за них, и будучи распят на кресте: "Прости им, Отче, ибо не ведают, что творят!" Смею ли я после этого роптать на то, что я чужая среди своих?» Так укоряла я себя в мыслях, потому что мне не с кем было поговорить об этом.

«Что есть больший грех: ложь или гордыня?» — вопрос сей не давал мне покоя. Ощущая себя чужестранкой меж ближними, я мучилась оттого, что вынуждена была скрывать это. Ибо измениться уже не могла. Но не могла и сказать обо всем открыто, и потому чувствовала, что лгу.

«Решайся, Петкана! — умоляла меня мать. Ее угнетала собственная мука. Моих же мучений она даже не замечала. — Евфимий (да будет он жив и здрав!) не может больше быть мне опорой и утешением. Теперь вся моя надежда на тебя. На то мне Бог тебя и послал на старости лет!»

«Мама, повремени еще чуть-чуть», — отвечала я.

Я уклонялась от ига ее желаний. И с каждым днем все ясней понимала, как тяжко быть единственным ребенком у матери. Последним побегом. Шли годы. Мама погружалась в пучину старости и недугов. Она уже не пыталась протянуть руку к обломкам прежней мечты и почти потеряла надежду увидеть в один прекрасный день мое дитя на своих дряхлых коленях и согреть свое старое сердце невинной младенческой радостью. И все реже и реже — скорее уже по привычке — укоряла меня: «Чего ты ждешь, Петкана? Смотри, все твои ровесницы уже жены и матери. А ты? Ты сама-то хоть знаешь, чего ты хочешь?»

Чего я хотела?

Признаюсь, в первые годы своей девичьей жизни я и вправду не знала этого. Но я часто — с каждым годом все чаще — думала о славных девственницах христианских. Главным образом о двух, что были мне особенно дороги: о Неделе и Евгении. В юности обручившиеся со Христом,

они пострадали за любовь к Нему. То было в мрачную эпоху язычества. Отвергнутые женихи донесли на них как на христианок и не постыдились назвать свою месть любовью. Эти святые девы были мучимы самыми жестокими муками. Но Бог, Коему они вручили свою жизнь, посещал их в темнице и исцелял их раны. Его милость хранила бесстрашных девственниц от воды и огня. И от диких зверей, которым их бросили на растерзание. Спасая их, Он продлевал им муки, но и укреплял в них веру. И многие люди, видя явные чудеса и пример дивной стойкости, обращались к Богу. В конце концов обе святые мученицы были усечены мечом. Евгению казнили в Риме, Неделю — в Никомидии.

Я думала о них, об их муках и об их любви к Божественному Жениху, от Которого они так и не отреклись, и чувствовала, что две эти девы-мученицы мне гораздо ближе всех тех девушек, что окружали меня в повседневной жизни. Я размышляла о подвижничестве так, как мои подруги мечтали о любви и замужестве.

Я все еще не знала точно, как бы я хотела жить, но мне уже было ясно, чего я не хочу. Подобное знание, как известно, может оказаться и верным ориентиром, и западней.

Я не хотела выходить замуж. И не хотела оставаться в Эпивате. Поэтому на все вопросы матери отвечала молчанием. Или же говорила: «Подожди еще немного!» Я не могла нанести ее бедному сердцу еще одну жестокую рану.

Однажды утром, спустя семь лет после ухода моего брата, избравшего свою дорогу в жизни, я пробудилась ото сна, в котором разговаривала с моим Евфимием. Я сказала ему тогда: «Всякая душа чего-то жаждет. Моя — взыскует Бога». На следующую ночь мы с Евфимием встретились вновь. «Всякая душа взыскует Бога, но часто не знает этого. Потому-то и скитается она в вечных поисках, не зная покоя. И называет эту свою жажду самыми разными именами», — ответил мне брат. «По благословению и милости Божией, мне удалось вовремя распознать, чего жаждет моя душа», — возрадовалась я во сне. Сию радость я воплотила въяве. Отныне я знала, что уйти из Эпивата значило уйти к Евфимию.

Но что значит уйти к Евфимию? Принять постриг? Или просто отправиться в Царьград? Это мне было неведомо. Впрочем, сия тайна уже не мучила меня. «В свое время все мне будет явлено», — думала я. И покорно оставалась и дальше в своем доме, в котором удерживала меня старая любовь еще с детских лет, а также и долг. Ибо не зря сказано, что Господу часто милее благие дела, чем молитвы. А я была нужна своей матери. И молила другую Мать, Матерь души моей, Мать Спасителя, даровать мне силу, мудрость и терпение, дабы я могла быть доброй дочерью моей земной матери. Послужить ей опорой и утешением в ее немощах, согреть ее своей любовью и заботой. Раз уж ей не суждено увидеть внуков.

ЕВФИМИЙ, ЕПИСКОП МААДИТСКИЙ, БРАТ ПЕТКАНЫ

Дивна была сестра моя Петкана! Голубица Христова! С юных лет исполняла она заповеди Божии, словно явилась на свет с ясным пониманием сих истин. Уделяла милостыню убогим и сирым даже тогда, когда они не просили об этом. Утешала скорбящих. Находила для каждого хотя бы слезинку участия и милосердия.

Свой недуг переносила она мирно и спокойно, как будто ей было ведомо о нем больше, чем всем знаменитым врачам Восточной Римской империи. «Пройдет»,— говорила она, полуслепая, спотыкавшаяся на каждом шагу, утешая нашу бедную мать.

Уже первые слезы ее девичьей молитвы были слезами любви. То суть чудные мгновения, когда душа полностью предает себя во власть Господа. Она же, по простоте своей, долго не понимала этого. И я тоже не знал.

Дивна была сестра моя Петкана! Иной раз она казалась мне совсем обычной девочкой, порою — существом не от міра сего, заточенным в бренную оболочку телесную. Теперь я знаю: она всегда была одна и та же. Просто я не всегда замечал это. Не всегда умел увидеть ее, настоящую. Ибо часто смотрел лишь телесными очами, глазами старшего брата.

Что до наших родителей, то Бог поистине был к ним милостив. Они так и не уразумели, какая дщерь и чего ради была им дарована. Сие незнание служило им защитой.

О, они, конечно же, помнили историю Иоакима и Анны, равно как и про позднее материнство Сарры и старческую радость Елисаветы и Захарии. Но, по скромности и богобоязненности своей, не смели даже помыслить о том, чтобы сравнивать себя с великими праведниками. Тем более — пытаться предугадать назначение своего чада исходя из сих дивных примеров. Кротость и смирение хранили их от вящих мук.

«Неужели вы думаете, что она случайно родилась в пятницу и получила во Святом Крещении имя в честь крестных страданий Иисусовых?» — мог бы спросить я. Но я не делал этого. Чтобы не испугать их.

Ибо даже самые набожные родители не прочат своим детям судьбу отшельников и подвижников, пламенеющих одним лишь желанием: жить только в Господе и ради Господа.

Я знал цель пути моей сестры Петканы. Как знал и свою собственную стезю. И мог себе представить, каково ей было жить чужестранкой среди родных и близких. А сколь нежна и терпелива была она при этом! Как всякий, кому отпущено больше знания и разумения. Кто в глубине души чувствует и осознает, что все скорби и мучения суть лишь одно искушение, приближающее нас к Богу!

Как она лелеяла нашу старую мать! Ее жертвенная любовь и забота стали притчей во языцех даже среди нашей иноческой братии, затворников Студийской обители.

Покидая сей мір, мать наша широко распахнула перед ней двери. Отныне она могла выбирать свой путь. И она выбрала его. «Иди и продай имение свое, раздай все нищим и убогим — и обретешь сокровище на небесах; возьми крест свой и гряди по Мне», — сказал Христос юноше из земли Иудейской, что по ту сторону Иордана. Моя сестра поступила по глаголу Спасителя. Ибо глас Всевышнего никогда не смолкал в ее сердце. Жажда духовного подвига во имя Господа Иисуса Христа привела ее в Царьград.

Почему она сразу не приняла постриг? Этого я не знаю. Мы никогда не говорили об этом. А ведь я часто размышлял о том, какую стезю уготовал ей Бог. И мучительно раздумывал, что ей посоветовать и куда направить, если она обратится ко мне. Ибо чувствовал, что монастырь — не то место, где могла бы жить она, голубица Господня. В монастырях, особенно в женских, наряду с искренними и преданными душами, ищущими Бога, содержались и постриженные насильно, подвергнутые опале и наказанию лица. Брошенные жены. Свергнутые императрицы. Бывшие принцессы. Те, у кого алчные братья хитростью отобрали отчее наследие. Или оступившиеся девицы, чья тайна могла запятнать честь семьи. Все они проживали в монашеских кельях, были инокинями и постницами — и при этом изрыгали чудовищные богохульства. Эти женщины тосковали по светской жизни. И жаждали мести. Поэтому монастыри часто являлись рассадниками интриг и центрами заговоров. То были обители зла, где вопияли слезно, но при этом взывали не к Богу.

Конечно же, они не могли стать домом молитвы для моей чистой и ищущей Бога сестры. Поэтому я был обеспокоен. Что ей ответить, если она попросит у меня совета? Если не в монастырь, то куда же еще ее отправить?

Но она меня не спрашивала. Бог позаботился обо всем. Шаг за шагом, медленно и постепенно, чтобы не смутить и не устрашить ее сердце, Он выводил ее на ту стезю, для которой она и была рождена.

ПЕТКАНА

Царьград! Задуманный и построенный как Новый Рим, он стал Новым Иерусалимом. Так, по крайней мере, говорили наши цари и патриархи.

«Оба Рима суть святые грады. Оба — дивно прекрасны. И оба населены людьми, которые того недостойны»,— трубным гласом Иоанна Крестителя взывали христолюбивые постники и подвижники, чья святость сближала старый и новый Рим и приближала каждый из них ко Святой земле.

В первые дни, и даже месяцы, по прибытии в Царьград я мысленно именовала его Новым градом Апостолов на Босфоре. Ибо мне казалось, что он живет и существует только и исключительно во славу Христа Бога.

Помимо знаменитых храмов, чьи роскошные купола придавали особое великолепие панораме города и были первым, что бросалось в глаза при приближении к нему и с суши, и с моря, существовало еще великое множество малых церквей, церквушек и часовен, рассыпанных по предместьям либо же скрытых от взора путников могучими крепостными стенами. В них так же свято и столь же благоговейно совершалась служба Божия. Вокруг сих домов молитвы часто возникали школы, приюты для бедных и престарелых, больницы и Специальные лечебницы, чьи служители, посвятившие свою жизнь Богу, стремились угодить Ему, заботясь о ближних.

«Город, казалось, гудел от монахов» — такую путевую запись оставил один из живых свидетелей, путешествовавший в ту пору по нашим краям и собиравший подробные сведения о землях и людях. И это было чистой правдой! В Царьграде насчитывалось несколько десятков монастырей и огромное количество православных братств. Насельников святых обителей можно было встретить повсюду: в привилегированном квартале Аркадия, возле Константинова форума, средь торговых рядов, протянувшихся вдоль побережья Золотого Рога, и в больнице для прокаженных по ту сторону бухты; в Юлиановой гавани, что на Мраморном море; посреди сельской идиллии Влахерны и в раскинувшихся за ней рощах; в Великой палате и соседних с нею хоромах, олицетворяющих мощь и богатство императорского дома.

Священники Великой церкви, нареченной Святая София в честь Премудрости Божией, нередко совершали от главного Храма крестный ход до самых отдаленных святилищ, неизменно останавливаясь на одних и тех же, веками освященных рубежах. И каждый раз толпы людские встречали их коленопреклоненно и воздев руки к небу, испрашивая себе Божией милости.

В Царьграде хранились драгоценнейшие христианские реликвии. Честной Крест. Плащаница. Вероникин убрус. Они хранили следы прикосновения Спасителя, следы Его слез, пота и крови. Каждый мог видеть их. И даже дотронуться до них. И задуматься о крестных муках и унижении Творца вселенной, сострадая Христу и поучаясь от Него. Подобно тому как сопереживала и поучалась я сама.

«Люди, удостоившиеся подобной милости, должны быть поистине набожны! Должны жить по Божественным законам. Измерять свою жизнь Божиим аршином и стремиться максимально приблизиться к Господу», — думала я.

Я знала: в таком граде я непременно встречу множество себе подобных. Ищущих Бога и желающих жить только с Ним и только в Нем. В том числе и таких, кто далеко опередил меня на сем пути духовного возрастания, а значит, мог бы служить мне примером. Словно малые светильники в нощи, указующие пройденное расстояние и не позволяющие сбиться с дороги. И я спешила им навстречу, окрыленная и исполненная надежды. Жаждала найти их и приобщиться духовной силы и мудрости. При одной мысли об этом сердце мое наполнялось радостью.

* * *

Любуясь христианским Царьградом, искренне восторгаясь его волшебным величием и славой, всецело посвятив себя богоискательству, я отдавала все время посту и молитве и не замечала, что мой Иерусалим на Босфоре есть только малая часть совсем другого и иного града. Города, скрывающего свои пороки, как заветную тайну. Города, в котором честные мощи, храмы, монастыри, крестные ходы и величайшие святыни суть лишь ширма. Города, в котором не призывают Бога и Творца, но лицемерно именуют Божией волей собственную волю и страсти.

Сей Царьград, о коем я прежде не хотела и думать, внезапно явил мне свое уродливое лицо как символ людской беды и древнего зла.

Накануне той памятной весны 963 года от Р.X. внезапно и скоропостижно скончался наш император Роман II, оставив после себя вдову Феофано и четверых детей, а также несмолкающие толки и пересуды о том, кому же теперь достанется царская власть. Могущественному царедворцу и советнику императора Иосифу Вринге? Или увенчанному славой воину и аскету, любимцу армии и священства Никифору Фоке?

«Что сулит нам сей спор и какого зла следует ожидать теперь?» — спрашивали друг друга люди. Ибо давно было замечено: когда сильные міра сего спорят за власть, народ редко остается в выгоде. Страдает же весьма часто.

Страх поселился в каждом доме. В каждой душе. Проскальзывал в каждом разговоре и случайно оброненном слове.

Страх перерастал в панический ужас. А из него — как из ядовитого семени — пробивалась ненависть. Люди разделились на сторонников и противников двух претендентов. Вчерашние друзья становились смертельными врагами. Многие были готовы на любые преступления и злодеяния ради победы своей партии. Ибо победа в их глазах искупала любое прегрешение. Человеку свойственно стремление взять верх над другими людьми. Он порой даже не задумывается о том, что главное — это суметь одержать победу над самим собой.

Лето близилось к концу. И вот наступило 15 августа. Город задыхался от нестерпимого зноя. И от страстей, что душили и жгли его и с которыми он уже не в силах был совладать.

Кто подгадал и выбрал в качестве дня кровавой развязки праздник Успения Пресвятой Богородицы? Сам ли Фока, который, как вскоре узнала вся Византия, завоевал в результате сей бойни то, что было ему дороже царской короны? Или, быть может, его солдаты, еще в далекой Цезарее — посреди военного лагеря — застегнувшие на его ногах красные сандалии — знак императорского достоинства? Или же наш патриарх Полиевкт, открыто управлявший народным волнением в городе в пользу Фоки? Не знаю. Между тем нападавшей стороной были они.

Ранним утром мир моей молитвы в Храме Пресвятой Богородицы был нарушен топотом и шумом, звоном мечей и конских копыт. Гневными угрожающими воплями и криками ужаса и отчаяния.

Я выбежала на улицу. Мятеж! Воины Фоки и примкнувшие к ним горожане (успевшие вооружиться топорами и мотыгами) с безумной яростью обрушились на солдат министра. Те сопротивлялись столь же яростно и свирепо. Но их было немного. Поэтому вскоре они обратились в бегство. Тогда началась охота. Облава на людей. И гонители, и гонимые напоминали мне животных.

Я тоже бежала вместе с толпой. Поскользнувшись, падала. И снова вставала и бежала. Я даже не знала, куда мы бежим и зачем. Остановить их? Сейчас это никто бы не смог сделать. Окажись у них на пути сам Фока, они затоптали бы и его. Такова была дикая сила их слепого неистовства, жестокая и беспощадная. Но что-то побуждало меня следовать за ними. Словно некий долг.