Амелия

С этими словами он распахнул полы своего кафтана и продемонстрировал свои карманы, на удивление напоминавшие сосуды Белид.[33]

Такая защитительная речь привела Бута в некоторое смущение. Он сказал, что табакерка была железная и настолько недорогая, что о ней не стоило бы и упоминать, но для него она обладает особой ценностью – как память о подарившем ее человеке, вот почему, сказал он, хотя она не стоит и шести пенсов, я охотно отдал бы крону любому, кто возвратит мне ее.

– Тогда, – ответствовал Робинсон, – вам достаточно только уведомить арестантов о своем намерении и вне всякого сомнения ваша табакерка вскорости вернется к вам.

Бут без промедления последовал его совету и небезуспешно, ибо методист тут же принес табакерку, которую он, по его словам, якобы нашел на полу и давно бы уже возвратил, если бы только знал, чья она; возведя очи горе, он присовокупил, что святой дух не позволил бы ему умышленно утаить чужое добро, сколь ничтожной ни казалась бы цена.

– Ой ли, приятель? – съязвил Робинсон. – Не ты ли частенько говаривал, будто чем человек греховнее, тем лучше, лишь бы он был, как это у вас называется, верующим?

– Вы превратно меня поняли! – вскричал Купер (таково было имя методиста). – Ни один человек не может быть грешен после того, как на него снизошла благодать. Велика разница между днями, проведенными в грехе, и днями после покаяния. Ведь я и сам когда-то был грешником.

– Охотно тебе верю! – воскликнул, усмехнувшись, Робинсон.

– А меня не занимает, чему верит безбожник, – ответствовал тот. – Хоть ты, я вижу, и готов облыжно уверять, будто табакерку украл я, но что мне твоя злоба, коли Господь ведает, что я невиновен.

С этими словами ой удалился, получив обещанное вознаграждение, а Бут, обратясь к Робинсону, пылко просил простить ему беспочвенные подозрения, что тот без долгих раздумий и сделал, сказав:

– Так ведь вы, сударь, ни в чем меня и не обвиняли; вы подозревали какого-то шулера, с которым у меня нет решительно ничего общего. Вот если бы мой приятель или знакомый с легкостью поверил бы любой возведенной на меня напраслине, – тогда дело иное; но обижаться на вас за то, что вы поверили словам какой-то потаскухи или поклепу пройдохи, который угодил сюда за то, что шарил по чужим карманам, о чем вы, возможно, не знали, у меня нет никакой причины. И коль скоро вы принимали меня за шулера, то у вас были все основания подозревать меня в чем угодно; ведь я и сам очутился здесь по ложному показанию одного из таких вот негодяев, который мошеннически обыграл меня за картами, а потом, прослышав, что я намерен обвинить его перед судьей, предупредил меня, напав на меня первым: судья Трэшер выдал ордер на мой арест и, не дав мне сказать ни слова в свое оправдание, упек сюда.

Это признание вызвало у Бута живейшее сочувствие; он предложил Робинсону пообедать с ним, и остаток дня они провели вместе. После обеда, желая доставить приятелю удовольствие, Бут сел с ним за карты; сначала ставили по полупенсовику, а потом и по шиллингу, и тут фортуна оказалась столь благосклонна к Робинсону, что вскоре Бут проигрался в пух и в прах.

Такую поразительную удачливость игрока люди, не очень-то верящие в божественность фортуны, нередко принимают за нечто другое. Я знавал, например, в Бате одного чужестранца, которому весь вечер так везло (я мог бы, пожалуй, сказать – не везло), что почти всякий раз, как он сдавал карты, главные онёры[34] попадали именно к нему, и в результате на следующий день все присутствовавшие старались держаться от него подальше. Как бы там ни было, но мистер Бут, несмотря на природную доверчивость, начал все же колебаться, не зная, на что больше полагаться – на слова ли самого мистера Робинсона о себе или на то, что говорят о нем другие.

Наутро голод вновь посетил мистера Бута и застал его в том же положении, что и накануне. Поразмыслив немного, он решил попросить мистера Робинсона ссудить ему один-два шиллинга из тех, что еще недавно принадлежали ему. Помимо прочего такой эксперимент, как он считал, утвердил бы его в добром или дурном мнении относительно этого джентльмена.

Выслушав эту просьбу, Робинсон с живейшим участием ответствовал, что весьма охотно удовлетворил бы ее, если бы блудница фортуна не сыграла с ним одну из своих шуток; «ведь после того, как я вас обыграл, – пояснил он, – меня так обчистили, что не только ваших, но и моих собственных денег у меня совсем не осталось». Он собирался и далее разглагольствовать на эту тему, но мистер Бут, вне себя от негодования, покинул его.

Бедняга предался было размышлениям о своих невзгодах и, как ему представлялось, низости окружающих, но вскоре тот же самый человек, который днем ранее вручил ему неизвестно кем присланную гинею, вновь подошел к нему и сказал, что некая находящаяся в сем, как он выразился, узилище дама просит оказать ей любезность и навестить ее.

Мистер Бут тотчас ответил. согласием и был препровожден в одну из тюремных камер, где сразу же удостоверился, что миссис Винсент – не кто иная, как его старая знакомая мисс Мэтьюз.

Глава 6, содержащая рассказ о необычном поведении мисс Мэтьюз во время ее встречи с Бутом, а также некоторые попытки доказать с помощью доводов и авторитетных источников, что для женщины вполне возможно казаться такой, каковой она на самом деле не является

С того времени, как мистер Бут и мисс Мэтьюз виделись друг с другом, минуло уже восемь или девять лет, а посему нынешняя их встреча в столь необычном месте в равной мере поразила их обоих.

После обмена незначащими любезностями дама поведала мистеру Буту, что прослышала, будто в тюрьме находится человек, знавший ее под именем мисс Мэтьюз, и тотчас пожелала выяснить, кто же это такой; увидев Бута через окно, она, разумеется, тотчас узнала его и, будучи уведомлена о его бедственном положении, движимая горячим сочувствием, послала ему накануне гинею; затем мисс Мэтьюз рассыпалась в извинениях за то, что не попыталась сразу же увидеться с давним знакомым: помехой встрече, по ее словам, послужило крайнее душевное смятение.

Изысканным образом заверив даму в своей глубочайшей признательности, Бут прибавил, что ее волнение нисколько его не удивляет, и выразил искреннюю озабоченность ее пребыванием в этих стенах.

– Но я все же надеюсь, сударыня, – тут он запнулся, а дама, заплакав навзрыд, воскликнула в отчаянии:

– Ах, капитан, капитан! чего только не произошло со дня нашей последней встречи. Боже милостивый! могла ли я когда-нибудь предположить, что нам суждено будет в следующий раз увидеться именно здесь?

Сказав это, мисс Мэтьюз бросилась в кресло и дала волю своему отчаянию. Преисполненный сострадания Бут со всей нежностью, на какую только был способен, всячески пытался успокоить ее и утешить, однако горе, очевидно, успешнее излечивало само себя, нежели все дружеские увещевания Бута. Облегчив сердце потоками слез, мисс Мэтьюз уже было вполне овладела собой, но тут Бут, к несчастью, упомянул ее отца, и скорбь охватила ее с новой силой. «Зачем, зачем вы произносите имя этого дорогого для меня человека? Я опозорила его, мистер Бут; я недостойна называться его дочерью!» Будучи не в состоянии продолжать, она вновь разразилась рыданиями.

Дважды излив таким образом свои чувства – печаль, стыд, или, если угодно читателю, свой гнев – мисс Мэтьюз взяла наконец себя в руки. По правде говоря, подобные вспышки отчаяния суть, по моему суждению, такие же выделения организма, как и любые другие из тех, которые врачи именуют критическими для течения болезни и которые облегчают вернее всякого лекарства, какое только способны предложить целительные философские теории.

Придя в себя, миссис Винсент устремила взор на Бута, застывшего подле нее в полной растерянности, и обратилась к нему с обольстительнейшей нежностью, искусством которой владела в совершенстве;

– Ни ваше замешательство, капитан Бут, ни тем более сочувствие, которое вы так чистосердечно мне выражаете, ничуть мне не удивительны: ведь я прекрасно знаю, какое доброе у вас сердце; но, мистер Бут, поверьте мне, когда вы узнаете все, что случилось со мной за эти годы, ваше удивление, возможно, пойдет на убыль, но сочувствие ваше должно только возрасти. Ах, сэр, вам неведом источник моих горестей!

– Надеюсь, что так, сударыня, – пробормотал он, – ибо я не в силах поверить услышанному… насчет убийства…

– Убийства! – вскричала она вслед за ним, вскочив с кресла. – О, это звучит для меня, как музыка! Но в таком случае вам известна причина моего ареста, мое торжество, мой восторг, мое возмездие! Да-да, мой друг, я вонзила перочинный ножик прямо ему в сердце вот этой самой рукой. Увы, жестокая судьба не позволила обагрить ее ни каплей его крови. Поверьте, сэр, эту кровь, я ни за что бы не стала смывать. Мне не посчастливилось, но зато какое счастье я испытываю, вспоминая, как кровь ручьями текла по полу; я видела, как она отхлынула от его щек, видела, как он пал жертвой моей мести. Справедливо ли называть казнь негодяя убийством? Закон, возможно, и называет это так. Пусть себе называет, как ему угодно, и карает меня, как ему заблагорассудится. Покарать меня! О, нет – это не во власти человека… этого чудовища. Мистер Бут, со мною все кончено, я отомщена и свела счеты с жизнью; пусть отнимут ее, когда захотят!

После такой речи, бросавшей вызов небесной милости, наш бедный герой побледнел от ужаса. «Что я слышу?» – невольно вырвалось у Бута, несмотря на редкостную его отвагу; да и стоит ли этому удивляться, когда голос, взгляды, жесты собеседницы идеально выражали обуревавшие ее чувства. Облик ее в ту минуту был таков, что его было бы не под силу ни описать Шекспиру, ни нарисовать Хогарту,[35] ни сыграть Клайв,[36] – это было совершенное воплощение ярости.

– Что вы слышите? – повторила она. – Вы слышите негодующий голос самой оскорбленной из женщин. Вам, судя по всему, рассказали об убийстве, но известны ли вам мотивы, мистер Бут? Навестили ли вы, вернувшись в Англию, те края, где мы с вами встречались прежде? Скажите мне, известна ли вам моя злосчастная история? Ответьте мне прямо, друг мой?

Бут замялся; в самом деле до него доходили кое-какие слухи, причем рисующие ее в не слишком выгодном свете. Не дожидаясь, пока он найдется с ответом, мисс Мэтьюз воскликнула:

– Что бы вам не рассказывали, вам, конечно же, неизвестны все те удивительные злоключения, которые привели меня сюда: ведь при нашей последней встрече нельзя было и вообразить, чтобы я могла когда-нибудь здесь очутиться! Откуда вам знать подоплеку всего мною сказанного? Признайтесь, уж наверняка вы ничего подобного не ожидали от меня услышать. Если желаете узнать, что же со мной произошло, так и быть, я готова удовлетворить ваше любопытство.

Бут ответил, что слово любопытство неспособно выразить нетерпение, с каким он жаждет услышать ее историю. И тогда без лишних церемоний мисс Мэтьюз начала свой рассказ, который вы найдете в следующей главе.

Однако прежде, чем мы завершим эту, необходимо, пожалуй, молвить исподтишка словечко-другое критикам, которые, возможно, начали выражать не меньшее изумление, нежели мистер Бут, по поводу того, что женщина, обладающая, как мы отмечали, несравненной способностью проявлять нежность, мгновение спустя после того, как ласковые слова слетели с ее уст, выражает чувства, подобающие скорее устам Далилы,[37] Иезавели,[38] Медеи,[39] Семирамиды,[40] Фаризат,[41] Танаквили,[42] Ливиллы,[43] Мессалины,[44] Агриппины,[45] Брюнхильды,[46] Эльфриды,[47] леди Макбет,[48] Джоанны Неаполитанской,[49] Кристины Шведской,[50] Кэтрин Гайс,[51] Сарры Малколм,[52] Кон Филипс[53] или любой другой героической представительнице слабого пола, о коей нам поведала история – священная или светская, древняя или новая, вымышленная или подлинная.

Мы настоятельно просим таких критиков помнить, что на тех же самых английских широтах, где прелестным днем, 10 июня,[54] под безмятежными небесами влюбленный якобит, лобзаемый благоуханным дыханием зефира, собирает букет белых роз, дабы украсить им лилейную грудь Целии, на следующий день, 11 июня, неистовый Борей,[55] пробужденный глухими раскатами грома, мчится с устрашающим ревом и, неся грозу и ненастье, повергает надежды земледельца в прах, – ужасное напоминание о последствиях свершившейся революции.[56]

Не забудем опять-таки и того, что та же самая Целия – воплощение любви, приветливости и кротости, которая напевает песнь, прославляющую юного искателя приключений,[57] таким чарующим голосом, что ему могли бы позавидовать даже сирены, спустя день или, возможно, часом позже с горящим взором, нахмуренным челом и с пеной у рта вопит об измене и мелет всякий вздор, споря о политике с какой-нибудь красоткой, придерживающейся иных взглядов.

Если же критик является вигом[58] и ему, следовательно, не по вкусу такие уподобления, как слишком уж снисходительные к якобитам, то пусть он удовольствуется в таком случае нижеследующей историей.

В пору юности случилось мне сидеть во время спектакля в ложе позади двух дам, в то время как напротив нас на балконе находилась неподражаемая Б…и К…с[59] в обществе молодого человека, не слишком, судя по его виду, церемонного или тем более степенного. Одна из дам, помнится, заметила второй: «Случалось ли вам видеть девушку, скромнее и невиннее той, что сидит перед нами? Какая жалость, что такому существу грозит бесчестье; а ведь ей, пожалуй, не избежать беды, раз уж она оказалась в обществе этого хлыща!» Эта дама была неплохим физиогномистом, ибо не нашлось бы на свете более красноречивого воплощения скромности, невинности и простодушия, нежели то, которое природа запечатлела на лице этой девушки; тем не менее, несмотря на целомудренную внешность (не забудь, мой критик, – это было в дни моей юности), я незадолго перед тем видел, как та же самая чаровница возлежала с распутником в борделе, курила табак, хлестала пунш, изрыгала непристойности, сквернословила и богохульствовала почище распоследней солдатской шлюхи.

Глава 7, в которой мисс Мэтьюз начинает свой рассказ

Закрыв дверь изнутри так же тщательно, как она была перед тем заперта снаружи, мисс Мэтьюз поведала нижеследующее:

– Вы, наверно, думаете, что я собираюсь начать рассказ с момента вашего отъезда из Англии, но мне необходимо напомнить вам о случившемся ранее. Это событие, конечно, тотчас всплывет в вашей памяти, хотя и тогда и позднее вам, я думаю, было мало что известно о его последствиях. Увы, прежде я умела хранить тайну! Теперь у меня больше нет никаких тайн; моя история стала известна всему свету, а посему бесполезно что-нибудь скрывать. Что ж, так и быть! Вы, полагаю, не будете удивлены… поверьте, мне даже и теперь нелегко вам об этом говорить. Впрочем, вы, я убеждена, слишком высокого мнения о себе, чтобы удивляться каждой одержанной вами победе. Мало кто из мужчин не придерживается о себе высокого мнения… но, пожалуй, лишь очень немногие имеют на то больше оснований. Что и говорить, Вилли, вы были тогда очаровательным малым; да что там, вы и теперь, во всяком случае по мнению некоторых женщин, выглядите не намного хуже, но зато возмужали и телом, и лицом.

При этих ее словах Бут счел нужным отвесить низкий поклон, скорее всего из учтивости, а мисс Мэтьюз после минутной заминки продолжала:

– Вы помните, как однажды в собранье между мной и мисс Джонсон вышел спор, кому из нас стоять в первой паре танцующих? Моим кавалером были тогда вы, а с нею танцевал молодой Уильямс. Не буду останавливаться на подробностях, хотя вы, наверное, их уже давно забыли. Достаточно сказать, что вы нашли мои притязания справедливыми, а Уильямс из малодушия не решился поддержать домогательства своей дамы, которую после этого едва уговорили танцевать с ним. Вы еще сказали тогда (я в точности запомнила ваши слова), что «ни за какие блага в мире не позволили бы себе оскорбить ни одной из присутствующих дам, однако, нисколько не опасаясь задеть кого-либо, считаете себя вправе утверждать, что в целой округе не сыскать такого собранья, на котором бы эта дама (а подразумевали вы вашу покорную слугу) была недостойна стоять впереди всех», и, «появись здесь даже первый герцог Англии, – сказали вы, – в тот момент, как эта дама, стоя в центре залы, объявила свой танец, я не позволил бы ему выступить со своей дамой впереди нее».

Эти слова были мне тем более приятны, что втайне я ненавидела мисс Джонсон. Хотите знать причину? Что ж, скажу вам откровенно: она была моей соперницей. Такое признание, возможно, вас удивит, ведь вы, я полагаю, не слыхали, чтобы кто-нибудь за мной ухаживал; и до того вечера мое сердце и впрямь оставалось совершенно равнодушным к кому бы то ни было на свете, но мисс Джонсон соперничала со мной красотой, нарядами, богатством и встречала восторг у окружающих. Мое ликование по случаю одержанной победы столь же трудно передать, как и мое восхищение человеком, которому я была главным образом ею обязана. Торжества моего, я полагаю, не могли не заметить все присутствующие, тем более, что я сама этого желала; что же касается другого чувства, то мне удалось так искусно скрыть его, что никто, я уверена, ни о чем и не заподозрил. Но вы казались мне в тот вечер ангелом. Я решительно всем была очарована – и тем, как вы смотрели, и как танцевали, и как говорили.

– Боже мой! – вскричал Бут, – мыслимо ли это? Вы столь щедро расточали мне незаслуженное внимание, а я-то, олух этакий, ничего не приметил?

– Поверьте, – ответила мисс Мэтьюз, – я старалась как могла, только бы вы ни о чем не догадались, и вместе с тем едва ли не ненавидела вас за то, что вы ничего не замечали. О, почему, мистер Бут, вы не оказались более проницательным? Я отвечу за вас сама – вы намного удачнее распорядились своими чувствами, полюбив женщину не в пример лучше меня и вскоре взяли ее в жены. Я должна была бы расспросить о ней – мне следовало начать с этого, но я недостойна заводить о ней речь, недостойна называть ее своей знакомой.

Заметив, что собеседница близка к новому взрыву отчаяния, Бут поторопился прервать ее просьбой рассказать ту часть истории, которая была ему совсем неизвестна, опустив все предшествующие события. Рассказ был продолжен следующим образом:

– Как вам известно, мистер Бут, я потом уехала из города в связи с кончиной бабушки, и случилось так, что вскоре после моего возвращения в отцовский дом в нашей округе разместили на постой несколько драгунских эскадронов. Среди тамошних офицеров был корнет с ненавистным мне именем Гебберс; имя это я не в силах была бы произнести, если бы не испытывала радость при мысли, что его больше нет в живых. Мой отец, будучи, как вам известно, горячим сторонником нынешнего правительства,[60] имел обыкновение приглашать к себе офицеров; не изменил он ему и на этот раз. В короткий срок этот корнет сумел расположить к себе бедного старика (думая о нем, я не могу удержаться от слез) столь необыкновенным образом, что едва ли не поселился у него и в своем эскадроне появлялся редко, разве только по настоянию командиров. Не стану распространяться о его наружности – она никак не может характеризовать человека; скажу лишь, что ни одна женщина не могла перед ним устоять. Природа явно постаралась облечь свое омерзительное творение в самую что ни на есть привлекательную оболочку. Сказать по правде, он был красивее всех мужчин, каких я когда-либо видела, за исключением только одного… Уверяю вас, я встретила и более красивого… право же…но… Помимо внешности все изобличало в нем джентльмена: он был обходителен, чрезвычайно благовоспитан, отменно говорил по-французски и чудо как танцевал, но особенно расположила к нему отца его склонность в музыке, которую, как вы знаете, этот добрейший человек любил без памяти. Вот только если бы мой отец не был так податлив на лесть; я часто слыхала, как Гебберс до небес превозносил игру отца, и видела, что эти похвалы доставляли старику необычайное удовольствие. Сказать по правде, это единственное, чем я могу объяснить из ряда вон выходящее расположение, которое мой отец питал к этому человеку, расположение столь сильное, что Гебберс стал членом нашей семьи.

Однако именно это обстоятельство, внушившее, по моему убеждению, глубочайшую симпатию отцу, вызвало у меня совершенно противоположное чувство: музыка никогда не доставляла мне ни малейшего удовольствия, и стоило большого труда уговорить меня выучиться игре на клавикордах, причем мои успехи на этом поприще были более чем скромными. Поскольку этот человек нередко был причиной того, что меня против воли побуждали играть, я начала испытывать к нему вследствие этого некоторую неприязнь. Что же касается его наружности, то, уверяю вас, я довольно долго оставалась к ней совершенно равнодушна.

До чего же поразительной должна показаться вам изворотливость этого человека, у которого достало ловкости, чтобы обратить названное обстоятельство, вызвавшее поначалу мою неприязнь, в зачаток привязанности к нему.

Вам, я полагаю, часто доводилось слышать игру моей сестры Бетти на клавикордах. Она и впрямь слыла в наших местах лучшей музыкантшей.

Меньше кого бы то ни было я склонна была завидовать этим ее успехам. По-видимому, я просто презирала подобного рода достоинства, и поскольку не обладала ни умением, ни желанием преуспеть на этом поприще, то и относилась к нему, как к не заслуживающему внимания.

Гебберс начал с того, что возбудил во мне дух соперничества. Он приложил немало усилий, чтобы убедить меня, будто своими музыкальными способностями я намного превосхожу сестру и могла бы, стоит мне только захотеть, с величайшей легкостью ее превзойти, предлагая мне в то же время свою помощь, если бы я решила вступить с ней в соревнование.

Как только он в должной мере подогрел мое честолюбие, а это далось ему без особого труда: постоянные похвалы, расточаемые моей сестре, на которые я прежде не обращала внимания, становились для менее все более непереносимы; к тому же, поскольку музыка была любимым увлечением моего отца, я стала опасаться (не без влияния частых намеков Гебберса), как бы сестре не удалось завоевать большего со стороны отца предпочтения.

Я стала после этого денно и нощно просиживать за клавикордами, трудясь с таким усердием и вниманием, что выучилась вскоре играть вполне сносно. Я вовсе не хочу сказать, будто превзошла сестру, – многие придерживались на сей счет другого мнения, хотя тут, несомненно, могла сказаться и некоторая пристрастность.

Гебберс, во всяком случае, признался, что отдает предпочтение мне, а его суждения никто бы не решился оспорить. Он во всеуслышание объявил, что моя манера исполнения ему более по душе, и однажды, когда я играла ему наедине, сделал вид, будто он вне себя от восхищения, и, нежно сжав мне руку, сказал: «Сударыня, отныне объявляю вам, что вы настолько же превосходите свою сестру в музыке, насколько, – прибавил он с тихим вздохом, – превосходите ее и всех на свете другими своими прелестями».

Ни одна женщина, если уж она задумала в чем-то всех превзойти, не в силах стерпеть чьего-либо превосходства. Я возненавидела всех поклонников своей сестры, я теряла покой от любой похвалы, высказанной по поводу ее искусной игры, и, в результате, воспылала любовью к Гебберсу за то, что он ставил мои способности выше.

Теперь я стала испытывать удовольствие, глядя на привлекательную наружность Гебберса. И сейчас я отрою вам, мистер Бут, великую тайну нашего пола. Многие женщины относятся к самым красивым мужчинам, я думаю, с совершеннейшей невинностью и даже совершеннейшим равнодушием, однако можно с полной уверенностью утверждать, что стоит только женщине задаться вопросом: а хорош ли собой мужчина, который почему-либо мне нравится, – и тогда ее судьба, да и его тоже, во многом зависит от того, ответит ли она утвердительно.

Едва лишь Гебберс заметил, что мое сердце дрогнуло, а доказательства этому с моей стороны были более чем очевидны, он неожиданно начал самым откровенным образом меня сторониться. При мне он напускал на себя самый унылый вид и своими печальными взглядами и тяжкими вздохами внушил мне твердое убеждение в том, что его грудь снедает какая-то тайная горесть; вам нетрудно догадаться, какой причине я ее приписала.

И вот, когда я жаждала услышать признание в страсти, относительно которой, как мне думалось, не могла ошибаться, и вместе с тем при каждой нашей встрече трепетала, ожидая любовных признаний, из Лондона к нам в гости приехала вдова Кэри, собиравшаяся провести в нашем доме все лето.

Те, кто знаком с этой дамой, вряд ли сочтут напраслиной мое мнение о том, что она далеко не красавица, но при том она так отчаянно кокетничает, как если бы, будучи неотразимой, имела на то все основания. Впрочем, вы, возможно, ее видели и в таком случае охотно со мной согласитесь.

Бут ответил, что видеть вдову Кэри ему не доводилось, и тогда мисс Мэтьюз продолжала свой рассказ так, как об этом повествуется в следующей главе.

Глава 8

Продолжение рассказа мисс Мэтьюз

– Не прошло и трех дней со дня приезда этой молодой особы, как Гебберс начал проявлять к ней такое внимание, что это бросалось в глаза всем, а мой бедный отец, полюбивший корнета как родного сына, принялся подшучивать на сей счет как человек, который был бы непрочь посодействовать приятелю заполучить изрядное состояние вдовушки.

Вам, сэр, нетрудно представить тогдашние мои переживания, однако страдать от неизвестности мне пришлось недолго: оказавшись как-то со мной наедине, Гебберс воспользовался случаем и признался, что сама мысль о женитьбе вопреки чувству, ради одной только выгоды ему отвратительна. Я пылко согласилась с ним и добавила даже, что на такое способны лишь глупцы и негодяи; Гебберс ответил со вздохом: «Вы, правы, сударыня, но что бы вы сказали о человеке, чье сердце, обливается кровью, трепеща от любви к женщине, ради которой он охотно пожертвовал бы вселенной, однако, рискуя пожертвовать в случае признания не только своими, но и ее интересами, не осмеливается даже намекнуть ей об этой всепоглощающей страсти? Верите ли вы, мисс Фанни, что такой несчастный существует на свете?» Я ответила с напускной холодностью, что не верю, будто такое возможно. Тогда, ласково взяв меня за руку и с неописуемой нежностью устремив на меня проникновенный взгляд, Гебберс торжественно объявил, что он и есть тот самый несчастный. Затем, содрогнувшись, как если бы осознал допущенную им оплошность, Гебберс воскликнул срывающимся голосом: «Что я говорю? Простите меня, мисс Фанни; ведь я молю вас только о сострадании и никогда не попрошу о большем!» При этих его словах, заслышав приближающиеся шаги отца, я выдала себя окончательно, если не сделала этого еще раньше. Поспешно вырвав руку, я воскликнула: «Тише, ради всего святого! Сюда идет отец!» Вспыхнувшие щеки, смущенный вид, нетвердый голос, боюсь, досказали моему искусителю обо всем, что он хотел узнать.

После этого разговора понадобилось совсем немного, чтобы наши отношения вполне прояснились; не дававшие мне покоя сомнения были наконец разрешены, и я, не в силах противостоять сладостному чувству, предалась ему всем существом. Победа, одержанная над вдовой, к которой я за короткий срок успела воспылать самой непримиримой ненавистью, наполняла меня невыразимой гордостью. Мне представлялось, что всем этим счастьем я обязана Гебберсу. Я не сомневалась, что он питает ко мне самое бескорыстное влечение, и полагала его во всех отношениях достойным ответной привязанности. И я разделила его чувства, назвав его своим возлюбленным. Гебберс признался мне, что более всего страшился, как бы мой отец не усмотрел неладного в нашем сближении, хотя я убеждена, что будь намерения моего поклонника благородными, ему нечего было бы опасаться.

И вот, дабы усыпить возможные подозрения, я согласилась, что ему следует для вида ухаживать за вдовой, ставшей с тех пор постоянной мишенью наших насмешек; он прикидывался, будто без утайки рассказывает мне обо всем, что происходило между ними на свидании, да и эта вероломная женщина ничуть не хуже разыгрывала свою роль в бессовестном спектакле. Все это время она изображала свою любовь ко мне и притворялась самым верным моим другом. Но такова уж женская дружба!

При этом замечании Бут, как ни был он растроган кое-какими перипетиями истории, едва удержался от смеха, но, по счастью, его собеседница не заметила этого и без помех продолжала свой рассказ.

– Я подошла теперь к той части моего повествования, в которой не обойтись без некоторых подробностей, хотя они и могут показаться докучными: ведь беседы влюбленных, я думаю, все на один лад и любая произнесенная ими фраза уже повторялась бессчетное количество раз.

Впрочем, на одно обстоятельство, крепко мне тогда запомнившееся, я все же обращу ваше внимание. В разговоре со мной, и пылая восторгом, и сокрушаясь отсрочке блаженства, он почти не упоминал слово «женитьба» и ни разу не попросил назначить день свадьбы. Предостерегать женщин против такого рода поклонников – дело, разумеется, бесполезное, хотя я и наслышана о добродетели, способной противостоять любому искушению, однако большинство из женщин, боюсь, оказывается целиком во власти того, кому они признались в своем чувстве. Верная стезя, как обычно ее именуют, на самом деле представляет собой рискованную тропу, и о женщине, давшей согласие на брак, едва ли можно сказать, что она в безопасности, пока ее не обвенчали.

А теперь, сударь, я приближаюсь к моменту моей гибели. В нашей семье сыграли свадьбу: моя музыкальная сестра вышла замуж за молодого человека, такого же меломана, как и она. Подобное событие, как вы понимаете, наряду с прочими торжествами непременно следует отметить еще и балом. Ах, мистер Бут! Должна ли скромность удержать меня от рассказа о том, что в тот день произошло? Впрочем, зачем я говорю о скромности, мне ли притязать на нее? В ход были пущены и самые вольные речи, и всевозможные ухищрения – словно целью празднества было воспламенить рассудок каждой из присутствовавших женщин. Такое же воздействие, признаюсь вам откровенно, оно оказало и на меня. Музыка, танцы, вино и в высшей степени нескромные разговоры, в которых по простоте души участвовал и мой бедный дорогой отец, возбудили во мне мысли, заслуживающие только того, чтобы вечно в них раскаиваться; и (к чему лукавить?) я завидовала сестре: в тот день мне самой хотелось быть невестой.

Негодяй Гебберс весь вечер танцевал со мной и не упускал ни единой возможности, чтобы добиться своего. Одним словом, этот вечер оказался для меня роковым. Отец, чего с ним никогда не случалось, совершенно вдруг опьянел, да и большинство мужчин немногим ему уступали; и даже я выпила больше обычного; вино привело меня в сильное возбуждение, хотя и не до потери рассудка. Впервые я очутилась в постели одна, без сестры, и… об остальном, я думаю, вы можете догадаться сами… негодяй ухитрился пробраться в мою комнату, и я была погублена.

Два месяца длилась эта постыдная связь, но даже тогда я покупала мои преступные, вкушаемые украдкой наслаждения слишком дорогой ценой, преследуемая неотступным страхом; и как я расплачивалась за это впоследствии, как расплачиваюсь теперь, мистер Бут? О, пусть моя судьба послужит предостережением каждой женщине, побудит ее хранить свою невинность, противиться любому искушению, потому что она неминуемо раскается в своей безрассудной сделке. Пусть мое падение научит ее держаться с мужчинами настороже, бежать при малейшей угрозе бесчестья и не полагаться необдуманно ни на мужское слово, ни на собственные силы, когда столь многое поставлено на карту; пусть она помнит, что ходит по краю пропасти и что стоит ей только поскользнуться, более того, сделать хоть один неверный шаг, и эта бездна поглотит ее.

Простите меня, мистер Бут; эти увещевания, возможно, сейчас неуместны: ведь ни одна женщина меня не слышит, но вас не должно удивлять мое волнение.

Бут признался в ответ, что куда больше удивлен ее способностью сохранять самообладание во время рассказа.

– О, сэр, – отвечала мисс Мэтьюз, – в конце концов я примирилась со своей участью и могу теперь с радостью умереть, ибо умру отомщенной. Ведь я не из тех ничтожных созданий, которые способны лишь сидеть и оплакивать свои несчастья. Если я когда-нибудь и проливала слезы, то лишь слезы негодования. Однако я продолжу.

Мне суждено теперь было добиваться, чтобы Гебберс женился на мне, и я не преминула настаивать на этом самым решительным образом. Поначалу он всячески тянул время: объявлял, что вот-вот переговорит с моим отцом, а потом винился в собственной нерешительности. Дальше он прибегнул к новой уловке, в надежде добиться более продолжительной отсрочки. Он отговорился тем, что его будто бы должны через несколько недель назначить командиром эскадрона, а уж тогда, по его словам, он сумеет с большей уверенностью просить моей руки.

Гебберсу удалось убедить меня в необходимости примириться с отсрочкой, и я отнеслась к этому достаточно спокойно: ведь я нисколько еще не сомневалась в том, что он человек чести; но какими словами передать мое состояние, когда однажды, войдя в мою комнату с выражением крайнего уныния на лице и бросив на стол распечатанное письмо, он сказал: «В этом письме, сударыня, содержится новость, которую я не в силах сообщить вам устно, и новость эта едва ли опечалит вас больше, чем она печалит меня».

В письме старший офицер эскадрона уведомлял его о полученном приказе выступить через два дня. Именно этого, как я теперь понимаю, он и дожидался, а вовсе не повышения по службе, под предлогом которого откладывалась наша свадьба.

Невыразимое потрясение, которое я испытала при чтении этого письма, было, конечно, вызвано прежде всего мыслью об отъезде негодяя, мной обожаемого. И все же я сумела обрести достаточную твердость духа, чтобы вспомнить о главном, и, не желая слушать никаких доводов, потребовала немедленно заключить брак, какие бы последствия это за собой не повлекло.

Мое предложение, судя по всему, повергло Гебберса в замешательство; никаких уверток у него в запасе больше уже не оставалось, а я была слишком нетерпелива, чтобы дожидаться ответа, и с жаром воскликнула: «Конечно же, вам нельзя более ни минуты колебаться – дело не терпит отлагательства!» «Колебаться, сударыня! – отозвался он. – Но то, что вы требуете, невозможно. Уместно ли мне сейчас заговаривать о подобном с вашим отцом?» И тут у меня мгновенно открылись глаза… мной овладела ярость, близкая к умопомрачению. «Я не желаю больше слышать ни слова о том, что это невозможно, неуместно, несвоевременно. Не смейте ссылаться на моего отца: моя честь, моя репутация – все поставлено на карту. Я не хочу слышать никаких оправданий и никаких отговорок… женитесь на мне сейчас же, не то я перед все светом объявлю вас самым отъявленным негодяем». «О чем вы объявите, сударыня? – переспросил он с усмешкой. – Чью честь вы этим опозорите?» Я попыталась было ответить, но язык меня не слушался, рассудок мой помутился, и я потеряла сознание. Что происходило со мной потом, пока я не очнулась в объятьях моего несчастного перепуганного отца, – я решительно не помню.

О мистер Бут, в каком я очутилась тогда положении! Я и теперь содрогаюсь при одном воспоминании об этом. Простите, но я должна на минуту прерваться, нет сил говорить…

Бут приложил все старания, чтобы ее успокоить, и, обретя вскоре присутствие духа, мисс Мэтьюз продолжала свою повесть.

Глава 9, в которой мисс Мэтьюз завершает свой рассказ

– Еще не придя в сознание, я уже достаточно выдала себя перед отцом, этим достойнейшим из людей, который вместо упреков или сурового осуждения пытался по мере сил меня утешить, уверяя, что все благополучно уладится. Потрясенная его добротой и не в силах высказать переполнявшие меня чувства, я простерлась у ног отца и, заливаясь слезами, обнимала и целовала его колени, испытывая к нему непередаваемую нежность. Однако я докучаю вам слишком подробными описаниями.

Увидев, что я в обмороке, Гебберс тотчас ретировался и оставил меня на попечение горничной. Он покинул наш дом, как вор, не попрощавшись с моим отцом, не обмолвившись ни словом благодарности за радушие и гостеприимство. Не заезжая туда, где квартировал его эскадрон, он прямиком отправился в Лондон, страшась, видимо, гнева моего отца или брата, ибо я убеждена, что он трус. Опасения Гебберса насчет моего брата были совершенно беспочвенными: брат мой, я полагаю, был бы скорее благодарен любому человеку, который бы меня погубил, а я, признаться, ничуть не оставалась перед ним в долгу, желая ему того же.

Однако же враждебность ко мне со стороны брата не имела ни малейшего влияния на отца, по крайней мере в то время: хотя этот добрейший человек, случалось, и корил меня за совершенный проступок, брату не удавалось склонить его отречься от меня. Вскоре с Гебберсом повели переговоры о браке, причем отец сам предложил ему мою руку, посулив дать за мной большее приданое, нежели он выделил моей сестре; и как ни противился этому мой брат, называвший такое решение величайшей несправедливостью, все было напрасно.

Представьте, Гебберс, хотя и без особого воодушевления, все же вступил в переговоры. Мало того, у него даже хватило наглости ставить отцу дополнительные условия, которые, тем не менее, были приняты; все было улажено, после чего для этого негодяя вновь открылись двери нашего дома. Вскоре ему удалось добиться моего прощения, и он, конечно же, убедил меня – ведь женская любовь так безрассудно слепа – что нисколько не заслуживает моего порицания.

Когда уже были завершены все приготовления к нашей свадьбе и оставалось только назначить день венчания, когда я находилась на вершине счастья, пришло письмо от неизвестного мне лица, в котором сообщалось (вообразите себе, мистер Бут, каким это было для меня ударом), что мистер Гебберс уже женат на женщине, проживающей в отдаленной части королевства.

Не стану утомлять вас описанием всего того, что произошло при нашей следующей с ним встрече. Я показала Гебберсу письмо, и после недолгих колебаний он признался, что в самом деле женат; и не только признался, но и ловко обратил разоблачение к собственной выгоде, сославшись на этот брак как на причину своих прежних проволочек, чем, сказать по правде, я была не слишком огорчена; мне легче было объяснить его увертки какой угодно низостью, нежели приписать их отсутствию сколько-нибудь сильного чувства; и хотя крушение всех моих надежд как раз тогда, когда они вот-вот должны были осуществиться, повергло меня в крайнее смятение, Гебберсу, тем не менее, едва я пришла в себя, удалось без особого труда убедить меня в том, что он по отношению ко мне руководствовался во всех случаях одной только самой пылкой и неукротимой страстью. На свете нет, мне кажется, такого преступления, которого женщина не простила бы при условии, что оно проистекает из этого источника. Одним словом, я простила ему все, и мне хочется верить, что я не слабее остальных представительниц моего пола. Что и говорить, мистер Бут, его речь завораживала, а перед его обходительными манерами ни одна женщина не могла устоять. И все же, уверяю вас, привлекательная наружность Гебберса была самым незначительным из его достоинств, по крайней мере в моих глазах.

Бут не мог при этих словах не улыбнуться, но мисс Мэтьюз, к счастью, не заметила этого.

– А между тем, – продолжала она, – теперь возникло новое затруднение. Ведь необходимо было как-то объяснить причину отсрочки нашей свадьбы отцу, который каждый день упорно нас поторапливал. Его настойчивость вызывала у меня такое беспокойство, что я в конце концов поддалась на уговоры Гебберса; ах, если бы в пору моей невинности или даже за неделю до рокового дня кто-нибудь предположил, будто я способна решиться на такое, подобная догадка преисполнила бы меня крайним негодованием; да что там, мысль о происшедшем и сейчас повергает меня скорее в изумление, нежели в ужас. Короче говоря, я согласилась бежать с Гебберсом – бросить отца, пожертвовать добрым именем, всем, чем я дорожила или должна была дорожить, – и стала любовницей этого негодяя, коль скоро не могла стать его женой.

Возможна ли более великодушная и нежная жертва, и разве не было у меня оснований ожидать в ответ всего, что только во власти человека, которому я ее принесла?

О последующем я не буду долго распространяться: найдется ли в жизни женщины что-либо достойное упоминания после всего мною рассказанного?

Больше года прожила я с этим человеком в одном из уединенных лондонских переулков и родила от него ребенка, которого Господу, за что я не устаю благодарить небеса, угодно было взять к себе.

На протяжении многих месяцев Гебберс относился ко мне с подчеркнутой заботой и даже нежностью, но, увы, сколь ничтожна была моя радость в сравнении с тем, какой она могла бы быть при иных обстоятельствах. В его обществе моя жизнь была более или менее сносной, когда же он отсутствовал, я испытывала ни с чем не сравнимые муки. Я проводила долгие часы почти в полном одиночестве, поскольку никто, кроме людей, вызывавших у меня презрение, не стал бы поддерживать со мной отношения. Я почти не выходила из дома, чтобы не встретить ненароком кого-нибудь из моих прежних знакомых, ведь при одном их виде мне в душу вонзилась бы тысяча кинжалов. Единственным моим развлечением было крайне редкое посещение театра; обычно я сидела, притаившись где-нибудь на галерее, с дочерью моей квартирной хозяйки. Спору нет, она была девушка рассудительная и обладала многими достоинствами, но каким это было для меня падением – стать подругой столь низкого по своему положению существа! Боже мой, когда я видела женщин моего круга, красовавшихся в боковых ложах, как надрывали мне душу мысли о моей утраченной чести!

– Простите меня, дорогая моя, – воскликнул Бут, – за то, что я вас прерываю, но мне не терпится узнать, что сталось с вашим несчастным отцом, которого я так почитаю и который, я убежден, должен был так горевать, утратив вас?

– О, мистер Бут, – ответила мисс Мэтьюз, – я ни на минуту не переставала о нем думать. Его дорогой образ неотступно меня преследовал и, верно, сердце мое разбилось бы от горя, не прибегни я к довольно-таки сумасбродному способу умерить свою тоску. Я со стыдом признаюсь вам в этом, но другого выхода у меня не было. Вы сочтете подобный пустяк не стоящим внимания – конечно, так оно и есть, и в любом другом случае я тотчас выкинула бы его из головы. Вам уже известно, что мой брат всегда ненавидел меня столь же сильно, как любил сестру. Однажды он упросил отца разрешить сестре прокатиться с ним в карете, лишив меня тем самым возможности поехать на бал, хотя я уже было на это настроилась. Поверьте, я была тогда крайне этим огорчена, но потом долгое время и не вспоминала об этом случае. Да и какой скверной душой надо было бы обладать, если бы дело обстояло иначе: ведь если когда-то отец и доставил мне огорчение так только в тот, один-единственный раз. Однако теперь я воскресила в памяти происшедшее и всяческими способами раздула обиду до столь ужасных размеров, что, поверите ли, находила в ней немалое утешение. Стоило только какому-нибудь нежному воспоминанию закрасться мне в душу, как я немедля оживляла в воображении призрак нанесенной мне обиды, и это заметно притупляло муки скорби, которые я должна была бы испытывать, потеряв любящего отца: он скончался спустя несколько месяцев после моего бегства из дома.

А теперь, сэр, остается добавить лишь несколько слов. Однажды вечером, сидя на галерее театра Друри-Лейн,[61] я увидела в боковой ложе, расположенной ниже меня (в свое время эта особа всегда была ниже меня), ту самую вдову, о которой я уже вам говорила. Я еще не успела ее как следует разглядеть, как была потрясена зрелищем, от которого едва не лишилась чувств; как раз в эту минуту в ложу вошел Гебберс и сел позади нее.

Гебберс уже почти месяц как не был у меня, и я полагала, что он находится в расположении своего эскадрона в Йоркшире.[62] Представьте себе, что я испытала, увидя его чрезвычайно фамильярно беседующим с этой бесстыжей особой. Зрелище показалось мне нестерпимым, и я под предлогом внезапной болезни покинула театр вместе со своей спутницей в конце второго действия. Всю ночь я промучилась без сна, а наутро меня удостоила своим посещением хозяйка квартиры, которая после очень краткого предисловия осведомилась, давно ли я имела известия от капитана и когда надеюсь увидеть его? Мне недостало душевных сил собраться с ответом, и она продолжала: «Вот уж не думала, что капитан позволит себе подобное обращение со мной. Ведь мой муж был тоже, как и он, армейским офицером; и если человек занимает в обществе несколько более скромное положение, то это еще не значит, что людям дозволено его оскорблять. Да хоть кого угодно спросите, совершила ли я хоть раз в жизни недостойный поступок?» «Скажите, ради всего святого, сударыня, что вы имеете в виду?» «Что я имею в виду – вскричала она. – Да если бы я не считала вас супругой капитана Гебберса… его законной супругой… я бы вас на порог дома не пустила. Я желала бы довести до сведения капитана Гебберса, что хотя я и принуждена сдавать комнаты, я оказывала гостеприимство только людям порядочным». Она наговорила мне, сэр, еще много оскорбительных вещей в таком же роде, которые не стоит повторять, пока гнев не взял верх не только над моим терпением, но и над моим горем, и я не вытолкала ее из комнаты.