Помоги проекту - поделись книгой:
А когда Александр Филиппов был назначен главным редактором новорождённого издания – газеты «Истоки», наши творческие связи стали ещё более тесными. Не было у него ни малейшего признака ложной скромности, он никогда не стеснялся обратиться с любым вопросом к своему более «опытному коллеге», проработавшему уже больше десяти лет главным редактором, открыто и всегда искренне просил то, чем я мог помочь ему в непростой редакторской деятельности.
Наша творческая дружба получила «боевое крещение» в середине восьмидесятых, когда я попал в немилость местных вождей за публикацию в своём сатирическом журнале материала, задевающего «честь» одного высокопоставленного чиновника – «зур начальника». Меня, как неблагонадёжного редактора, взяли под жёсткий контроль; обязали все материалы до публикации в «Хэнэке» согласовывать в обкоме партии с вышестоящим начальством. Тогда и сатирическая миниатюра Александра Филиппова «Пень», как «вредное» произведение, подрывающее авторитет руководителей республики, не прошла через сито бдительных цензоров. А речь-то в этой полустраничной миниатюре шла всего-навсего о торчащем на дороге пне. Самое «страшное» заключалось в том, что автор предлагал убрать старый пень. Думаю, вам понятно, в чём смысл и сила сатиры. Начальники – не дураки, они тоже сразу всё поняли.
Конечно, я переживал за каждый материал, который не попадал на страницы журнала только потому, что был «больно острый». Александр Павлович понимал это, сочувствующе успокаивал меня, так сказать, морально поддерживал. Его поддержка для меня была особенно важна в то время, когда даже «большие» редакторы, узнав, что я в опале, не очень охотно шли на откровенные разговоры со мной.
Наконец, не стерпев такое положение, я пошёл в обком и громко заявил в большом кабинете:
– Если не доверяете мне, поставьте другого редактора!
Солидный агай с седыми волосами, опытный ответработник аппарата, посмотрел на меня, молокососа по сравнению с ним, но уже не лыком шитого, а проработавшего пять лет главредактором одного из немаловажных изданий (тогда «Хэнэк» действительно являлся «боевым оружием» народа и партии, которые были действительно «едиными»), и сказал почему-то тихо, как-то по-отцовски назидательно:
– Не горячись, ты пока молодой, ещё не такое увидишь в своей жизни… Как-то при встрече выплеснул я Александру Павловичу:
– Не дают мне возможности эти «пни» из Белого дома идти в ногу со временем!.. Что такое, тридцать седьмой год что ли?! Александр Павлович мудро, как это только он умел, улыбнулся и сказал:
– Если бы тридцать седьмой… тебя, как редактора, давно упрятали бы за решётку и журнал твой закрыли бы, как это было тогда. А пока они, мне думается, тебя берегут. Для будущего. Как компетентного кадра. Там ведь сидят, хотя и начальники, но не враги же народа.
Скоро начались перестройки, реформы. «Пни» ушли. И уже никто не указывал мне, что печатать или не печатать в сатирическом журнале. Гораздо более острые, чем тот репрессированный «Пень», произведения Александра Филиппова появлялись в «Вилах». А сам он не побоялся опубликовать в своих «Истоках» мои «разгромные» рассказы. Осторожный, на первый взгляд, Александр Павлович оказался очень смелым редактором.
Он без оглядки напечатал даже те сатирические произведения, которые испуганно отвергли мои некоторые молодые коллеги в других изданиях. Вот и думаю теперь: неужели «пни» бывают и в головах редакторов? И как это они в нынешнее, совсем бесцензурное, время могут появляться даже у молодых? Может, тут дело не во времени и не в возрасте?..
В девяностые, мягко говоря, непростые годы – а если сказать точно: в то смутное время – у Александра Филиппова ярко проявился талант публициста, общественного деятеля и поэта-гражданина с активной политической позицией. Естественно, мы с ним оказались на одной стороне баррикады. Не штыком, а пером боролись мы с разрушителями великой страны, справедливо защищая интересы обманутых и обездоленных. В то время, когда многие наши коллеги по перу успешно «перекрасились», мы с Александром Павловичем сознательно не хотели, да и не могли смириться с обманом, с несправедливостью. И на президентских выборах не сочиняли оды «всенародно любимому» Борису Ельцину, а были доверенными лицами его оппонента.
Однажды Александр Павлович позвонил мне и говорит:
– Прочитал твой новый рассказ. – Голос звучит бодро. – Занеси мне свои книги на русском языке, напишу статью о твоём творчестве.
Я оторопел.
– Нет, нет! Не надо!..
– Сам знаю, что надо. А ты чего мне запрещаешь? «Пнём», что ли, стал? Тут я вспомнил, что к печати готовится мой однотомник на русском языке, где будут короткие высказывания современников об авторе. Сказал об этом Александру Павловичу – и на следующий же день передали мне от него текст по факсу. Через пару дней я заглянул к нему в редакцию.
– Ты получил мою запись? – спросил он сходу. Я показываю ему бумагу и – нарочно:
– Эту, что ли? А её действительно ты написал? – А то!.. Что, не нравится?
– А ты точно сам написал? Может, это твоя секретарша набрала на компьютере и отправила факсом… А вот Мустай Карим точно сам написал, собственноручно. Он от души расхохотался.
– Ну, ты, «Хэнэк»! Тогда вот тебе и от меня собственноручно! – И своей рукой дописал в своей записи: «Поистине Мар. Салим пишет белым по чёрному!» Это предложение оказалось последним в ряду опубликованных в книге «Белым по чёрному» высказываний выдающихся русских писателей, таких, как Сергей Михалков, Леонид Ленч, Станислав Куняев, Алексей Пьянов, о моём сатирическом творчестве.
Мне особенно нравится его слово «поистине». И не случайно, а вполне сознательно использовал это волшебное слово и я в начале своих воспоминаний о знаменитом русском поэте с башкирской душой. Да, поистине так!
Вечно молодой Крокодил
В начале века я частенько приезжал в Москву по каким-то вопросам, утрясать какое-нибудь дело или просто посмотреть, что творится в столице.
Только было, гуляя по первопрестольной, собрался прощупать столичную обстановку, как мне навстречу – мой хороший, мой любимый Крокодил. Здоровый такой, упитанный, зубастый, клыкастый.
– Ба! Знакомые всё лица! Ты ли это в самом деле?
– Я, я! Самый что ни на есть настоящий Крокодил!
– Действительно. И вилы в твоих руках, и трубка во рту – всё натуральное, крокодильское. Значит, ты… живой?
– Как видишь, – засмеялся он, широко раскрыв свою пасть. – Слухи о моей смерти сильно преувеличены.
– И как это хорошо, мой старый друг, что ты жив-здоров. И снова будем вместе высмеивать разных там бюрократов, жуликов и прочих негодяев.
– А-а, сколько их ни высмеивай, они всё равно живут и процветают, даже крокодильих зубов, не говоря уж о вилах, не боятся. – О времена! О нравы!..
– Но всё же нам надо стоять на посту, братишка. И не пропускать пороки. Невзирая на лица, даже очень высокопоставленные. Ну да ладно, пойдём, что ли, ко мне в гости. – И повёл он меня к себе в редакцию. Оказывается, у журнала «Крокодил» теперь новый адрес. И редакция занимает не целый этаж, как раньше. От былой роскоши теперь всего-навсего три комнаты. В одной из них сидит молодой главный редактор Сергей Мостовщиков.
– А вы-то сами как живёте? – спрашивает он.
– Слава Богу и Аллаху, – отвечаю, – как в старые добрые времена. В некотором роде даже лучше. И адрес у нас не изменился, и жилплошадь не потеряли.
– Рад за вас.
– А мы – за вас.
– Так будем жить! В дружбе, как в достопамятные годы.
– Будем!
Мы крепко пожали друг другу руки и… Тут подошёл главный редактор старого «Крокодила» Алексей Пьянов. Он по-прежнему в строю, теперь – в редакции нового «Крокодила». То ли редактором, то ли советником. В конце концов, это и неважно, главное – он в Крокодиловом логове.
Поэт-сатирик Алексей Пьянов в своё время унаследовал тот самый советский «Крокодил» от известного русского прозаика-сатирика Евгения Дубровина. И руководил им аж пятнадцать лет – до самой кончины любимого миллионами читателей всесоюзного сатирического издания. Сказать легко – пятнадцать лет. А какие это годы-то были! Не совсем весёлые для весёлого жанра.
«Крокодил» мы всегда считали нашим старшим братом. И отношения с ним были соответственно этому. Но Алексей Степанович держался с нами, главными редакторами сатирических журналов тогдашних братских республик, наравне. Нет, не потому, что наступила эпоха горбачёвской демократии, а потому что он сам по себе человек демократичный. Иногда даже было неловко, когда он, мой «старший брат», разговаривал со мной не как с «младшим», а как с опытным коллегой, уже видавшим виды редактором-сатириком.
Несколько раз он собирался к нам, в Башкортостан. Но не удалось. Зато с удовольствием приглашал в гости башкирских сатириков: предлагал читателям «Крокодила» их смешные произведения, так называемые «весёлые гостинцы».
Поздравляя видного российского поэта-сатирика Алексея Пьянова с 70-летием, мы принимали его у себя в гостях – дали подборку стихов на страницах нашего журнала. Получив этот номер, он не смог сдержать своей радости и прислал письмо в стихах:
Теперь Алексею Степановичу – 80. Не стареет душой и талантом ветеран сатиры и юмора.
Уже… только семьдесят
Ему исполнилось семьдесят лет…
Когда я впервые встретился с ним, ему ещё не было пятидесяти. Но уже тогда он показался мне умудрённым опытом журналистским аксакалом, которому можно доверять. И я оказал ему доверие, проголосовав на съезде за его кандидатуру.
А было это в 92-м году минувшего столетия. И с тех пор каждый день, каждый час своим кропотливым трудом он на деле подтверждает правильность моего выбора. А ведь за это время сколько раз приходилось мне (если бы только мне!) обмануться, разочароваться в, казалось бы, солидных товарищах – депутатах, президентах и всяческих председателях, за которых я так доверчиво отдавал свой голос. Каждый раз, будучи делегатом съезда, думаю про себя – хотя это вовсе ни для кого не секрет – о том, как повезло Союзу журналистов России с председателем, и с удовольствием поднимаю руку за продление его полномочий ещё на пять лет. Так делает подавляющее большинство, а на последнем съезде – и вовсе все делегаты.
Что же здесь такого необычного? Просто любят его. Все: и девушки, и бабушки, и даже… дедушки. Хотя почему «даже»? Быть может, именно они-то, аксакалы отечественной журналистики, любят и уважают своего председателя больше всех. Потому что он сам искренне любит и уважает их, ветеранов, и делает всё возможное, а иногда даже невозможное, для улучшения качества жизни творческих людей старшего поколения.
У него есть такое человеческое качество, которого недостаёт многим нашим современным начальникам – ЧЕЛОВЕКОЛЮБИЕ. И он ко всем людям – независимо от занимаемой должности – относится одинаково ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ. Душа у него, как говорится, нараспашку – добрая, широкая, как у настоящего русского ЧЕЛОВЕКА. И всё, что он, будучи председателем Союза, сделал за эти 22 года для журналистов страны, говорит только об одном: человек на своём месте! Мы не ошиблись, когда поставили его на это СВОЁ МЕСТО. И многая лета ему ещё пробыть в кресле председателя. Потому что нужно завершить немало начатых и успешно продолжающих дел своих. В первую очередь – построить Журналистскую деревню, которая станет живым памятником ему.
А успеет ли он всё это доделать? Ведь как ни как ему уже се-е-емдесять…
Не знаю, где как, но у нас в Башкортостане семидесятилетних мужчин называют джигитами. Именно поэтому, поздравляя Всеволода Леонидовича Богданова со славным юбилеем, мы, ветераны башкирской журналистики, говорили ему:
– Дорогой наш брат Сева, тебе ещё не сто лет и пока не девяносто, даже не восемьдесят. Живи и радуйся – тебе только семьдесят!Да не Жванецкий я
У нас, у башкир, есть такое свойство: сравнивать земляков – мастеров культуры, литературы и искусства, которые близки народу по духу, – с русскими классиками. Ну, например, о громогласном певце восхищённо говорят: «Он – башкирский Шаляпин!» О плодовитом писателе: «Это башкирский Толстой!» О пламенном поэте: «Он же наш Маяковский!»
Мне тоже сделали подобный комплимент, назвав однажды «башкирским Жванецким». Конечно, это лестно, но я вынужден отказаться от такой чести. По той простой причине, что я вовсе не похож на Жванецкого. И пишу совсем не так, как он. Если уж признаться, мне гораздо ближе сатира Михаила Задорнова, точнее, её социальная направленность. Лично зная Михаила Николаевича с прошлого века, встречаясь с ним то в Уфе, то в Дубулты, то в Дагомысе, всё больше проникаюсь к нему и его творчеству искренней симпатией. В этом «повинен» он сам. Ведь Михаила, как и меня, не устраивает уровень современного юмора ниже пояса, ибо мы сами пишем выше пояса – на уровне сердца, а то и головы.
В последнее время он начал изучать историю наших предков-язычников и их философию. Знаменитый сатирик стал похож на восточного мудреца, задумался о глубоком смысле русских слов и выражений.
Кстати, я тоже давно занимаюсь подобными «исследованиями», шутливо объясняя значения русских слов, близких по произношению к башкирским. А Миша делает это серьёзно и довольно-таки убедительно.
Недавно один сородич мне заявил: «Да ты ведь бренд нашей сатиры!» После этих слов моё состояние было схоже с задорновским, когда тот в своё время услышал от редактора российского телевидения: «Вы – наш бренд!» Выяснив у друзей-бизнесменов, что бренд – это рекламоноситель, он не задрал нос, а действительно стал таковым для молодых сатириков.
И вот, подобно моему давнему другу-бренду, я тоже собрал молодых коллег в Большом зале самого большого Дворца культуры Уфы «Нефтяник» и разрекламировал их требовательным читателям, показав товар лицом. Вроде получилось.
Но одно у меня точно не получается: не умею я, как Задорнов, стоять на голове. Да и не пытаюсь. Зачем, думаю, видеть мир перевёрнутым, когда он и так «верх ногами». Пусть наш мир видится нам, сатирикам, таким, каков он есть на самом деле.
Спасибо за фельетон
Почти сорок лет работал я в редакции сатирического журнала. Чего только не было за эти годы! Герои наших публикаций раньше с жалобами в обком бегали, теперь угрожают в суд подать. Коллеги из «нормальных» изданий спрашивают порой:
– Был ли в твоей жизни хоть один случай, чтобы кто-нибудь благодарил за фельетон о себе?
Можно было бы пропустить мимо ушей этот с подковыркой вопрос, однако задумался, действительно, был ли такой случай? И вспомнилось вдруг…
Пришлось как-то написать фельетон про одного редактора. Вообще-то мы стараемся не обижать своих коллег, но эта газета в одном из отдалённых районов Башкортостана выходила до того скучной, словно редактор сам напрашивался на критический материал о себе.
Фельетон был опубликован. Проходит какое-то время, и вдруг в один прекрасный вечер открывается дверь кабинета, входит герой, раскрывает свой объёмистый портфель, достаёт оттуда что-то завёрнутое в бумагу. Думаю, не кирпич ли там, или что похуже. А он разворачивает свёрток и ставит на стол… банку мёда.
– Спасибо за фельетон, – говорит, улыбаясь. – Большое спасибо! Зур рахмат! Признаться, опешил от неожиданности. Нет ли здесь какого подвоха?
– Объяснитесь, – говорю. – В моей практике первый случай, чтобы герой нашей публикации пришёл не с грузом гнева, угроз и проклятий…
И что вы думаете? По профессии он учитель, попал в дальний район по распределению, но работой своей был доволен. Вообще, любил возиться с детьми. А тут сняли с должности редактора. За пьянку, что ли, или аморалка. Неважно, за что. Главное, сняли. А кого назначить? Руководить партийной печатью (а тогда вся печать была такой) в те времена – считалось ой-ой-ой! По всему району бросились искать самого грамотного, трезвого и безупречного в моральном отношении. И наш герой оказался наиболее подходящей кандидатурой. С университетским образованием, партийный, водки в рот не берёт и с женой душа в душу живёт. Напрасно уверял он райкомовских руководителей, что не журналист он, о газетной работе понятия не имеет, его дело – дети, пионерские сборы, педсоветы. Бесполезно! И слушать не стали:
– Ты член партии?!
Деваться некуда. Член партии ни самому себе, ни школе, ни семье не принадлежит. И вот, вместо живой работы с детьми, сидит он, тоскуя, в редакторском кабинете и правит разные там речи, доклады и прочие скучные тексты.
– Сижу, понимаешь ли, как дурак какой-нибудь, как заключённый, – рассказывает он свою историю, – и думаю, неужели всю жизнь придётся так вот корпеть за бумагами. И тут вдруг ваш фельетон! Естественно, районное начальство всполошилось. Промашку дали. Такая публикация, да ещё в сатирическом журнале!..
Нашего героя не только сняли с должности, но и предложили ему покинуть пределы района – после такого позора оставаться там нечего. Так он избавился сразу от двух зол: нелюбимой работы и глухого района, где никаких перспектив для роста.
Недавно я встретил его. Теперь он директор престижной гимназии. Заслуженный учитель.
– А ведь началось всё с вашего фельетона, – вспоминает. – Спасибо!
В ответ я поблагодарил его за ту банку башкирского мёда – единственный гостинец от своего героя за столько лет службы в редакции сатирического издания.
На уровне головы, а и то выше
Сатирик
«Я взмылен весь, но мира не отмыл…»
Габдулла Тукай
Я в юности, как вилами,
преграды все сметал
и, наливаясь силами,
учился и мужал.
Заметив это, к тридцати
мне вверили журнал.
– Редактор «Вил» – высокий пост,
мудрее будь вдвойне! —
Коллеги, кто под шестьдесят,
напутствовали мне. —
Ты дерзок и небрежен,
подкалывать привык.
А надо – ох! – придерживать
язвительный язык.
Неровен час, и до беды
тебя он доведёт:
Начальство не одобрит вдруг
или не так поймёт…
Но я в советы не вникал,
соломок не стелил.
И в пух и прах через журнал
всё зло наотмашь бил.
Мишенью были бюрократ,
хапуга, рвач и хам,
кто у народа воровал
и жить мешал всем нам.
Чтоб зло под корень извести,
очистить общий дом,
я жизнь сатире посвятил
и не жалел о том.
Все жилы рвал…
Но вот беда —
не стало меньше зла.
И дури много, как всегда,
и пакость не ушла.
Наверно, для такой борьбы
жизнь коротка была…
А для чего ж тогда писал,
пороки бичевал?
К чему азартно пестовал
колючий свой журнал?
Как дальше быть?
Такой вопрос
совсем не прост,
к тому же молодым.
А я, устав, как паровоз,
от наставлений и от гроз,
и в шестьдесят – вот парадокс! —
не уступаю им.
И шефы лет по тридцати
мне пальчиком грозят.
И слышу вдруг знакомое,
как много лет назад:
– Ты без оглядки говоришь,
ты к дерзости привык.
Пора тебе попридержать
язвительный язык!
Но я, махнув рукой опять,
иду своим путём.
Мне жизнь уже не поменять,
гори она огнём!
Когда бы я со слов чужих
указы выполнял,
то сел бы на телегу их,
их песням подпевал.
Своим бы слыл средь них всегда,
твердя себе: «Нельзя…»
Но разве был бы я тогда
САТИРИКОМ, друзья?!
Не интересно! (Неинтересное стихотворение юмориста)
Когда подольше поживёшь,
побольше мир наш узнаёшь,
и что-то даже признаёшь
в отличие от юных лет,
то острота уже не та…
И интереса НЕТ!
Политик с ловким языком,
без совести и без понтов,
но оседлавший свой предмет,
прельщать без устали готов
неискушенных, молодых…
А мне в том интереса НЕТ!
Сменяя прежних паханов,
блатная шустрая братва,
прибрав богатства всей страны,
впадает в праздничный разгул —
зевакам праздным на десерт…
Но мне в том интереса НЕТ!
Когда в почёте краснобай,
и черноликий стал звездой,
а зло, и глазом не моргнув,
с экранов входит в каждый дом,
вполне оправданный при том,
и рукоплещет дряни свет,
что может нравится кому…
Но мне в том интереса НЕТ!
А про остальное —
промолчу,
зря надрываться не хочу.
как юморист и как поэт,
я понимаю без прикрас,
что многим нынче не до нас…
Поскольку интереса НЕТ!
Товарищу Маяковскому – поэту и памятнику
«Александр Сергеевич,
разрешите представиться…» [1]
В.В. Маяковский
Владимир Владимирович,
разрешите представиться.
Надеюсь,
ничем я Вам не насолил.
Когда ещё
шанс мне такой предоставится —
Вам рассказать,
кто такой Мар. Салим?
Под именем этим —
пусть не человечеству —
но многим башкирам
давно я знаком.
Полезную взбучку
на тюркском наречии
оно означает:
ЗДОРОВЫЙ РАЗГРОМ.
Я славлю Аллаха,
забыв о раздорах,
за то,
что есть силы
бродить по Уфе,
за то,
что сухим остаётся мой порох,
чтоб биться
за истину
в каждой строфе.
Иные,
в толпе меня видя идущего,
вылить злорадства готовы ушат.
Но люди простые
с теплом и радушием
руку при встрече
пожать мне спешат.
А те,
кто сатирой моею отхлёстан
и месть мне таят
в глубине своих душ, —
грозят кулаком мне.
(А кто-то – и просто
старается грязью обрызгать из луж.)
Но этот цинизм,
подловатый и выморочный,
уже не способен
меня удивить.
Чему удивляться,
Владимир Владимирович?
Мы знаем,
что значит —
сатириком быть!
И ныне,
шагая по Коммунистической —
одной из красивейших улиц Уфы,
я в сквер Маяковского
движусь мистически,
где в гуще зелени
замерли Вы.
Здесь каждое дерево
духом – советское,
вгрызлось корнями
в глубь прожитых лет.
Вы среди них —
как в любимой семье своей…
Дайте же руку пожать Вам, поэт!
Словно вулканом,
душа моя выжжена,
сердце забыло
веселья струну.
Разве до смеха мне?
Столько обиженных
просят помочь им,
куда ни взгляну.
Правда шатается.
Не удержать её
лишь на поэтах
да на мужиках,
если бразды
управленья державного
воры-чиновники
держат в руках.
Вон они —
встали,
законы цитируя,
словно шлагбаум,
закрыв все пути.
Чем с ними справиться?
Только сатирою!
Действенней смеха —
бича не найти.
Не трепеща,
что «замочат в сортире»,
зло расползлось
от Москвы до Уфы.
Жаль,
«измельчал,
обеззубел сатирик» [2] , —
как справедливо заметили Вы.
Жить,
конфликтуя с чинами державными,
не по плечу
тем, кто слаб или юн.
Много ли шансов —
с ногами дрожащими
зло победить
в рукопашном бою?
Вот потому-то,
Владимир Владимирович,
чтоб к гонорарам тропу проторить,
многие бросили
фронт сатирический
и —
«ниже пояса» стали острить.
Так
наступила эпоха хохмачества,
и у страны
будто крышу снесло:
честность,
наивность —
обсмеяны начисто,
но не затронуты —
наглость и зло.
Вы говорили когда-то,
что перья —
надо затачивать
остро,
как штык.
Этот совет Ваш
припомнил теперь я,
видя,
как дух сатирический сник.
Но неужель нынче напрочь утрачено
свойство сатиры
высмеивать всласть
жуликов,
взяточников,
растратчиков —
всех,
кто корыстно использует власть?..
Не отвечайте.
Вы сделались символом
славного строя,
что в вечность ушёл.
Пусть никакой лишь
валютною силою
жизнь не сотрёт
Вашу песнь «Хорошо!»
Верю
в запев этот оптимистический
и, эту веру от всех не тая,
твёрдо шагаю
по Коммунистической,
вторя:
– Читайте,
завидуйте,
я… [3]
Не повторю
«Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ…»
М.Ю. Лермонтов
«Прощай, немытая Россия!» —
воскликнул Лермонтов с тоской.
Мели снега,
дожди месили
полей распахнутый покой;
от горя бабы голосили,
священник пел за упокой…
Текла история рекой,
года и беды пересилив.
Скажи, страна:
под небом синим
ты вечно будешь ли —
ТАКОЙ?..
Мне так непросто молвить: «Да», —
но снова вижу, как когда-то:
дворцы сановников – и хаты,
вокруг – рабы и господа.
Ужель и мне теперь дрожать,
боясь всевидящего глаза,
и от гонителей бежать
за горы древнего Кавказа?
Я – сын Урала!
Здесь мой дом,
на стыке Запада с Востоком!
И Лермонтову я с восторгом
хочу сказать в стихах о том.
Я тоже, как и он, ЛЮБЛЮ
Отчизну «странною любовью».
Но никакой бедой и болью
свою любовь – не оскорблю.
И как ни трудно иногда,
а мой язык сказать не в силе,
вслед за поэтом сквозь года:
«Привет,
РОССИЯ мне —
ЧИСТА всегда!
Русский смех
Широка Россия,
как душа!
И светла,
как песня по-над лугом.
Всем была бы сердцу хороша,
если бы не груз её недугов.
Мчатся годы, убыстряя бег,
будто с нами затевая прятки.
А на землю сыплются, как снег,
чьё-то зло,
грехи
и недостатки.
Всюду жадность,
пьянство и обман —
всеми правят
низменные страсти.
Ни в одной из близлежащих стран
не найти
столько ворья
при власти!
Хорошо, что есть на свете —
СМЕХ,
и сатирик трудится,
как дворник,
чтобы мир,
где грех лежит,
как снег,
подмести,
как свой любимый дворик.
Хорошо, что в русской стороне
есть поэты,
что над злом смеются.
Столько лет они, как на войне,
заточив перо,
с грехами бьются!
В том ряду —
великий Салтыков,
и Крылов,
и Гоголь с Михалковым…
Ну, а мир наш – и сейчас таков,
как он был описан Салтыковым.
Всюду те же жадность и обман,
те же грязь
и низменные страсти,
а в законах —
темень и туман,
чтоб скрывать в них
преступленья власти.
Бесконечен этот вечный бой,
он победы
не сулит для лиры.
Но тот бой —
становится судьбой
для того,
кто выбрал путь сатиры.
Не с того ль не замечает власть,
как злодеи
расхищают блага,
чтоб вовеки
не перевелась
на Руси
сатириков ватага?
Только ей не нужно их – живых,
и она, точно бесправных смердов,
убивает равнодушьем их,
чтоб потом —
прославить их…
ПОСМЕРТНО.
Разговор с богами
Стою на вершине Олимпа.
Один.
Не я здесь хозяин.
Не я господин.
Вон кресло великого Зевса,
а ниже —
вход в бездну разверзся.
Я лишь поклониться взобрался сюда
от имени тех,
кто уже никогда
не смогут к Олимпу приехать,
растаяв в веках,
словно эхо…
Чтоб мысли свои в суете не забыть,
я всё повторял их в дороге.
Мне даже с людьми нелегко говорить,
а здесь предо мною ведь —
боги!
– Итак, —
обратившись лицом на зарю,
я начал, —
простите за дерзость,
но не от себя я сейчас говорю,
а от стариков и младенцев —
от ваших потомков,
что, словно во мгле,
живут, разрываясь на части.
Вы стали легендою.
А на Земле —
не стало ни правды,
ни счастья.
Вы слышите грохот?
То вовсе не гром,
а взрывы ракет и снарядов.
То – зло,
беспощадно воюя с добром,
весь мир уподобило аду.
Когда вы исчезли с Олимпа,
то в мир
явились, страшнее драконов,
посланники тьмы,
что устроили пир
на прахе вчерашних законов.
Они сеют смерть по Земле,
сеют страх,
чтоб съесть нефтеносные страны.
Они утопили планету в кострах
конфликтов и войн непрестанных.
А те, кто собрал миллиардов мешки
и мог бы весь свет осчастливить —
на мир через чёрные смотрят очки,
чтоб горя людского не видеть.
Банкир к должникам своим неумолим,
его не упросишь словами…
Ну кто из богатых взойдёт на Олимп,
чтоб шею склонить перед вами?
А вот пересечь океаны, спеша,
и, как на закланье, покорно
склониться главой
перед банками США —
такое для них не зазорно!..
Но я не к банкирам пришёл.
Мне от вас
хотелось услышать ответы,
пока в моём сердце не погас
и не дошагал я до Леты.
Скажите мне, боги Олимпа, скорей,
когда будет Рай на планете?
И станут ли люди – добрее зверей,
и плакать разучатся дети?
Скажите, когда стихнут слёзы и плач,
а власть будет вновь справедливой?
И скоро ль исчезнет последний палач
и жизнь будет снова —
СЧАСТЛИВОЙ?..
…Вздохнула гора.
И, как жаром огня,
повеяло в воздухе летнем.
И будто бы голос дошёл до меня
с хрипением тысячелетним.
То —
Зевс мне ответил,
владыка богов,
с далёких своих,
неземных берегов:
– Я всё понимаю.
Я тысячи лет,
как некогда гимнам,
внимаю
лишь стонам и плачам,
что ищут ответ
на то, почему жизнь земная
давно стала людям мрачнее тюрьмы,
и властвуют миром
посланники тьмы…
Ты видишь —
Олимп наш давно опустел,
и нет у нас сил,
чтобы править
порывами чувств и движением тел —
и их, куда надо, направить.
Все эти столетья мы видели вас,
болели за вас и страдали.
Но нет у нас сил,
чтоб спасти вас сейчас —
мы их вам давно передали!
И я б, как и ты,
мог спросить всё точь-в-точь,
да нет моей власти,
чтоб людям помочь…
– Спасибо, владыка!
Мне ясен ответ.
Прости, что призвал пробудиться.
Но я теперь знаю:
чтоб выжил наш свет —
придётся САМИМ потрудиться.
И в ком ещё бродит дух правды в крови —
все взрослые,
старцы
и дети —
должны мы сплотиться отныне в любви
и зло победить на планете!..
Якутская снежинка
– Морозы там…
Там золото
и там алмазы…
Оттуда богачами едут все домой… —
Так, провожая,
мне друзья твердили разом
и одобряли вновь
поступок скромный мой.
И вот впервой ступаю
по земле якутской,
по щедрой этой
и остуженной земле.
И чую я в саха [4] пыланье крови чуткой.
Гляжу в глаза мне не знакомые смелей.
И – Боже!
Что смущённо вижу?
Что за чудо?!
Красавица по улице идёт-плывёт.
Точь-в-точь башкирочка,
любовь моя…
Откуда?
Её не вижу я уж тридцать первый год.
Как не погладить смоляные эти косы
и не вглядеться нежно
в карие глаза!
Свежа любовь моя
в якутские морозы!
Чиста, юна она…
Словами не сказать!
Она, похожая на дивную снежинку,
растает, думаю, в объятиях моих…
Но глянула —
и остудила,
освежила
и пристрожила
чувств разгул в единый миг.
И надо же!
Батыр задорных сабантуев
теперь вот замер на глазах у всех.
С трудом свою ошибку осознав простую,
я раскисаю,
таю,
как весенний снег…
Конечно, правду
мне друзья твердили разом:
– Оттуда богачами едут все домой…
Морозы там…
Там золото
и там алмазы…
Но знать не знали стороны одной —
другой:
землёй суровой
человечья правит ласка.
Сердцами правит же ЛЮБОВЬ.
Она —
к бессмертью – верьте! —
неизменная указка.
Она —
непреходящая вовек весна.
Слово старого юмориста молодому главе
Здоровый смех творит своё.
Свой совершает труд.
Давай рассудим сообща,
вдвоём:
ты —
не король,
а я —
совсем не шут.
Кого-то можешь щедро одарить,
кого-то…
Но народ побереги.
К чему такой задор
и прыть?
Смеются над тобой
твои враги.
Юмор на уровне пупка, а то и ниже – но до пояса
Демократия в мини юбке
Вот что значит жара, сразу все женщины в десять раз доступнее стали – всё оголено.
И вот я уже не чуя ног бодро шагаю за одной красавицей в коротенькой юбочке. Хо-ро-ша! Хотя если прикинуть, так ли уж она мне подходит? Вот пытаюсь её обогнать, а не могу. Нет, в наши годы у девчат ноги покороче были… Прямо взмок весь, ухлёстывая за такой длинноногой.
А тут следом, краем глаза вижу, одна старушенция за мной не поспевает. Кажется, знакомая. Где-то, когда-то, вроде как бы видел, а вот где?.. Не помню. Хочет догнать, что-то сказать. Ой, знаю, как назойливы эти дамы в летах, не отвяжешься. Начнёшь слушать – день потеряешь. Нарочно ускоряю шаг. Она уже и по имени меня зовёт, но я как будто не слышу. Делаю вид, что страшно спешу.
Поделиться книгой: