Помоги проекту - поделись книгой:
Эльвира Эдгаровна прижала к глазам платочек, собирая в него светлые слезы умиления. Ласковые морщинки будто сами собой складывались в узор безграничного счастья.
— А ты переживала… — одними губами через маськино плечо произнес Женя.
Бабушка отмахнулась от него, мол, кто старое помянет…
Оживленно обсуждая необъятные горизонты марианнкиного будущего, все отправились на кухню. Грохнул о плиту чайник. Звякнуло стекло в «конфетном» шкафчике — Женя решил ради такого праздника достать своим девчонкам подарочный ликер. Эльвира Эдгаровна не пошла следом за всеми.
Она сделала шаг в сторону, оказавшись в полутемной внучкиной комнате. На столе фотографиями вниз лежал открытый альбом.
Чувствуя, как сходятся на переносице брови, Эльвира Эдгаровна до боли закусила кулак, но это не помогло. Слезы, некрасивые и неправильные, брызнули во все стороны, потекли по переносице и закапали с кончика носа на костяшки прокушенных пальцев. Правая щека задергалась, не желая повиноваться хозяйке. Левая поползла на глаз, смыкаясь с отяжелевшим веком.
Странный сдавленный звук — не то всхлип, не то всхлюп — вырвался из горла.
В прихожей настойчиво трезвонил дверной звонок — пришла Вичка. Ей долго никто не открывал. На кухне не слышали. Бабушка плакала.
Все деньги, вырученные с продажи электронной копии сборника, будут направлены на благотворительные цели — в Копилку фэндома. http://gviz.ru/ebooks
ЧУДЕСА, КАК ОНИ ЕСТЬ
Никита Аверин
Я гостил в тот день у Инги. Она уплетала очередное воздушное пирожное, как обычно перепачкав им всё, что могла. Мы слушали какую-то лирическую музыку и были поглощены чаепитием. Через полтора часа начинающую журналистку ждал поезд, чтобы увезти ее к очередной порции о-очень далеких родственников, не посетить которых она просто не могла. Несмотря на такой дедлайн, Инга беспечно попивала чаек. Хорошо, хоть вещи собрала.
Вдруг она спросила:
— Слушай! Вот у меня мысль светлая проявилась. Что ржешь? У меня не мозги, а отдел быстрой проявки фотографий — раз и навсегда кадр-мысль занимает своё место в гипотетическом фотоальбоме моей памяти! Вот именно, не чета тебе — «Маша-растеряша». Да перестань смеяться, лучше послушай.
Ты никогда не задумывался над тем, что с нами будет, когда мы умрем? Нет? Правильно делал, ведь всё равно не поймешь! Почему не поймёшь? Почему — почему… кончается на «у», вот почему.
Нет, серьезно, по-моему, все люди делятся на две категории. Одни — это «несведущие» или «не хотящие знать» — просто умирают. Вот ты был, и вот тебя нет. Нет по одной просто причине — ты не можешь быть. И всю свою жизнь ты угробил на реализацию этого проекта: родился где-то, как-то жил, что-то делал, на ком-то женился, кто-то у тебя родился, ты его кое-как вырастил. А потом сдох. Тупо и неинтересно. Ave! Но это-то и была твоя цель, ибо чудеса, тайны и всякий прочий хлам не про тебя. Тебя от него воротит, тебя он пугает. Пугает то, что Мир вокруг тебя другой, инакомыслящий. Ты боишься «заразиться» чудесами и стать не таким, как все!
Не хочешь видеть, как у собеседника ежесекундно умирают клетки на лице, как выпадают волосы и осторожно готовится к решающему удару инфаркт.
Боишься осознать, что едущая в одном с тобой вагоне метро студентка МГУ — скучающая ведьмачка из Украины, заодно скрывающаяся в столице от своего ухажера, черта из Праги.
Боишься однажды увидеть на лице сына улыбку Будды или лукавый прищур демона.
Ты — БОИШЬСЯ!
И всю свою жизнь борешься с чудесами. Самый классный способ их «обезчудить» — сделать их реальными, повседневными явлениями общества. Для этого достаточно просто написать какую-нибудь книгу. Разобрать в ней чудеса по полочкам, составить графики и диаграммы. И всё, finitа!
Люди, твои собратья по цеху «обезчудивания», тебе помогут. Они изобретут рентген и придумают диагностику сердца, печени, мозга и прочей требухи человеческой. Потомственные ведьмы, колдуньи, шаманки и вещуньи расплодятся, как грязь после тайфуна на Сахалине. «Паранормальными» способностями людей не удивишь и не испугаешь.
Черт из Праги — молодой скучающий альфонс. А твой ребенок — не то гений, не то клиент Центра помощи умственно отсталым детям, что, по сути, практически одно и тоже; граница между этими понятиями настолько тонка, что её просто не видно стороннему наблюдателю…
— Ну, с этим понятно, — киваю я. — А что за второй тип «твоих» людей?
— Вот именно, что моих! Ты у меня умница, получай награду! — мне скармливают очередное пирожное и, убедившись, что я готов к поглощению не только пищи, но и информации, вещают далее:
— А второй тип, как ты понимаешь — это те, кто чудеса не только понимает и принимает, но еще и сам участвует в их создании!
— То есть, это как раз те чудесные существа, которые встречаются на нашем жизненном пути?
— Да, и не только они. Точнее, по большому счету, не они.
— В смысле? Ты, по-моему, уже сама запуталась!
— Я не запуталась, вредина. Просто в тебе говорит «несведущий» и это мешает тебе понять мою мысль. Ну, пожалуйста, постарайся выслушать меня внимательно и до конца. По-моему, это важно. Ну, please!..
— Хорошо, уболтала, подлиза. Мои уши превратились в локаторы и улавливают всякое сотрясение воздуха, производимое Вашей персоной… Ухо, ухо, ухо!.. Молчу и слушаю… больно же!
— Так-то. Слушай дальше. Второй тип людей преобладает уже с рождения человечества. Но со временем, по мере того, как человек «взрослеет», число адептов этого течения резко сокращается.
Проблема в том, что очень трудно верить в чудеса, когда реальность топчет тебя своими говнодавами. И не остается ничего иного, как объявлять ей партизанскую войну. И проигрывать, ибо бороться с реальностью трудно, почти невозможно. Но есть способы. Сны и книги! Да, да — именно сны и книги.
Сон, как ты сам знаешь, — осознанный уход от окружающего мира в миры ирреальности. Хоть короткий и непродолжительный, но все же. Лично я думаю, что летаргический сон — просто «совершенный» побег от реальности. Я жутко завидую счастливчикам, которым выпадает этот волшебный орешек — долгий сон. А бессонницу воспринимают как психическое недомогание. Ведь она таким и является, просто «несведущие» дали иное толкование причин. Но дело не в этом, просто сон — это чудеса, происходящие с нами на самом деле. Так же как книги…
— Подожди, ты же говорила, что книги пишут эти… хм, «несведущие».
— Так и есть. Но дело в том, что книга — медаль двусторонняя! Она оказывает на чудеса как отрицательное, так и благотворное влияние. Зависит от того, кто её читает и что он хочет там найти. Книга может стать как инструкцией по применению, так и по уничтожению чудес.
Что делает с книгами первый вид людей — я говорила. Что же касается вторых, тут все просто, как два плюс два…
Сейчас моден один писатель. Не скажу точно, какова цель его похождений, но для многих — это хороший полигон для испытания чудес.
Вот, например, я недавно встретила одного старинного приятеля, Тёмой зовут. Мы с ним вместе ездили в Афины и Венецию, на фестиваль. Так вот, Тёма торчал на маленькой улочке… и ждал трамвай. Но дело в том, что трамваи там не ходят, там «ветку» для них еще лет триста не проведут. А причиной такого поведения Артёма являлась вера в чудо.
И знаешь, мне не захотелось его успокаивать и тихонько набирать на «мобиле» номер «дурки». Я за него рада. Хотя, по-моему, это уже и в самом деле граничит с шизой. Не надо ловить чудеса, ползать по антресолям в поисках домового и все такое. Если ты подсознательно или сознательно готов встретить чудо, то оно само на тебя наткнется.
И не важно — пройдет ли оно мимо, заставив до конца жизни томиться в ожидании повторения. Или же закрутит в своих цепких объятьях и не отпустит до скончания времен. А может, ты просто его и не заметишь. Так тоже бывает.
Но некоторые люди не нуждаются, по большому счету, в вещественных доказательствах чуда. Им достаточно просто верить.
— Слушай, а к чему ты это всё ведешь? Что-то я не очень улавливаю связь между чудесами и смертью.
— Дело в том, что как мне думается, второй тип людей после смерти не умирает!
— Блин, тоже мне писательница и журналист во втором поколении! Говоришь масло — масленое… Ай, ухо!!!
— Молчи уж и слушай. Те, кому чудес не перепало в жизни, отрываются по полной программе в своей личной посмертной «Шамбале» или же «Внутренней Монголии». Называй, как хочешь. Только для них чудеса после смерти не заканчиваются, а продолжаются! Вот такое вот Дао в словах, мыслях и во всем прочем!
— А разве тебе не хватает чудес сейчас? Они вообще, как ты сама выражёвываешься, с тобой случались?
— Да. Каждый день. Началось все…
С чего началось её знакомство с чудесами, и какими они были — не столь важно. Могу сказать лишь одно — имя им Легион. Всё потому, что она просто ценила жизнь, во всех её проявлениях. И немного «заразила» чудесами, а точнее, подарила умение иначе смотреть на Мир вокруг нас.
Я верю, что приятное общение Инги с чудесами не прекратилось. Ведь она в них верила, или им верила — не столь принципиально. Главное, что в ночном небе Москвы, в перестуке трамвайных рельс Нижнего Новгорода и во многих других городах, которые по сути один Город, я иногда встречаю её тень или слышу тихий смех. А в те дни, когда Санкт-Петербург радует своих жителей и гостей солнечной погодой, у меня возникает ощущение, что она рядом. Разве это не повод, хоть на мгновение поверить в чудеса и прорваться сквозь «грань», отделяющую всех нас от Города. От чудес, как они есть.
ПРАВО ПЕРВОРОДСТВА
Генри Лайон ОЛДИ, Андрей Валентинов
1. АРТУР ЧИСОЕВ
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
— Зачем вы сдали кровь?
Чисоев не ответил. Он стоял спиной к главврачу, намертво впечатав в пол обе ступни в дорогих, сшитых под заказ туфлях. Врос в затертый линолеум, сделавшись частью скудного интерьера больницы — массивным, старомодным шкафом, который для смеху облачили в белый халат. Взгляд двух замочных скважин уперся в матовое стекло дверей, отсекавших путь в отделение нейрохирургии.
— Артур Рустамович…
Шевельнувшись, шкаф превратился в человека. Медленно, всем телом, развернулся, словно вместо шеи у него был бетонный надолб. Главврач едва не попятился. Лицо у Артура Чисоева было серым, как застиранная до дыр простыня.
— Что?
— Зачем вы сдали кровь?
— Что?
Артур моргнул. Раз, другой. Густые, сросшиеся на переносице брови собрались грозовой тучей. На лбу обозначились злые, резкие складки. Дрогнули губы:
— Сказали: нужно. Я и сдал.
Он внезапно пошатнулся. Ухватился за стену, чтобы не упасть.
— Вы с ума сошли, Артур Рустамович! Ну, прямо как дитя малое…
Стараясь говорить успокаивающим, мягким тоном, главврач шагнул ближе. Подхватил Чисоева под локоть, аккуратно, но решительно отлепил крупного мужчину от стены. Увлек за собой, придерживая на ходу — ноги Артура слушались плохо.
— Мне что, учить вас надо? Дали бы денег…
— Сказали, нужна кровь…
Артур еле ворочал языком.
— Да я вас умоляю! Есть у нас кровь, есть!
— Сказали, надо…
— Мало ли что вам сказали? Уж для вашей супруги точно нашлась бы. И группа, и резус, можете быть уверены. А если, извините, вам так приспичило… Ну, вышли бы на улицу, достали сто баксов, кликнули добровольцев. Тут бы очередь выстроилась! Теперь отпаивай вас… Детский сад, штаны на лямках!
На воспитанника детского сада Артур Чисоев походил мало. Но сейчас ему было стыдно, как ребенку. Артур привык держать удар. Валить, ломать, класть на лопатки — привык. В любом смысле. И вот — пожилой, хрупкий главврач тащит его на своем горбу. В глазах темнеет, колени ватные, подгибаются, как после «мельницы», когда тебя с размаху воткнули башкой в ковер… Действительно, какого хрена он поперся сдавать кровь?! Узкий бокс в отделении переливания походил на гроб. Старый, выщербленный кафель. Тусклый блеск инструментов. Жесткая кушетка застелена сине-зеленой клеенкой. Мертвенный свет люминесцентных ламп под потолком, казалось, источал резкий запах хлорки. «Вы знаете, какая у вас группа? Резус? Садитесь сюда. Поработайте кулаком…» Врачиха — пересушенная вобла. Амбал-медбрат. Второй тяж, привычно оценил Чисоев. На морде — трехдневная щетина, взгляд оловянный. И повадка знакомая. Бывший вольник? С таким пришлось бы повозиться, хоть на ковре, хоть где…
Выходя из кабинета, он чувствовал себя нормально. Легкая слабость. Чуть кружилась голова. И вдруг накрыло, словно заморыша-студента. От духоты, насквозь пропитанной миазмами страдающих тел. От вездесущей хлорки. От запахов пищеблока: кислый борщ, паровые тефтели. Тефтели, вспомнил Артур. Дурацкое слово; детская обида. Его едва не вывернуло наизнанку. Вспомнился знакомый с юных лет запах спортивной раздевалки: настоящий, мужской. Прав главврач, кругом прав: какого хрена?! Дал бы денег…
«Вика, — вспомнил он. — Там, за дверями, Вика. Мне сказали: нужна кровь.»
Больной, шепнули ему из темноты.
«Я — здоровый».
Больной. На всю голову.
«Мне сказали. Я пошел и сдал. Все».
Ну и кретин.
«Я не думал. Я делал».
— А зря, Артур Рустамович, — ворчливо заявил главврач. — Следовало бы иногда думать. Вы и бизнес свой тоже так ведете? Ни за что не поверю!
Оказывается, он говорил вслух. Плевать. Не важно.
— Куда мы идем?
— Ко мне в кабинет. Буду вас отпаивать коньяком. По-хорошему вам бы сейчас красного винца. «Кагора», триста граммулек. Извините, «Кагора» у меня нет. А тот, что в магазине — отрава. Примете «Арарата»…
— Не надо меня лечить. Я здоров…
— Не спорьте с врачом! Я ведь не учу вас, как зарабатывать деньги. Нам сюда, налево. Осторожней, тут ступенечки. Вот так…
В кабинете, где на дверях красовалась табличка «Ремизов С. С.», главврач первым делом распахнул окно. Ветер, только и дожидавшийся этого, мигом ворвался внутрь, принеся с собой аромат жасмина и отцветающей сирени. Взъерошил кипу бумаг на столе и умчался прочь. Чисоева главврач усадил в кресло у окна — дышать, приходить в чувство — а сам сунулся в тумбу стола. Скрипнула дверца; в тумбе звякнуло.
— Мне нужно быть там.
— Не нужно.
— Нужно, Степан Самойлович. Рядом…
— Вот же вы человек упрямый!
Ремизов выставил на стол бутылку «Арарата отборного» и два пузатых бокала.
— Успеете на дежурство. Операция — дело долгое. Если вдруг закончат раньше, мне первому сообщат. Но это вряд ли. Нечего вам зря нервы трепать. Поверьте, Виктории Сергеевне ваш сердечный приступ ничем не поможет.
— Почему так долго? Я уже три часа жду…
— Ну, батенька! Быстро только кошки родят. Это вам не аппендикс, извините, удалить. Да вы не сомневайтесь, профессор Кличевский — мировое светило. Бригада у него…
— Знаю, — угрюмо кивнул Чисоев.
— А раз знаете, нечего изводить себя понапрасну. Сейчас наше дело — ждать.
Поделиться книгой: