Кто-то умер от любви

Было примерно часа три, когда я вернулся на почту после обеденного перерыва вместе с Комаром: вообще-то его звали Морис, но все дразнили его Комаром за суетливость — ни минуты не мог усидеть на месте. Первое, что я увидел, была ее рука, державшая конверт. Я и на руку-то не сразу обратил внимание, мой взгляд был прикован к этому конверту с адресом, написанным таким знакомым почерком. Не знаю, сколько томительных секунд прошло, прежде чем я поднял наконец глаза.

Я знал, какая сцена разыграется сейчас между нами, и не хотел этого. Я не был готов увидеться с ней, не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы продолжать после этой встречи свою новую жизнь как ни в чем не бывало. Она улыбалась мне. Потом, наверно, прочла на моем лице смятение и недовольство. Может, я даже покривился. Во всяком случае, ее улыбка быстро погасла.

— Здравствуй, Луи.

— Здравствуй.

— Вот здорово, что мы здесь встретились. Бывают же такие случайности!

— Верно.

— Как поживаешь?

— Хорошо.

На большее меня не хватило. Не мог я завести с ней разговор прямо с места в карьер, словно мы только вчера расстались. Она это почувствовала; вдобавок люди, стоявшие за ней в очереди, уже начали нервничать. Она торопливо попрощалась и ушла. Я был потрясен до глубины души. Вот и конец — конец моему спокойствию, достигнутому с великим трудом, каждодневными усилиями. Теперь можно окончательно похоронить все воспоминания. Я думал о ней с ненавистью: зачем она ворвалась в мою жизнь так неожиданно, так бесцеремонно?! Нет, я должен найти в себе силы противостоять этому вторжению. Я не позволю ей снова отравить мне существование. Она уехала из деревни, даже не попрощавшись со мной, и за все три года ни разу не дала о себе знать. У нее теперь своя жизнь, у меня своя. И я не буду думать о ней — ведь еще несколько минут назад мне это отлично удавалось. Ну пришла и пришла, это ровно ничего не меняет.

Вечером у меня было свидание с Жоэль, моей тогдашней подружкой. Я твердил себе: это ровно ничего не меняет! — и все же порвал с ней. Тщетно я убеждал себя, что этот разрыв не имеет ничего общего с появлением Анни и я уже несколько месяцев понимал, что эта девушка мне не подходит, — может, так оно и было, но прежде-то я не помышлял о расставании.

И случилось то, что должно было случиться: я начал ее ждать. Не девушку, которая мне подходит. Нет, конечно. Я начал ждать Анни. Раньше у меня была привычка разглядывать очередь в поисках ее лица, теперь же я смотрел только на письма и посылки, которые чьи-то руки протягивали мне в окошечко, — хотелось сберечь в памяти обстоятельства ее появления. Но Анни, как всегда, пришла в тот момент, когда я меньше всего был готов к этому.

Прошла неделя, и настал тот знаменательный день 4 октября 1943 года, когда я опять увидел ее — она ждала меня на улице, прислонившись к стене у двери почты.

Вот так мы и встретились вновь; так пошли к ней домой, где она угостила меня цикорием и оставила ненадолго, чтобы вернуть ключи от магазина; я потом проводил ее до городских бань и ждал в кафе напротив; мы посидели в ресторане за чудесным ужином — грустным, но чудесным — и шли теперь по мостовой в этой приятной и смешной позе, когда мои руки, сомкнутые за спиной, под ее ягодицами, испытывали небывалое блаженство.

Внезапно раздался шум, вырвавший меня из сладкой задумчивости: это был мерный, грозный топот сапог и лающие немецкие голоса; Анни тоже услышала их и крепче прижалась ко мне. Я замер посреди темной мостовой, выбрав такое место, где отблески уличного фонаря не могли выдать нашего присутствия. Теперь осталось только переждать. Я чувствовал, как Анни все сильнее вжимается лицом в мою спину, и думал, что это от страха, но нет — у нее начался приступ астмы, с которым она не могла совладать. Ее судорожный кашель взорвал ночную тишину. В ответ раздались отрывистые команды и лязг оружия; солдаты осветили нас фонарями и загребли.

Проверив документы, они отвели нас в участок и посадили в „обезьянник“. Другие задержанные находились в одном помещении с охраной, им разрешалось даже играть в карты, в ожидании пяти часов утра. Но поскольку я нес Анни на спине, когда нас обнаружили, офицеры сочли это дерзким вызовом немецкому порядку, а не просто нарушением комендантского часа. Я не стал спорить, разумней было уступить и не раздражать их; счастье еще, что они не догадались осмотреть мои подметки.

Наши камеры — женская и мужская — были рядом. Все как в нашей школе, да и способы общения остались прежние. Мы с Анни сидели по разные стороны одной и той же стены, и она убеждала меня, что риска никакого нет, такое уже случалось с ее друзьями, и всех благополучно выпустили. Ее голос звучал так мягко, так ободряюще. Я не стал ее пугать. Не сказал, что ее друзьям просто-напросто повезло: значит, в ночь их ареста перед немцами никто не провинился всерьез. Иначе они так легко не отделались бы, их могли запросто, в те же пять часов утра, расстрелять как заложников. И уж конечно, не стоило говорить ей, что репрессии, которых избежали ее друзья, сегодня могут обрушиться на нас.

— Луи!

— Да?

— Я ведь не случайно пришла тогда к тебе на почту.

Вот оно как! Видимо, наш поток откровений еще не иссяк.

— Я знала, что ты там работаешь. Я ведь еще раз съездила в деревню, чтобы повидаться с тобой, и твоя мать все мне рассказала. И еще я хотела посмотреть на отца. Только издали. Странное дело: на всех, кого я люблю, мне теперь приходится смотреть издали. Вот я и решила взглянуть на тебя вблизи. А отец, как мне показалось, стал ниже ростом, ссохся. Надеюсь, это потому, что он одинок, а не потому, что постарел. Я не стала подходить к нему — моя тогдашняя жизнь была очень скверной, похвастаться нечем. Но теперь совсем другое дело, правда? Луи, ты меня слышишь?

— Да.

— Мы ведь вернемся в деревню вместе?

— Конечно.

— И ты поможешь мне забрать Луизу.

— Как только выйдем отсюда.

— Нет, не так, не сразу. Я хочу, чтобы все было по-человечески — и с Луизой, и с тобой тоже.

— Что же ты хочешь?

— Мы… Ты помнишь, как мы играли в точки-тире?

И я услышал, как она шепчет — еле слышно, стараясь не разбудить охранников, символы азбуки Морзе, к которым мы прибегали в детстве, чтобы нас никто не понял:

ТИРЕ-ТОЧКА-ТОЧКА-ТОЧКА (Б)

ТОЧКА-ТИРЕ-ТОЧКА (Р)

ТОЧКА-ТИРЕ (А)

ТИРЕ-ТОЧКА-ТИРЕ-ТОЧКА (К)

Ну вот мы и подошли к главной теме, к ее красавчику-солдату. Видит бог, я не хотел заводить этот разговор, но нельзя же было избегать его до бесконечности. Ладно… Теперь я хотя бы мог оценить деликатность, с которой она сообщила мне о своем браке.

— Почему же он не помог тебе забрать дочь?

— Кто „он“?

— Твой муж.

— Какой еще муж?

— Разве ты не замужем?

— Да говорю же тебе, что нет.

У меня даже дыхание перехватило. Я был настолько убежден в обратном… А как же обручальное кольцо?

— Но ведь это мамино! Я тебе рассказывала, что папа бросил его мне в лицо, когда мы получили бандероль. Твою бандероль. С тех пор я его и ношу.

Я чувствовал себя полным дураком, но каким счастливым дураком!

— Значит… Значит, у тебя никого нет?

Я хорошо помню, какое долгое молчание последовало за моим вопросом; мне показалось, что она снова хочет ответить мне нашим детским шифром, но нет.

— Я любила одного человека, но теперь с этим кончено.

И тут я услышал ее рыдания. Что было делать? Я молчал, не в силах оправиться от изумления. Итак, с красавцем-солдатом все кончено.

— Не плачь, Анни.

— Ты согласен, Луи, что в жизни человека есть прошлое, которое имеет значение, и другое, которое не считается?

— Конечно, согласен.

Она явно ждала не такого ответа. И продолжала плакать. Я думал, это из-за красавца-солдата, а она плакала из-за моего молчания.

Потом она пробормотала сквозь слезы:

— Ты, значит, не хочешь?

И только тут до меня наконец дошло то, что я отказывался понимать именно потому, что слишком сильно этого желал. И я прошептал — так робко, словно отвечал на вопрос священника:

ТИРЕ-ТОЧКА-ТИРЕ

ТОЧКА-ТИРЕ

Нужно ли переводить это короткое слово — ДА?»

* * *

Это случилось, когда мне исполнилось двенадцать лет. Она была на два года младше — на два года без нескольких дней… В тот год центром вселенной были мы с Анни. Вокруг происходило много разных событий, но мне все было глубоко безразлично. В Германии Гитлер стал рейхсканцлером, а нацистская партия — единственной политической партией. Брехт и Эйнштейн эмигрировали из страны, где уже строился Дахау. Ох уж эта наивная детская убежденность, что от Истории можно спрятаться!

Речь шла о 1933 годе, я это проверила.

Если Луи было тогда 12 лет, значит, сейчас ему около пятидесяти четырех.

Видимо, его в самом деле звали Луи, а ее — Анни; этот человек не лгал, он всего лишь скрывал часть правды — ту часть, которая могла причинить боль.

Итак, нужно искать некоего Луи пятидесяти четырех лет; это уже кое-что, хотя с такой малостью далеко не уйдешь.

Единственным разумным вариантом я считала поиски деревни Н. Интуиция подсказывала мне, что и эта буква не взята с потолка, но бессмысленно ломать голову, если не знаешь больше ничего.

Там кто-нибудь наверняка назвал бы мне имя местного врача или хозяйки галантерейной лавки тех лет, а если и не назвал бы, то всегда можно обратиться в мэрию. Я просмотрю книгу актов гражданского состояния, найду нужное имя и запросто доберусь до этого Луи. И уж тогда вытрясу из него все, что он знает, — пусть расскажет мне свою историю, глядя в глаза; посмотрим, так ли она правдоподобна.

Прошло около двух недель, и я снова убедилась, что не все в этом доме идет гладко. На этот раз я увидела во дворе машину хозяина. Обычно он уезжал в редакцию до моего прихода.

Похоже, от деревни Н. до Парижа можно было добраться машиной меньше чем за два часа. Иначе месье М. (неужели — мой отец?) не мотался бы ежедневно из дома на работу и обратно. Далековато, конечно, но вполне реально.

…Жак остался в «Лескалье». Чтобы содержать в порядке дом, пока мы не вернемся, — так она мне объяснила. Из-за хромоты его не призвали в армию. Раз в неделю он приезжал в город (или, по его выражению, «на север»), чтобы сообщить мне новости о родителях, но я никогда его не видела, только слышала его голос внизу.

Принимая во внимание этот оборот — «на север», — можно было исключить район к северу от Парижа и сосредоточить поиски на юге, востоке и западе от города.

Если я там ничего не найду, тогда придется искать на севере.

И еще вполне возможно, что Жак, усердный трудяга Жак, по-прежнему живет на вилле, надеясь на возвращение хозяев. Вот кто поможет мне найти Луи. И даст другие недостающие сведения.

Я купила в магазине дорожную карту и очертила на ней полукруг к югу от Парижа, на расстоянии примерно двух часов езды. Увы, сектор поисков оказался довольно-таки широким.

Вечер за вечером я ломала глаза, изучая карту при слабеньком свете прикроватной лампочки; деревень с названиями на «Н» было пруд пруди, понадобится много месяцев, чтобы все их объездить. Я уныло взглянула на свою лампу. Перед той первой ночью, которую Никола провел у меня, я ввинтила в цоколь более слабую, более «романтичную» лампочку. Лучше бы я оставила прежнюю — мощную, матовую, безжалостно выявлявшую все недостатки; может, тогда мы не занялись бы любовью, а мне теперь легче было бы читать эту распроклятую карту с мелкими буковками, скачущими перед глазами. Я посмотрела на свой живот, и мне стало стыдно, как всегда, когда меня одолевали дурные мысли: прости, маленький, я счастлива, что ты существуешь!

Внезапно громко заверещал дверной звонок.

Никола? А кстати, его имя тоже начинается с буквы Н.

— Камилла, открывай, мы пришли! У нас полно всяких вкусностей… И выпивки!

Это явились мои подруги: очень похоже на них — свалиться как снег на голову. Я еще не сообщила им главную новость — боялась, что не хватит сил отстаивать свое решение. Но теперь, когда оно было окончательно принято и когда Никола сказал все, что о нем думал, я могла рассказать и им тоже. Очень хорошо, что они пришли. Вот как раз и поговорим; они, конечно, будут ругать меня за то, что я пустилась в эту авантюру одна, но не пощадят и Никола, а мне будет приятно слушать, как они его поносят.

Подружки чуть с ума не сошли от радости: «Ну, наконец-то! Мы тебя не оставим! Мы тебе поможем! А имя ты уже выбрала?» В шесть рук они восторженно оглаживали мой живот. Подружки мои дорогие… вы самое лучшее, что есть у меня в жизни.

Из нас четверых двое шампанского не пили — я по понятной причине, а Шарлотте оно просто не нравилось. «Нет, единственное, что я люблю в Шампани, это деревянные церкви».

— Деревянные… что???

— Деревянные церкви. Построенные целиком из дерева. Они чудесные, от них веет теплом и уютом, прямо как от швейцарских шале. Такие есть только в Шампани, да и то не больше десятка.

Ай да Шарлотта, вечно она выдаст какую-нибудь сногсшибательную информацию!

…Мне было хорошо, я с удовольствием вдыхал запах дерева, свойственный этой церкви.

Господи боже, ну конечно! Вот она, главная зацепка, которой мне не хватало!

Деревня Н. находится в Шампани. На юго-востоке от Парижа. И меньше чем в двух часах езды на машине.

Шарлотта так никогда и не узнала, что она для меня сделала. И пока мои девушки с упоением перемывали кости «этому гаду Никола», я смотрела на них с восторгом. Теперь Луи от меня не уйти.